𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 7
Я стояла перед пассажирской, справа от водительского места, дверью чёрного фургона, и на секунду, всего на долю секунды, меня охватила странная робость. Этот автомобиль казался мне чем-то монолитным, неприступным, частью Альберта, его панцирем. Войти внутрь означало пересечь невидимую границу, попасть в его самое личное пространство, скрытое от посторонних глаз.
Альберт, обойдя капот, галантно распахнул передо мной дверь. Из салона пахнуло не бензином и грязью, как я ожидала, а старой кожей и лесом.
— Прошу, – он сделал приглашающий жест рукой.
Я забралась на высокое сиденье. Внутри было на удивление чисто, я бы даже сказала стерильно. Никаких обёрток от еды, пустых стаканчиков или пыли на приборной панели. Всё было черным, надраенным до блеска. Альберт захлопнул за мной дверь. Звук был глухим и тяжёлым, отсекающим внешний мир окончательно. Через лобовое стекло я видела, как он обходит машину, а его длинный плащ развевался на ветру. В свете фонарей его белое лицо на мгновение показалась мне черепом, но я моргнула, и наваждение исчезло.
Он сел за руль, и кабина сразу стала тесной. Его присутствие заполнило всё свободное пространство.
— Ну что ж, – произнёс он, вставляя ключ в замок зажигания. Двигатель ожил с низким, утробным рыком, от которого завибрировал пол под моими ногами. — Поехали?
Он выжал сцепление и плавно тронулся с места, выезжая с территории парка на тёмную дорогу. Я заметила это почти сразу. Альберт нервничал. Это было странно. Человек, который только что хладнокровно прошёл через зеркальный лабиринт и читал мораль о силе духа, теперь вёл себя как подросток на первом свидании. Его пальцы в перчатках слишком сильно сжимали руль, до скрипа кожи. Он то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, потом на меня, потом снова на дорогу. Его движения были чуть более резкими, чем обычно.
Он поправил манжету, потом дёрнул плечом, словно кофта стала ему тесна. В замкнутом пространстве кабины его напряжение было почти осязаемым, оно передавалось мне, заставляя ёрзать на сиденье.
— Вы в порядке, Альберт? – спросила я, поворачиваясь к нему. — Вы выглядите... напряжённым.
Он коротко, нервно рассмеялся.
— Прошу прощения, Селина. Это так заметно? – он вздохнул, не отрывая взгляда от дороги. — Просто... признаться честно, я немного отвык от такой близкой компании.
— От компании? – переспросила я.
— В этой машине, – пояснил он, постукивая пальцем по рулю. — Это моё убежище. Моя крепость. Здесь редко бывают гости. На самом деле, – он сделал паузу, словно подбирая слова, — здесь практически никто не ездил уже очень давно. Кроме моей жены.
Слова упали в тишину салона, как тяжёлые камни.
Жена.
Меня словно окатили ледяной водой. Внутри что-то оборвалось и ухнуло вниз, в желудок.
Жена. Ну конечно. Какой же я была идиоткой. Почему я вообще решила, что он одинок? Только потому, что он странный? Только потому, что он носит грим и цилиндр? Альберт был взрослым мужчиной, ему было около сорока. У него был глубокий голос, красивые руки, харизма, которая могла свести с ума. Разумеется, у него была женщина. Возможно, дети. Возможно, целый дом, полный нормальной, скучной жизни, куда он возвращается, снимая свой образ фокусника.
Мысль о том, что где-то есть женщина, которая знает его настоящее лицо, которая гладит его рубашки и ждёт его к ужину, отозвалась во мне острой, ядовитой болью. Это была ревность. Чистая, иррациональная ревность. Я почувствовала себя глупой девочкой, которая придумала себе сказку о загадочном одиноком принце, а на деле оказалась просто случайной пассажиркой женатого мужчины.
Я отвернулась к окну, кусая губу, чтобы скрыть разочарование.
— Оу, – выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Я не знала, что вы женаты. Это... здорово.
Альберт, должно быть, почувствовал перемену в моём настроении. Или, возможно, он был более проницательным, чем я думала. Он бросил на меня быстрый взгляд, и уголок его рта дёрнулся.
— Бывшей жены, Селина, – произнёс он с нажимом. — Это важное уточнение.
Я замерла. Медленно повернула голову обратно к нему.
— Бывшей?
— Да, – он скривился, и его лицо на мгновение стало хищным. — Мы были женаты пару лет. Это было ещё в Денвере. До того, как я переехал сюда искать покоя. Ошибка молодости, скажем так. Или ошибка веры в людей.
Его пальцы снова сжались на руле.
— Знаешь, как это бывает в плохих анекдотах? – спросил он горько. — Муж возвращается домой пораньше, чтобы сделать сюрприз, а сюрприз делают ему. Классика жанра. Сантехник. Настоящий, чёрт возьми, сантехник по вызову. С поясом для инструментов и грязными ботинками.
Он фыркнул, но в этом звуке не было веселья.
— Это было так банально, Селина. Так пошло. Я мог бы простить, если бы это был какой-нибудь поэт или учёный. Но сантехник? Это было оскорблением моего вкуса.
Я слушала, затаив дыхание.
— И что... что вы сделали? – прошептала я.
Альберт помолчал секунду. Фонарный столб осветил его профиль, выхватив жёсткую линию челюсти.
— Я едва не убил их, – сказал он просто. Спокойно. Будто говорил о том, что едва не забыл купить молоко. — В тот момент, когда я их увидел... Я почувствовал такую ярость. Тьма накрыла меня. Я был готов разорвать их на куски голыми руками. Клянусь, я уже потянулся за молотком, который этот идиот оставил на полу.
Моё сердце забилось быстрее. От страха? Нет. От его откровенности. От той страсти, которая клокотала в его голосе.
— Но? – подтолкнула я.
