𝐂𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫 8
Мир за окном фургона превратился в размазанную полосу чернильной темноты и редких жёлтых пятен фонарей. Я не следила за дорогой. Мой внутренний навигатор сломался в тот момент, когда я выбежала на проезжую часть. Сейчас существовало только движение вперёд и гул мотора, вибрирующий в подошвах моих кед. Я сидела, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь, которая, казалось, исходила из костей. Запах дешёвого пива, которым была пропитана моя одежда, стоял в салоне удушливым облаком, перебивая даже аромат сандала и кофе. Мне было физически противно от самой себя. Я чувствовала себя грязной, осквернённой прикосновениями того животного.
Альберт молчал. Он вёл машину с пугающей сосредоточенностью, вцепившись в руль так, что кожа перчаток натянулась до предела. Он не включил музыку. Никакого джаза. Только шум шин и его тяжёлое, размеренное дыхание. Мы ехали недолго, может быть, минут десять, но мне они показались вечностью. Фургон сбавил скорость и свернул на тихую, плохо освещённую улицу на окраине города. Здесь дома стояли далеко друг от друга, разделённые пустырями и густыми посадками деревьев.
Машина мягко качнулась и замерла. Я моргнула, возвращаясь в реальность, и посмотрела в окно.
Мы стояли у подъездной дорожки небольшого одноэтажного дома. Он выглядел... обескураживающе нормально и просто. Обычный серый сайдинг, покатая крыша, аккуратно подстриженный зелёный газон, который в свете фар казался почти чёрным. Участок был обнесён простой сеткой-рабицей, сквозь которую проглядывали кусты. Просто дом. Дом, в котором мог бы жить школьный учитель или бухгалтер.
— Где мы? – спросила я, и мой голос прозвучал сипло в тишине кабины. Я сильнее обхватила себя за плечи, чувствуя, как липкая ткань холодит кожу.
Альберт заглушил мотор и медленно отстегнул ремень безопасности. Он повернулся ко мне, и в полумраке я увидела, что его лицо всё ещё напряжено, челюсти сжаты.
— Я мог поехать только в одно место, Селина, – ответил он. — К себе домой. Везти тебя домой в таком состоянии... я посчитал это неразумным. А больница или полиция... это повлекло бы за собой вопросы, на которые у тебя сейчас нет сил отвечать.
— К тебе домой? – повторила я, глядя на тёмные окна строения.
— Это самое безопасное место для тебя, уверяю, – твёрдо сказал он. — Идём.
Он открыл дверь и вышел. Холодный ночной воздух ворвался в салон, заставив меня съёжиться. Альберт обошёл капот и распахнул мою дверь.
— Давай руку.
Я вложила свои ледяные пальцы в его ладонь. Он помог мне спуститься на гравий дорожки, поддерживая под локоть, словно я была хрустальной вазой, готовой рассыпаться от любого неосторожного движения.
— Нам нужно поторопиться, – произнёс он, оглядываясь на пустую улицу. — Комендантский час начался двадцать минут назад. Если нас заметит патруль... Объяснять, почему ты в крови и пиве будет сложно. Они выпишут штраф, и это будет меньшее из зол.
Он положил тяжёлую руку мне на спину, между лопаток, мягко подталкивая к крыльцу.
— Быстрее. В дом.
Мы пошли по бетонной дорожке. Ночную тишину вдруг разорвал звук. Глухой, басовитый лай, доносящийся откуда-то из глубины двора, позади дома.
Гав! Гав-гав!
Я вздрогнула, прижимаясь к боку Альберта.
— У тебя есть собака? – спросила я. Это почему-то удивило меня. Собака – это что-то живое, тёплое, домашнее. Это плохо вязалось с образом одинокого мага.
— Да, овчарка, – коротко бросил он, доставая ключи. — Самсон. Он... охраняет периметр.
Мы поднялись на деревянное крыльцо. Альберт потянулся к ручке входной двери, но, к моему удивлению, ему не понадобились ключи. Ручка повернулась с лёгким щелчком, и дверь подалась внутрь. Она была открыта.
Я остановилась на пороге. В голове мелькнула тревожная мысль. Неужели он мог так беспечно относиться к безопасности собственного дома в городе, где орудует убийца?