— Но я остановился, – он разжал пальцы на руле. — Я понял, что они того не стоят. Я не собирался марать руки о такую грязь и садиться в тюрьму из-за двух ничтожеств. Я просто вышвырнул её из дома. В том, в чём она была. И подал на развод на следующий же день.
— Мне жаль, – сказала я, но это была ложь.
Мне не было жаль.
Меня накрыло облегчение. Такое сильное, что у меня чуть не закружилась голова. Меня словно вытащили из-под воды. Он был свободен. Он не принадлежал никому. Никакой жены, ждущей его с ужином. Только прошлое, которое он презирал.
— Не стоит, – отмахнулся он. — Это был урок. Люди предают. Иллюзии разбиваются. Поэтому я теперь предпочитаю создавать иллюзии сам. Ими проще управлять.
В кабине повисла тишина. Но теперь она не была напряжённой. Моё облегчение, смешавшись с его исповедью, создало новую атмосферу – атмосферу доверия. Мы были двумя одиночками, которых побили жизнь и люди.
Чтобы заполнить паузу, Альберт потянулся к магнитоле. Это была старая, но качественная система.
— Надеюсь, ты не против музыки? – спросил он. — Тишина иногда бывает слишком громкой.
— Не против, – ответила я, устраиваясь поудобнее на кожаном сиденье.
Он нажал кнопку. Салон наполнился звуком.
Первые ноты трубы Chet Baker в композиции «Everything Happens to Me» поплыли по кабине, мягкие, меланхоличные, обволакивающие. Голос Бейкера, ломкий и нежный, пел о неудачах и любви.
I make a date for golf, and you can bet your life it rains...
Я удивилась. Я ожидала чего-то другого. Может, классической музыки или мрачной оперы. Но джаз? Старый, добрый, грустный джаз? Альберт вёл машину плавно, словно плыл по течению этой музыки. Напряжение окончательно ушло из его плеч.
Следующей зазвучала Branford Marsalis Quartet – «Mo' Better Blues». Саксофон вступил в диалог с трубой, создавая ритм ночного города. Это была музыка для тех, кто не спит, кто смотрит на дождь за окном и пьёт виски. Изысканная, глубокая.
Я украдкой посмотрела на Альберта. Он слегка качал головой в такт, его пальцы отбивали ритм на руле.
— У вас хороший вкус, – сказала я. — Не думала, что вы слушаете такое.
— А что ты думала я слушаю? – он улыбнулся, не поворачивая головы. — Звуки органа из склепа?
— Ну... может быть, – я хихикнула.
— Джаз – это магия, Селина, – сказал он серьёзно. — Это импровизация. Хаос, который становится гармонией. Это очень похоже на жизнь. Или на хороший фокус.
Сменился трек. Женский голос, тёплый и тягучий, заполнил пространство. Marta Gomez – «The Circle». Гитарные переборы, мягкая перкуссия. Это было похоже на колыбельную для взрослых. Я закрыла глаза на секунду, позволяя музыке омыть меня. Я чувствовала себя в безопасности. Здесь, в этом чёрном фургоне, который снаружи выглядел как угроза, внутри было теплее и уютнее, чем в моём собственном доме. Потом зазвучал Willie Nelson – «Summertime». Альберт начал тихо подпевать.
Я открыла глаза и уставилась на него. У него был приятный голос – низкий баритон, который попадал в ноты идеально. Он не пел громко, скорее мурлыкал себе под нос, но в этом было столько души.
One of these mornings / You're gonna rise up singing...
Я смотрела на его профиль. На то, как свет уличных фонарей скользит по его лицу и рукам. Без цилиндра его волосы были слегка растрёпаны, что делало его более человечным.
Он заметил мой взгляд.
— Что? – спросил он с лёгкой усмешкой в голосе. — Я фальшивлю?
— Нет, – честно ответила я. — Наоборот. У вас красивый голос. Просто... это так странно. Вы – загадка, завернутая в тайну, внутри фургона, поющий Вилли Нельсона.
— Я полон сюрпризов, – он подмигнул мне (я поняла это по движению его бровей над очками).
Заиграла Wilco – «More Like the Moon». Меланхоличная, гипнотическая мелодия.
I want to be more like the moon...
Я окончательно расслабилась. Откинула голову на подголовник и просто любовалась им. Тем, как уверенно он ведёт машину. Тем, как его широкие ладони лежат на руле. Тем, как он поджимает губы, пропевая слова песни. В этот момент я поняла, что пропала. Все предупреждения шерифа, все здравые мысли о том, что нельзя садиться в машину к незнакомцам, всё это испарилось. Меня тянуло к нему. К его тьме, к его музыке, к его сломанной жизни, которая так резонировала с моей.
Мы проезжали мимо знакомых улиц, мимо домов, где горел свет в окнах, где жили «нормальные» люди. И я думала: пусть. Пусть они живут там. А я хочу быть здесь. В этом странном ковчеге, плывущем сквозь вечер под звуки джаза.
Альберт, казалось, тоже это чувствовал. Он перестал нервничать. Его поза стала вальяжной. Он вёл машину одной рукой, второй иногда дирижируя невидимым оркестром.
— Мы почти приехали, – сказал он, когда мы свернули на мою улицу. В его голосе прозвучало сожаление.
— Жаль, – вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.
Он посмотрел на меня, и на этот раз долго, отрываясь от дороги.
— Мне тоже, Селина. Мне тоже.
Фургон мягко затормозил у бордюра перед моим домом. Дом был тёмным. Мать, видимо, уже спала, особо не заботясь о том, где находится её дочь. Музыка стихла, когда он заглушил мотор. Но мы не двигались. Мы сидели в тишине, глядя друг на друга.
— Спасибо, – сказала я. — За всё.
— Не благодари меня за то, что я был человеком, – ответил он.
Он вдруг потянулся ко мне. Я замерла, сердце забилось в горле. В голове пронеслось тысячу вариантов того, что тот собирался сделать, но... Он протянул руку к бардачку передо мной, открыл его и достал оттуда что-то маленькое. Это был чёрный воздушный шарик. Сдутый. Просто кусочек латекса.
— Держи, – он вложил его мне в ладонь. — Это не надутый. На память. О том, что тьма может быть маленькой и помещаться в кармане. И о том, что её не нужно бояться.
Я сжала резинку в руке. Это был странный подарок. Но от него это казалось драгоценностью.
— Спокойной ночи, Альберт, – прошептала я.
— Добрых снов, Селина. Пусть тебе не снятся зеркала.
Я вышла из машины, чувствуя, как ночной холод обжигает кожу после тепла салона. Я не пошла к дому сразу. Я стояла на дорожке и смотрела, как чёрный фургон отъезжает, растворяясь в темноте улицы, унося с собой запах леса и звуки джаза. И только когда красные огни скрылись за поворотом, я поняла, что улыбаюсь. Улыбаюсь, как дурочка. Я вошла в дом, сжимая в кулаке чёрный шарик, и впервые за долгое время этот дом не показался мне тюрьмой. Потому что теперь у меня был ключ к выходу. И у этого ключа было имя. Альберт. Но конечно же я не задумалась ни на минуту, откуда он мог знать адрес моего дома. Мне было так хорошо в его присутствии, что никаких других мыслей в голове просто не осталось, а интуиция замолчала.
***
Утро, которое должно было начаться с воспоминаний о джазе и ощущении безопасности в кабине чёрного фургона, началось с запаха табака. Едкого, тяжёлого запаха дешёвых ментоловых сигарет, который просачивался под дверь моей комнаты, словно ядовитый газ. Я открыла глаза, и первым, что я увидела, был сдутый чёрный шарик, лежащий на тумбочке рядом с розой. В утреннем свете он выглядел как маленькая сморщенная клякса, но для меня он был драгоценностью. Я коснулась его пальцем, вспоминая тепло руки Альберта, его голос, напевающий Summertime. Это воспоминание было моим щитом. Броней, которую я надела на себя, прежде чем встать с постели.
В доме было тихо, но это была не мирная тишина. Это было затишье перед бурей. Я слышала, как на первом этаже скрипнула половица. Мать не спала. Я натянула джинсы и ту же футболку, что и позавчера, и вышла в коридор. Желудок сводило от голода; вчерашняя кола была моим единственным ужином. Надежда проскользнуть на кухню незамеченной, схватить тост и исчезнуть, умерла, как только я спустилась по лестнице.
Мама сидела за кухонным столом, как в засаде. На ней был тот же засаленный халат, распахнувшийся на груди, открывая бледную, дряблую кожу. Волосы, спутанные и жирные, торчали в разные стороны. Перед ней стояла пепельница, полная окурков – она курила уже давно, может быть, час или два. В руке дымилась очередная сигарета, а рядом стояла кружка с чем-то тёмным. По запаху я поняла, что это не просто кофе, а кофе, щедро сдобренный виски.
Как только я вошла, она подняла голову. Её глаза были красными, опухшими, но взгляд... Взгляд был абсолютно ясным и злым. В нём не было того пьяного тумана, к которому я привыкла. Там была холодная, расчётливая ненависть.
— Доброе утро, принцесса, – проскрипела она. Голос был хриплым, прокуренным. — Я смотрю, ты выспалась. Сладко спалось после ночных покатушек?
Я замерла у холодильника, не успев открыть дверцу. Спина напряглась.
— О чём ты? – спросила я, не оборачиваясь, делая вид, что меня больше интересует содержимое полок.
— Не прикидывайся идиоткой, Селина! – она ударила ладонью по столу. Звук был резким, как выстрел. — Я видела. Вчера ночью. Я проснулась от света фар.
Я медленно закрыла холодильник и повернулась к ней.
— И что?
— И что?! – она издала лающий, истеричный смешок. — Ты спрашиваешь «и что»? К дому подъезжает какой-то жуткий чёрный фургон. Из него вылезает моя дочь. И за рулём там явно не бывший школьный приятель.
Она затянулась сигаретой, прищурив глаза. Дым струйкой вырвался из её ноздрей, делая её похожей на дракона.
— Кто это был, Селина? Тот мужчина? Я видела силуэт. Это взрослый мужик. Что ты делала в его машине ночью?
В её голосе не было страха за меня. Если бы она спросила: «Ты в порядке? Он тебя не обидел? Это опасно, в городе орудует убийца!», я бы, может быть, даже почувствовала укол совести. Но в её тоне сквозило другое. Брезгливость. Осуждение.
— Он подвёз меня домой с ярмарки, – ответила я спокойно, скрестив руки на груди. — Я встретила знакомого.
— Знакомого? – она скривила губы. — С каких это пор у тебя такие «знакомые»? Он годится тебе в отцы! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны?
— Как? – я вскинула бровь.
— Как будто ты – дешёвая шалава! – выплюнула она это слово мне в лицо. — Вот как! Подъезжаешь к дому посреди ночи на машине какого-то мужика. Что скажут соседи? Что скажет миссис Крамбл? Они и так шепчутся, что ты вернулась неудачницей, а теперь ты ещё и репутацию шлюхи себе зарабатываешь?
Меня словно ударили. Не физически, но это было больнее. «Шалава». Это слово из уст матери звучало как проклятие. Но вместо того, чтобы расплакаться, как я сделала бы пару лет назад, я почувствовала, как внутри меня поднимается холодная, ледяная ярость. Та самая, которой учил меня Альберт. «Быть выше муравьёв».
— Соседи? – переспросила я. — Тебя волнуют соседи? Серьёзно, мам?
Я сделала шаг к столу, глядя на неё сверху вниз.