— Дверь открыта, – прошептала я, глядя на него снизу вверх. — Ты не запираешь её?
Альберт замер на секунду, его рука застыла на дверном косяке. Я увидела, как дёрнулся мускул на его щеке под слоем грима. Он выглядел раздосадованным, почти злым, но не на меня.
— Это значит, что дома кто-то есть, – озвучила я свою догадку.
Он выдохнул сквозь зубы, явно неохотно признавая этот факт.
— Да, – процедил он. — Дома мой брат. Макс. Он... живёт со мной.
Брат. Ещё одна деталь, которая делала его более человечным и одновременно более сложным. У него была семья. Бывшая жена, брат, собака. Он обрастал связями, переставая быть просто человеком в цилиндре.
— Заходи, – он пропустил меня вперёд. — Макс, скорее всего, сидит в своей комнате. Не обращай внимания, если он выйдет.
Мы вошли в прихожую. Альберт быстро закрыл за нами дверь и щёлкнул замком, запирая нас изнутри. Щелчок прозвучал как выстрел, отсекая внешний мир. В доме пахло старыми книгами, пылью и чем-то сладковатым, похожим на благовония. Свет был выключен, лишь из гостиной пробивалось тусклое свечение ночника.
— Идём в гостиную, – скомандовал он, беря меня за руку.
Он провёл меня в комнату. Я огляделась, ожидая увидеть что-то необычное – чёрные стены, бархатные шторы, черепа на полках. Но гостиная была до боли простой, даже бедной. Потёртый коричневый диван, старый телевизор с выпуклым экраном, дешёвый журнальный столик, заваленный газетами. На стенах висели какие-то блеклые пейзажи в простых рамках. Это была комната, в которой время остановилось где-то в конце 90-х.
— Садись, – он указал на диван.
Я опустилась на пружинистую обивку, чувствуя, как усталость наваливается на меня бетонной плитой. Адреналин, который гнал меня вперёд, иссяк, оставив после себя пустоту и дрожь. Альберт стоял посреди комнаты, не снимая ни плаща, ни шляпы. Он нервничал. Я видела это по тому, как он потирал руки, как его взгляд бегал по комнате, словно проверяя, всё ли на своих местах.
Я понимала, что это из-за меня. Я была чужеродным элементом в его экосистеме. Грязная, побитая, пахнущая пивом девчонка на его диване. Я нарушила его порядок.
— Мне... мне жаль, что я ввалилась к тебе так, – пробормотала я, пряча глаза. — Я создаю проблемы.
— Перестань, – резко оборвал он меня, но тут же смягчился. — Ты не создаёшь проблемы. Проблему создал тот ублюдок в переулке. Ты... ты здесь гостья.
Он снял цилиндр и положил его на телевизор.
— Тебе нужно переодеться, – сказал он, морщась, когда запах пива долетел до него. — И обработать ссадины. У тебя кровь на губе. И, кажется, на руках.
Я посмотрела на свои ладони. На костяшках была кровь – моя или того дальнобойщика, я не знала.
— Я сейчас, – сказал Альберт. — Я принесу аптечку и... что-нибудь из одежды. Жди здесь. Ничего не трогай.
Он быстрым шагом вышел из комнаты, исчезнув в тёмном коридоре. Я осталась одна в тишине чужого дома. Где-то вдалеке тикали часы. С улицы донёсся звук проезжающей машины, и луч фар скользнул по потолку, как прожектор. Я сжалась в комок, подтянув колени к груди. Мне было страшно, но этот страх был другим – не животным ужасом перед насилием, а трепетом перед неизвестностью. Я была в доме мужчины, которого почти не знала, но который стал моим единственным защитником.
Альберт вернулся через пару минут. В руках он держал белую пластиковую коробку с красным крестом и стопку одежды.
— Вот, – он положил вещи на край дивана. — Женской одежды у меня в доме нет, сама понимаешь. Пришлось импровизировать. Это мои вещи. Свитер и штаны. Они будут велики, но... это лучше, чем то, что на тебе сейчас. В них по крайней мере тепло и чисто.
Он махнул рукой в сторону двери в конце коридора.