— Тебя не волнует, что соседи слышат, как ты блюёшь по ночам от перепоя? Тебя не волнует, что они видят, как ты выносишь мешки пустых бутылок каждое утро? Тебя не волнует, что весь город знает, что Марта Уорд спилась и превратила свой дом в помойку?
Её лицо пошло красными пятнами. Рот открылся, сигарета дрогнула в руке.
— Не смей так со мной разговаривать! – взвизгнула она. — Я твоя мать! Я тебя вырастила!
— Ты меня не растила, – отрезала я. — Ты меня терпела. И сейчас терпишь только потому, что я плачу за еду.
Она попыталась встать, но ноги её подвели, и она тяжело опустилась обратно на стул, расплескав свой «кофе» на клеёнку.
— Ты такая же, как твой отец, – прошипела она, и в её глазах блеснули злые слёзы. — Такая же эгоистка. Думаешь только о себе. Шляешься с мужиками... Ты хоть знаешь его? Ты хоть знаешь, что ему от тебя нужно? Думаешь, он смотрит на твою «богатую душу»? Ему нужно только одно! Задрать тебе юбку в этом фургоне!
— Заткнись! – крикнула я. Моё спокойствие дало трещину. — Не смей судить всех по себе и своим дружкам-алкоголикам! Альберт – джентльмен. Он относится ко мне с уважением. С большим уважением, чем ты когда-либо!
— «Альберт»... – передразнила она мерзким голосом. — Так ты уже и имя его выучила. Джентльмен... Ох, Селина, какая же ты дура. Джентльмены не подбирают малолеток. Ты кончишь плохо. Как в прямом, так и переносном смысле. Ты принесёшь в подоле, и я тебя на порог не пущу! Слышишь? Я не буду нянчить твоих ублюдков!
Это было последней каплей. Разговаривать с ней было бесполезно. Она не слышала меня. Она видела только свою искажённую, пьяную реальность, где все вокруг – враги и предатели, а она – святая мученица.
Я развернулась, схватила со столешницы свою сумку.
— Я ни с кем шашни не кручу, мама, – бросила я ей через плечо, уже стоя в дверях кухни. — В отличие от тебя, которая привела в этот дом столько мужиков, что я сбилась со счёта. И мне плевать. Плевать, что ты думаешь. Плевать, что думают соседи.
— Куда ты пошла?! А ну вернись! Я не закончила! – орала она мне вслед.
— А я закончила! – крикнула я, распахивая входную дверь. — Я иду на работу!
Я вышла на крыльцо и с силой захлопнула дверь. Удар сотряс дом, отрезая вопли матери. Я стояла на улице, тяжело дыша. Руки тряслись. В груди клокотал гнев пополам с обидой. Но странное дело – мне не было больно так, как раньше. Её слова о «шалаве» отскочили от меня, не прилипнув. Потому что я знала правду. Я знала, что было в фургоне. Джаз. Разговоры. И сдутый шарик. Ничего грязного. Ничего пошлого. Только два одиночества, нашедшие друг друга.
Я зашагала по улице, с каждым шагом ускоряясь, словно пытаясь убежать от яда, которым меня только что полили.
«Пусть говорят», – думала я, сжимая кулаки. — «Пусть шепчутся. Миссис Крамбл, мама, Кристи с дружками, все они. Они ничего не знают.»
До закусочной я добралась за двадцать минут, хотя обычно шла полчаса. Я буквально влетела в двери, заставив колокольчик зайтись в истерике. Внутри было тепло и пахло выпечкой. Этот запах мгновенно начал лечить мои нервы. Это был запах нормальности.
Миссис Ривера стояла за стойкой, раскладывая салфетки. Увидев меня, она замерла. Её лицо, обычно озарённое улыбкой при виде меня, стало озабоченным.
— Dios mío, Селина, – сказала она, когда я подошла к стойке, бросая сумку под прилавок. — На тебе лица нет. Ты бледная, как смерть, а глаза горят, как угли. Что случилось, mi hija?
Она потянулась через стойку и коснулась моей руки. Её ладонь была тёплой и сухой. Я на секунду зажмурилась, борясь с желанием уткнуться в её плечо и разрыдаться. Рассказать про мать, про её обвинения, про то, как мне тошно возвращаться в этот дом. Но я сдержалась. Я не хотела вешать свои проблемы на Розу. Она и так дала мне работу и защиту. Не хватало ещё, чтобы она начала жалеть меня или, что хуже, пыталась помирить с матерью. К тому же, как я могла объяснить причину ссоры? «Мама назвала меня шлюхой, потому что меня подвёз фокусник, которого все считают фриком, а я, кажется, в него влюбляюсь»? Нет уж.
Я открыла глаза и натянула на лицо улыбку. Она вышла кривой, но это было лучше, чем ничего.
— Ничего такого, с чем бы я не справилась, миссис Ривера, – ответила я, повязывая передник дрожащими пальцами. — Просто... тяжёлое утро. Мама была не в духе. Встала не с той ноги.
Роза внимательно посмотрела на меня. В её мудрых тёмных глазах читалось понимание. Она знала о репутации моей матери. Весь город знал.
— Ох, бедная девочка, – вздохнула она, качая головой. — Ты не должна принимать это близко к сердцу. Алкоголь говорит за неё, не она сама.
— Я знаю, – кивнула я, беря блокнот. — Всё нормально. Правда. Мне просто нужно работать. Работа помогает не думать.
— Ну, если работа – это лекарство, то у нас сегодня целая аптека, — Роза попыталась пошутить, чтобы разрядить обстановку. — Гектор перепутал заказы поставщикам, и нам привезли двойную порцию яиц. Так что сегодня у нас акция на омлеты. Готовься бегать.
— Я готова, – сказала я твердо. — Давайте эти яйца.
Я нырнула в работу с головой, как в омут. Это было именно то, что мне было нужно. Механические действия. Принять заказ. Передать на кухню. Принести кофе. Улыбнуться. Забрать грязную посуду. Протереть стол. Повторить. Голова отключалась. Мысли о матери отступали на задний план, заглушаемые шумом кофемашины и гулом голосов.
В обеденный перерыв я украдкой поглядывала на «наш» столик в углу. Он был пуст. Альберт не пришёл. Я почувствовала укол разочарования, но тут же одернула себя. Он не мог приходить каждый день. У него были свои дела, свои выступления (или что он там делал днём). К тому же, после вчерашнего дня нам обоим, наверное, нужно было время, чтобы переварить произошедшее.
День тянулся медленно, как густой сироп. После обеда поток клиентов схлынул, и наступили те самые «мертвые часы», когда время, кажется, останавливается. Я протирала стойку уже в десятый раз, просто чтобы занять руки. Мигель, сын Риверов, молчаливый парень с добрыми глазами, драил пол в другом конце зала.
Роза подошла ко мне с тарелкой супа.
— Поешь, – приказала она тоном, не терпящим возражений. — Я видела, что ты даже на обед не прервалась. Ты же не завтракала, верно?
Я посмотрела на дымящийся куриный суп с лапшой. Желудок предательски заурчал.
— Спасибо. Вы настоящий ангел.
— Скажешь тоже! Ешь, пока горячий. И сядь. Ноги не железные.
Я села за один из высоких табуретов, дуя на ложку. Суп был божественным – простым, домашним, согревающим. С каждой ложкой напряжение уходило.
— Селина, – тихо начала Роза, протирая стакан рядом со мной. — Я не хочу лезть не в своё дело... Но ты уверена, что у тебя всё хорошо дома?
— Всё в порядке, – соврала я, глядя в тарелку. — Просто... мы с мамой разные люди. Слишком разные.
— Если тебе когда-нибудь понадобится место... чтобы пересидеть бурю, – она положила руку мне на плечо. — Ты знаешь, наш диван в гостиной всегда свободен. Мы не богаты, но места хватит.
У меня защипало в глазах. От этой доброты хотелось плакать. Почему чужие люди заботились обо мне больше, чем родная мать?
— Спасибо, миссис Ривера. Я буду иметь в виду. Но я справлюсь. Я сильная.
— Я знаю, что сильная, – она грустно улыбнулась. — Иногда даже слишком. Не забывай, что быть сильной – это не значит нести всё одной.
Я кивнула, глотая ком в горле вместе с бульоном.
Ближе к вечеру небо за окнами начало темнеть. Дни становились короче, осень вступала в свои права. Уличные фонари зажглись, отбрасывая жёлтые пятна на тротуар. Приближалось время закрытия. Посетителей почти не осталось – пара студентов с ноутбуками да старик, читающий вечернюю газету. Я посмотрела на часы. Без пятнадцати десять. Скоро домой. Обратно в логово дракона. Я надеялась, что мать уже напилась до беспамятства и спит. Второй раунд скандала я бы не выдержала. Я начала собирать солонки и перечницы с пустых столов, чтобы протереть их. Мои движения были медленными, усталыми. Колокольчик над дверью молчал. Улица за окном была пуста. Лишь редкие машины проезжали мимо, шурша шинами по опавшим листьям. Я не знала, что этот вечер станет поворотным моментом. Я думала, что самое страшное сегодня уже случилось утром на кухне. Я не знала, что настоящая тьма ещё только собирается сгуститься.
Я подошла к окну, чтобы опустить жалюзи, и мой взгляд упал на парковку через дорогу. Там, в тени разросшегося клёна, стоял знакомый силуэт.
Чёрный фургон.
Он стоял там, с выключенными фарами, сливаясь с сумерками. Как страж. Или как охотник в засаде. Сердце подпрыгнуло.
Альберт.
— Селина, ты закончила в зале? –
голос мистера Риверы вырвал меня из гипнотического созерцания чёрного силуэта фургона за окном.
— Да, мистер Ривера! Столы чистые, солонки полные. Я могу идти?
Гектор высунулся из раздаточного окна, вытирая руки полотенцем. Он выглядел уставшим, но довольным – день был прибыльным.
— Почти, – он виновато улыбнулся под своими пышными усами. — Сделай старику одолжение, а? У нас на кухне скопилась гора пустых ячеек из-под яиц. После сегодняшней «омлетной лихорадки» там не пройти. Выкинешь их в бак на заднем дворе? И ты свободна, как ветер.
Отказать Гектору я не могла. Он был добр ко мне, и это была часть моей работы. А обслужить Альберта придётся кому-то другому.
— Конечно, – кивнула я, натягивая на лицо улыбку. — Без проблем. Сейчас всё сделаю.
Я зашла на кухню. Там было жарко и влажно, пахло моющим средством и остывающим маслом. В углу, рядом с черным входом, действительно громоздилась неустойчивая башня из серо-картонных лотков. Их было много – несколько десятков, сложенных друг в друга, но они всё равно занимали половину прохода.
— Спасибо, Селина, – бросила Роза, не отрываясь от подсчёта кассы. — Мигель уже ушёл выносить мусор из зала, а у меня спина отваливается.
— Ерунда, – я подошла к горе картона.
Я подхватила первую стопку. Она была лёгкой, но объёмной и жутко неудобной. Картон царапал руки, а верхний край стопки упирался мне в подбородок, закрывая обзор. Мне приходилось выгибать шею вбок, как цапле, чтобы видеть, куда я ступаю.
— Осторожнее там, – напутствовал Гектор. — Лампочка над задней дверью перегорела на прошлой неделе, я всё забываю поменять.
— Я справлюсь, – пробурчала я, толкая бедром тяжёлую металлическую дверь, ведущую на задний двор.