— Ванная там. Прямо и налево. Там есть горячая вода, мыло, полотенца. Иди. Смой с себя этот день. А я пока... – он замялся, — я сделаю чай.
— Спасибо, – я взяла стопку одежды, прижимая её к груди.
На ватных ногах пошла в указанном направлении. Ванная комната была такой же простой и функциональной, как и гостиная. Белая плитка, старая чугунная ванна, зеркало над раковиной с налётом ржавчины по краям. Но здесь было чисто. Пахло хлоркой и мужским шампунем с ментолом. Я закрыла дверь на защёлку и прислонилась к ней спиной, сползая вниз. Меня снова затрясло. Но я была в безопасности. Я была жива. Это главное.
Потом я заставила себя встать и подойти к зеркалу. Из отражения на меня смотрел призрак. Лицо бледное, как мел, с тёмными кругами под глазами. На нижней губе запёкшаяся корочка крови. Волосы спутаны, одна прядь слиплась от пива. Футболка порвана у ворота, открывая синяк на ключице, который уже начал наливаться фиолетовым. Я с отвращением стянула с себя одежду. Футболку, юбку, бельё. Всё это полетело в угол, в кучу. Я не хотела больше никогда надевать эти вещи. Они были отравлены прикосновениями того дальнобойщика.
Я включила воду. Она была горячей, почти обжигающей. Я умылась, яростно теребя кожу, пытаясь смыть запах перегара и ощущение чужих рук. Я тёрла шею, грудь, руки, пока кожа не покраснела. Вытершись жёстким махровым полотенцем, я потянулась к вещам Альберта. Сначала штаны. Это были мягкие домашние брюки из тёмной фланели в клетку. Они были мне безнадёжно велики в талии, но там был шнурок. Я затянула его туго, и штанины мешком собрались на щиколотках. Потом свитер. Это был объёмный вязаный свитер шоколадно-коричневого цвета. Тяжёлый, плотный. Я просунула голову в ворот и утонула в нём. Рукава свисали ниже кончиков пальцев, подол доходил почти до колен. Как только шерсть коснулась моей кожи, меня окутал запах. Я поднесла длинный рукав к лицу и жадно вдохнула. Это был не запах пива. Не запах страха. Не запах затхлости, которым пах дом моей матери. Пахло лесом. Хвоей. Мокрой корой. Сандалом. И чем-то тёплым, живым, мускусным. Это был запах Альберта. Концентрированный, глубокий, мужской.
Я закрыла глаза, вдыхая этот аромат. Он действовал как наркотик, как успокоительное. Мне казалось, что Альберт обнимает меня, закрывая собой от всего мира. В этом свитере я чувствовала себя как в коконе. В броне. Я расчесала волосы пальцами, пытаясь придать им хоть какой-то вид, и снова посмотрела в зеркало. Девушка в отражении всё ещё выглядела потерянной и напуганной, но в её глазах появилось что-то новое. Она была одета в одежду с чужого плеча, но эта одежда сидела на ней как влитая, словно была предназначена для неё судьбой.
Я глубоко вздохнула, собираясь с духом, и открыла дверь. Альберт ждал меня в коридоре. Он не пошёл делать чай. Он просто ходил из угла в угол, как тигр в клетке, заложив руки за спину. Услышав скрип двери, он замер на полушаге и резко повернулся ко мне. Его взгляд пробежался по мне снизу вверх и застыл. Он смотрел на меня, утопающую в его вещах. На фланелевые штаны, собравшиеся гармошкой. На огромный коричневый свитер, в котором я казалась ещё более хрупкой и маленькой, чем была на самом деле. На мои босые ноги на деревянном полу. Его лицо было нечитаемым. Очки скрывали выражение глаз, а губы были плотно сжаты. Но я чувствовала интенсивность этого взгляда. Он словно ощупывал меня на расстоянии.
Мне стало неловко. Я переминалась с ноги на ногу, чувствуя себя глупым ребёнком, нарядившимся в папины вещи. Я потянула рукава ещё ниже, пряча пальцы.
— Я... – голос дрогнул, и я прочистила горло. — Я верну. Я постираю и верну одежду, как только доберусь домой. Или куплю новую, если не отстирается запах...
Альберт медленно качнул головой.
— Нет, – его голос прозвучал хрипло, ниже обычного.
Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию, но остановился в метре, соблюдая границы.
— Оставь, – сказал он категорично. — Тебе не нужно ничего возвращать.
— Но это же твои вещи... – начала я.
— Именно, – перебил он.
Он наклонил голову набок, разглядывая меня, и уголок его рта медленно пополз вверх в странной полуулыбке.
— Тебе очень идёт быть в моей одежде, Селина, – произнёс он тихо, почти шёпотом. — Она смотрится на тебе... правильно.
Его слова повисли в воздухе, густые и многозначительные. «Быть в моей одежде». Это звучало не как комплимент стилю. Это звучало как клеймо. Как заявление о правах. Как будто, надев его свитер, я стала частью его имущества.
Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, заливая их горячим румянцем. Я не знала, как на это реагировать. Это было смущающе, волнующе и пугающе одновременно.
— Спасибо... – пролепетала я, опуская глаза и разглядывая свои пальцы, торчащие из коричневой шерсти. — Она тёплая. И пахнет... тобой.
Я прикусила язык, поняв, что сказала лишнее, но Альберт лишь хмыкнул.
— Идём, – сказал он, протягивая руку в сторону гостиной. — Чайник закипел. Нам нужно обработать твои раны. И... нам нужно поговорить о том, что делать дальше.
Я кивнула и пошла за ним, кутаясь в его запах, как в щит, чувствуя, как с каждым шагом всё глубже погружаюсь в этот странный, тёмный мир, из которого, возможно, уже не было выхода. И самое страшное было то, что я не была уверена, хочу ли я этот выход искать.
Мы прошли на кухню. Это было небольшое, квадратное помещение, освещённое одной лампой под желтоватым абажуром. Здесь было так же чисто и стерильно, как и в его фургоне. Никаких грязных тарелок в раковине, никаких крошек на столе. Всё стояло на своих местах с армейской точностью: баночки со специями выстроены по росту, полотенца висят идеально ровно.
— Садись, – Альберт выдвинул для меня стул. Деревянные ножки коротко скрипнули по линолеуму.
Я села, поджимая под себя ноги в его огромных фланелевых штанах. Я всё ещё чувствовала себя странно – как Алиса, которая не просто провалилась в кроличью нору, а решила остаться там на чаепитие с Безумным Шляпником.
Альберт двигался по кухне быстро. Щелчок электрического чайника. Звон керамики. Шуршание пакетика с заваркой. Звук ножа, отрезающего ломтик лимона. Он поставил передо мной дымящуюся кружку.
— Чёрный, крепкий, с лимоном и двумя ложками сахара, – сказал он, ставя сахарницу на место. — Глюкоза поможет справиться с шоком.
— Спасибо, – я обхватила горячую керамику обеими ладонями, чувствуя, как тепло проникает в онемевшие пальцы.
Альберт не сел. Он прислонился бедром к столешнице напротив меня, скрестив руки на груди. Его чёрная шёлковая рубашка натянулась на плечах. Он смотрел на меня. Пристально, немигающе, с той пугающей интенсивностью, которая была ему свойственна. Казалось, он сканирует меня на наличие невидимых повреждений или пытается прочесть мои мысли.
И он всё ещё был в гриме.
В ярком свете кухонной лампы этот слой белил выглядел гротескно. Он начал трескаться в уголках рта и глаз, обнажая живую кожу под ним. Чёрная подводка слегка размазалась. Это лицо – застывшая маска смерти – смотрелось дико в домашней обстановке, над кружкой чая.
Я сделала глоток. Кисло-сладкий вкус лимона обжёг язык, возвращая меня к жизни.
— Альберт, – сказала я, глядя на него поверх края кружки. — Ты можешь пойти умыться.
Он вздрогнул, словно я вывела его из транса. Его рука инстинктивно потянулась к лицу, но остановилась на полпути. Он напрягся, и я увидела, как в его позе появилась неуверенность. Словно без этой маски он чувствовал себя уязвимым, голым.
— Я не хочу смущать тебя своим видом, – ответил он уклончиво. — Грим... это часть образа. Иногда сложно из него выйти.
— Ты не смущаешь меня, – я покачала головой. — Но тебе, наверное, неудобно. Кожа не дышит. Ты провёл в нём весь день.