Дверь со скрипом поддалась, выпуская меня в прохладу ночи. Задний двор закусочной представлял собой узкий бетонный «карман», заставленный мусорными баками. С одной стороны была кирпичная стена нашего здания, с другой – глухой забор, отделяющий нас от соседнего магазина автозапчастей. Здесь пахло гниющими овощами, сыростью и старым жиром. Темнота была густой, почти осязаемой. Свет уличных фонарей сюда почти не попадал, лишь узкая полоска жёлтого свечения прорезала асфальт у выхода из переулка.
Я подошла к огромному мусорному контейнеру, крышка которого была откинута, и с грохотом швырнула в него первую партию картона. Эхо удара разнеслось по переулку, вспугнув бродячего кота, который с шипением метнулся под поддоны. Я отряхнула руки о передник и уже собиралась нырнуть обратно в тепло кухни, как вдруг краем глаза заметила движение. В самом тёмном углу, там, где кирпичная кладка образовывала нишу, кто-то стоял.
Я замерла. Сердце пропустило удар.
Это была мужская фигура. Массивная, неподвижная, сливающаяся со стеной. Единственное, что выдавало его присутствие – это крошечный огонёк сигареты, который вспыхнул ярче, когда незнакомец сделал затяжку.
«Спокойно, Селина», – сказала я себе, чувствуя, как холодок ползёт по позвоночнику. — «Это просто кто-то вышел покурить. Может, работник из соседнего здания. Или просто прохожий. Не будь параноиком».
Я заставила себя не смотреть в ту сторону. Просто развернулась и быстро, стараясь не бежать, вернулась обратно.
— Всё хорошо? – спросил Гектор, когда я вошла, потирая озябшие плечи.
— Да, – ответила я чуть быстрее, чем следовало. — Там просто... темно. Я возьму остальное.
Я схватила вторую, последнюю партию коробок. Чем быстрее я это сделаю, тем быстрее окажусь в безопасности.
Я снова толкнула дверь.
На этот раз, когда я вышла, тишина показалась мне зловещей. Огонёк сигареты исчез.
Я быстро подошла к баку и опрокинула в него остатки картона.
— Ну вот и всё, – прошептала я сама себе, чувствуя облегчение.
Я развернулась, чтобы уйти.
Тень отделилась от стены. Она двигалась не быстро, а с какой-то пьяной, тяжёлой неотвратимостью. Звук тяжёлых ботинок по асфальту – шарк, шарк, шарк – заставил меня застыть на месте. Фигура вышла в полосу слабого света, падающего из приоткрытой двери кухни.
Я узнала его мгновенно. И от этого узнавания внутри всё сжалось в ледяной комок. Это был тот самый дальнобойщик. Тот, который орал на Альберта. Тот, которого я поставила на место. Сейчас он выглядел ещё хуже. Его лицо было красным и одутловатым, глаза мутными, налитыми кровью. Футболка была расстёгнута на животе, открывая волосатую грудь. В одной руке он держал банку пива, в другой – только что потушенную о стену сигарету, окурок которой он щелчком отправил мне под ноги.
От него разило перегаром так сильно, что запах долетал до меня даже с расстояния в три метра. Смесь дешёвого пива, пота и немытого тела.
— А я тебя жду, куколка, – прохрипел он. Его голос был вязким, слова смазывались, но смысл был предельно ясен. — Долго же ты возишься с мусором.
Я сделала шаг назад, инстинктивно ища спиной опору, но наткнулась лишь на холодный металл мусорного бака. Путь к двери кухни был отрезан – он стоял как раз между мной и спасительным входом.
— Я не хочу с вами разговаривать, – сказала я. Мой голос дрогнул, но я постаралась придать ему твёрдости. — Уходите. Я сейчас позову хозяина.
— Хозяина? – он мерзко хохотнул, запрокинув голову. — Того старого мексиканца? Не смеши меня. Он и нос не высунет.
Он сделал ещё шаг ко мне, покачиваясь.
— Я пришёл поговорить, сучка. Ты была очень... невежлива со мной тогда, в тот день, помнишь? Очень грубая девочка. А я не люблю грубых девочек.
— Вы хамили, – отрезала я, лихорадочно соображая. Бежать некуда. Переулок тупиковый. Единственный выход – мимо него, к улице. — Уходите сейчас же. Вы пьяны.
— Я трезв как стёклышко! – рявкнул он, и его настроение мгновенно сменилось с сального на агрессивное. — Я всё понял про тебя, рыжая. Ещё тогда понял.
Он поднял банку с пивом, указывая ею на меня, расплёскивая пену на асфальт.
— Ты защищала того урода. Того клоуна в гриме. Почему? А?
Его лицо исказилось гримасой злобы и похоти.
— Ты спишь с ним, да? С этим чудилой? – он сплюнул на землю. — Конечно, спишь. Я видел, как ты на него смотрела. Как шлюха на папочку. Тебе нравятся уроды? Нравится, когда тебя трахает кто-то подобный?
— Заткнись! – крикнула я. Меня трясло от омерзения. — Ты больной! Не смей говорить о нём!
— О, защищаешь своего папика! – он ухмыльнулся, и эта ухмылка была страшнее любой угрозы. — Значит, я прав. Ты просто дешёвая подстилка, которая привыкла обслуживать фриков. Так почему ты мне отказала? А? Чем я хуже него? У меня тоже есть деньги. И у меня есть кое-что получше, чем кролик в шляпе.
Он сделал резкое движение рукой. Я дёрнулась, закрываясь, думая, что он ударит. Но он просто швырнул в меня полупустую банку пива. Алюминиевый снаряд просвистел в сантиметре от моего уха и с грохотом ударился о стену позади, обдав меня брызгами тёплого, вонючего пойла. Пена попала мне на шею и волосы.
Я вскрикнула.
— Ты будешь меня обслуживать, – прорычал он, надвигаясь на меня. Теперь он не шатался. Злость придала ему координации. Он был огромным, тяжёлым, как скала. — Первым. Как миленькая. Прямо здесь.
Я попыталась рвануть в сторону, чтобы обогнуть его и выбежать на улицу, но он оказался быстрее, чем я думала. Его рука метнулась вперёд и схватила меня за плечо. Пальцы, грубые и сильные, впились в плоть через ткань. Он с силой толкнул меня назад. Я ударилась спиной о стену. Из лёгких вышибло воздух. Кирпич больно ободрал лопатки.
— Куда собралась? – прошипел он, наваливаясь на меня всем своим весом.
Он прижал меня к стене своим животом. Меня затошнило от близость его лица. Я видела поры на его красном носу, жёлтый налёт на зубах, лопнувшие капилляры в глазах.
— Отпусти! – закричала я, начиная бить его руками в грудь. Это было всё равно что бить стену. — Помогите!
— Ори сколько влезет, – он осклабился. — Тут вытяжка гудит, никто не услышит.
Его свободная рука – мозолистая, грязная лапа – скользнула вниз, к моему бедру. Он грубо схватил подол моей юбки и дёрнул вверх. Паника, холодная и острая, пронзила меня насквозь. Это происходило на самом деле. Не в кино, не в кошмаре. Здесь, на заднем дворе. Меня сейчас изнасилуют.
— Нет! – я забилась, пытаясь ударить его коленом в пах, но он, словно предвидя это, прижал мои ноги своими.
Он наклонился ко мне, пытаясь найти мой рот своими мокрыми, слюнявыми губами. Я вертела головой, уворачиваясь, чувствуя, как его щетина царапает мне кожу.
— Не ломайся, сучка, тебе понравится... – шептал он мне в ухо, и от этого шёпота мне хотелось содрать с себя кожу.
Я закричала снова, вкладывая в этот крик весь свой ужас, но его широкая ладонь накрыла мой рот, вдавливая губы в зубы до крови. Звук оборвался, превратившись в сдавленное мычание. Мои руки были прижаты к стене его телом. Я задыхалась. В глазах начало темнеть.
«Думай, Селина! Думай! Ты обещала, что больше никто не сделает тебе больно!»
Моя правая рука. Она была прижата, но кисть была свободна. Я нащупала карман своего передника, который всё ещё был на мне. Там что-то было. Твёрдое. Тонкое. Ручка. Пластиковая ручка, которой я весь день записывала заказы.
Это был мой единственный шанс.
Я извернулась всем телом, используя момент, когда он на секунду ослабил давление, чтобы перехватить мою юбку удобнее. Мои пальцы нырнули в карман, обхватили гладкий пластик. Я не стала нажимать кнопку, чтобы выдвинуть стержень – это заняло бы время. Мне нужен был просто твёрдый предмет. Я сжала ручку в кулаке так, как учил отец, когда показывал, как держать ключ для самообороны: остриём вниз, зажав тупой конец большим пальцем.
Он снова навалился на меня, его рука шарила у меня между ног.
— Сейчас мы проверим, какая ты горячая...
Я собрала все силы, всю свою ненависть к этому ублюдку, к матери, ко всему миру, который пытался меня сломать. Я резко выдернула руку из-под его плеча и со всего размаху, с диким, звериным рыком, который прорвался сквозь его ладонь на моём рту, всадила ручку ему в бок. Туда, где заканчивались рёбра и начиналась мягкая плоть.
Удар был сильным. Пластик вошёл глубоко, прорывая ткань его рубашки и кожу. Я почувствовала, как что-то хрустнуло – может, ручка сломалась, а может, я попала в хрящ. Эффект был мгновенным. Дальнобойщик замер. Его глаза расширились, наливаясь не похотью, а шоком и болью. Он издал звук, похожий на сдувающуюся шину, переходящий в оглушительный, визгливый вой.
— А-А-А-А! ТЫ, СУКА!
Его хватка ослабла. Он отшатнулся от меня, хватаясь обеими руками за бок. Из раны (или из сломанной ручки, если потекли чернила, я не видела в темноте) начало расплываться тёмное пятно.
Я не стала ждать. Я не стала смотреть, насколько сильно я его ранила. Как только давление исчезло, я оттолкнулась от стены и рванула вперёд. Я бежала так, как никогда в жизни. Ноги скользили по мусору, лёгкие горели, но я не чувствовала усталости. Только адреналин. Чистый, спасительный страх.
— Я УБЬЮ ТЕБЯ! – ревел он мне вслед, но его голос звучал глухо, так как он согнулся пополам.
Я вылетела из переулка на улицу, едва не подвернув ногу на бордюре.
Свет. Мне нужен был свет и люди.
Парковка была пуста, если не считать одинокой машины Гектора и...
Чёрный фургон.
Он всё ещё был там. Стоял в тени деревьев, в пятидесяти метрах от меня. Но его фары уже горели, прорезая темноту жёлтыми лучами. Из выхлопной трубы поднимался белый пар.
Он уезжал. Альберт уезжал.
— Нет! – закричала я, но голос сорвался на хрип. — Альберт!
Я побежала к нему, размахивая руками. Мой передник развевался, волосы лезли в лицо. Я, наверное, выглядела как безумная. Вся в пятнах от пива, с размазанной помадой, задыхающаяся.
Фургон тронулся. Медленно, тяжело переваливаясь через «лежачего полицейского», он начал выруливать на проезжую часть. Он не видел меня. Он смотрел в другую сторону, проверяя помеху справа. Я поняла, что не успеваю добежать до двери. Он сейчас нажмёт на газ и исчезнет. И я останусь одна на ночной улице, с разъярённым насильником за спиной.
Я сделала единственное, что пришло мне в голову. Глупое, безрассудное действие отчаяния. Я выбежала на дорогу. Прямо в луч его фар. Прямо перед массивным капотом его машины.
Визг тормозов разрезал ночную тишину. Чёрная громадина фургона клюнула носом и замерла в полуметре от моих ног. Меня обдало жаром от радиатора и запахом жжёной резины. Я застыла в свете фар, ослеплённая, закрывая лицо руками, тяжело дыша.
Дверь водителя распахнулась почти мгновенно.
— Какого дьявола?! – голос Альберта звучал не бархатно, а зло. — Надо смотреть, куда...
Я открыла глаза.
Через лобовое стекло я видела, что в кабине творится хаос. На приборной панели расплывалось огромное тёмное пятно – кофе. Бумажный стакан, должно быть, валялся где-то на полу. А на коленях у Альберта, на его безупречных чёрных брюках, лежал раскрытый, помятый бумажный пакет, из которого высыпались пончики, покрытые сахарной пудрой.
Альберт сидел, вцепившись в руль, его грудь ходила ходуном. Его очки съехали набок, цилиндр свалился на пассажирское сиденье. Он выглядел как человек, у которого только что чуть не случился сердечный приступ.
Он увидел меня.
— Селина? – его голос дрогнул, переходя от гнева к недоумению.
Я стояла перед капотом, дрожа всем телом, и слёзы, которые я сдерживала всё это время, наконец прорвали плотину.
— Помоги мне... – прошептала я, зная, что он не услышит сквозь стекло, но надеясь, что он прочитает по губам. — Пожалуйста, Альберт... Увези меня отсюда.
Он выскочил из машины быстрее, чем я могла моргнуть. Пончики посыпались на асфальт, но ему было плевать. В два гигантских шага он оказался рядом со мной.
Его руки схватили меня за плечи, удерживая, не давая упасть.
— Селина! – он встряхнул меня, заглядывая в лицо. — Что случилось? Ты ранена? Почему ты выскочила под колёса? Я же чуть не...
Тут он почувствовал запах. Запах дешёвого пива, которым я была пропитана. Увидел кровь на моей губе. Увидел разорванный ворот платья. Его лицо изменилось. Тревога исчезла, сменившись чем-то страшным. Тем самым выражением, которое я уже видела, только в сто раз сильнее. Тьма, которую он прятал, выплеснулась наружу, заполнив его глаза за стёклами очков.
— Кто? – спросил он нарочито спокойно.
Слова застряли у меня в горле, превратившись в колючий, непроглатываемый ком. Я попыталась произнести имя, или описание, или хоть что-то, что объяснило бы этот ужас, но вместо звуков из горла вырвался лишь жалкий, скулящий всхлип. Я замотала головой. Яростно, до боли в шее. Нет. Я не могла говорить об этом. Не сейчас. Если я начну рассказывать, если я позволю этим образам – его потному лицу, его рукам на моём теле – снова всплыть в памяти, я просто рассыплюсь на части прямо здесь, на асфальте.
— Пожалуйста... – прохрипела я, вцепившись ледяными пальцами в лацканы его плаща. Ткань была гладкой, такой неуместной здесь, среди грязи и насилия. — Просто увези меня. Увези отсюда. Быстрее. Пожалуйста, Альберт.
Я оглянулась через плечо, туда, где чернела пасть переулка. Мне казалось, что я слышу шаркающие шаги. Что тот дальнобойщик, зажимая рану, уже ковыляет сюда, чтобы закончить начатое. Что сейчас из темноты вынырнет его перекошенное злобой лицо.
Альберт проследил за моим взглядом. Он медленно поднял голову, и его очки сверкнули в свете уличного фонаря. Он смотрел в темноту переулка не со страхом, а с холодным, расчётливым вниманием. Его губы сжались в тонкую, жёсткую линию, уничтожая маску фокусника и обнажая лицо палача. Казалось, он взвешивал варианты. Оставить меня здесь и пойти в переулок, чтобы разобраться с тем, кто посмел меня тронуть. Или увезти меня в безопасность.
Я почувствовала, как напряглись его мышцы. Он хотел пойти туда. Я видела это по тому, как раздувались крылья его носа, вдыхая запах моей паники и чужого перегара. Зверь внутри него требовал крови. Но потом он посмотрел на меня. На мою дрожь, на разорванную одежду, на безумные глаза.
Зверь отступил. На его место пришёл защитник.
— Хорошо, – коротко кивнул он. Его голос звучал странно глухо.
Он подхватил меня под локоть – бережно, стараясь не касаться синяков, которые, я знала, уже начали расцветать на моей коже. и буквально подсадил в кабину. Внутри царил хаос, совершенно не свойственный его педантичной натуре. На пассажирском сиденье валялся его цилиндр. Пол был залит тёмной лужей кофе, от которой поднимался горький пар. Пончики в пудре были рассыпаны по коврику, как белый снег.
Альберт смахнул цилиндр на заднее сиденье одним резким движением, освобождая мне место.
— Залезай, – скомандовал он.
Я забралась внутрь, поджимая ноги, стараясь стать как можно меньше. Дверь захлопнулась с тяжелым, надежным звуком, отрезая меня от улицы, от переулка, от всего этого проклятого города. Альберт обежал машину и запрыгнул на водительское место. Он даже не посмотрел на испорченные брюки, пропитанные кофе. Его движения были чёткими, быстрыми, лишёнными всякой театральности.
Двигатель взревел. Альберт не стал плавно трогаться. Он резко выкрутил руль, и фургон с визгом покрышек сорвался с места. Мы неслись по ночным улицам. Я не знала, куда мы едем. Мы миновали поворот к моему дому, но я ничего не сказала. Я не хотела домой. Там меня ждала мать, скандалы и новая порция грязи. А здесь, в этом пропахшем кофе и сандалом пространстве, рядом с человеком, который был готов убить за меня, я чувствовала себя в единственном месте на земле, где меня никто не достанет. Я откинула голову на подголовник и закрыла глаза, позволяя скорости убаюкать мой страх. Мне было всё равно, куда ведёт эта дорога. Даже если в ад – это было лучше, чем оставаться там, откуда мы только что сбежали.