Он молчал, глядя в пол.
— Иди, – мягко настояла я. — Я никуда не денусь. Я буду пить чай и ждать тебя. Ты не должен портить свою кожу ради... ради того, чтобы прятаться от меня.
Уголок его нарисованного рта дёрнулся в кривой ухмылке. Он поднял взгляд на меня.
— Дело не в коже, Селина, – пробормотал он. — Но... ты права. Это невежливо. Гость в доме, а хозяин выглядит как сбежавший артист погорелого театра.
Он оттолкнулся от столешницы, делая видимое усилие над собой, словно сбрасывание маски требовало от него физического мужества.
— Я скоро, – бросил он и быстрым шагом вышел из кухни.
Я осталась одна, слушая шум воды, доносящийся из ванной. Я думала о том, почему он так держится за этот грим. Возможно, он носил его так часто, что тот стал его второй кожей. Маска давала ему силу. В ней он был загадочным Магом, фокусником, существом без возраста и страха. Без неё он был просто мужчиной. Человеком со своими шрамами и прошлым. И, признаться честно, мне было до чёртиков любопытно. Как он выглядит на самом деле? Я видела его подбородок и губы, видела глаза, но цельной картины у меня так и не было.
Я сделала ещё глоток чая, согреваясь. Мысли потекли в странное русло. Ведь как парадоксально сложилась моя жизнь. Моя родная мать назвала меня шлюхой. Мои школьные «друзья» бросили меня в комнате страха. А этот незнакомый человек... этот странный, пугающий многих человек подобрал меня, спас, привез в свой дом, одел и теперь поил чаем. В его заботе было что-то отцовское. То, чего я лишилась. Защита. Надежность. Уверенность в том, что он решит любую проблему.
Но... было и что-то другое. Когда он касался моего лица в зеркальном лабиринте, когда он смотрел на меня в машине... Моё сердце не реагировало на это как на отцовскую заботу. Внизу живота тянуло сладким узлом. Это было влечение. Тёмное, запретное, но невероятно сильное. Я хотела, чтобы он смотрел на меня. Я хотела быть особенной для него.
Шум воды стих. Послышались шаги. Я выпрямилась на стуле, сердце забилось быстрее. Альберт вошёл на кухню. Он переоделся. Вместо шёлковой рубашки на нём теперь была простая чёрная футболка, облегающая торс, и спортивные штаны. Но я смотрела не на одежду.
Я смотрела на его лицо.
Оно было чистым. Кожа, освобождённая от белил, имела здоровый, чуть бледноватый оттенок. Она была влажной после умывания, капли воды блестели на висках и в уголках губ. Он был... красив. По-настоящему, пугающе красив. Ему точно было около сорока, как я и предполагала. У него было узкое, породистое лицо с высокими, чётко очерченными скулами, словно высеченными из мрамора. Нос был прямым, с лёгкой горбинкой – нос аристократа или хищной птицы. Глубокие носогубные складки придавали ему выражение вечной, усталой горечи. Его губы оказались тонкими, но выразительными. А подбородок, который я видела раньше, был волевым, с той самой ямкой, теперь видимой отчётливо. Глаза были светло-голубыми, глубоко посаженными, под густыми бровями. В них был ум. Острый, холодный, пронизывающий интеллект. Но там же плескалась и какая-то древняя тоска, смешанная с безумием, которое он тщательно контролировал. Вокруг глаз залегли тени бессонницы. Это было лицо человека, который много видел, много пережил и, возможно, много сделал того, о чём молчит. Лицо падшего ангела, уставшего от полёта.
— Ну вот, – произнёс он, зачесывая одной рукой волосы назад. — Разоблачение фокусника состоялось. Надеюсь, ты не разочарована?
Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неуверенной. Он явно чувствовал себя обнажённым под моим взглядом. Я старалась не пялиться, честно старалась, но не могла оторвать глаз. Он был реальнее, чем когда-либо. И от этой реальности меня тянуло к нему ещё сильнее.
— Нет, – выдохнула я, и голос меня подвёл, прозвучав хрипло. — Совсем нет. То есть, ты... ты выглядишь лучше без грима. Намного лучше. Тебе нечего прятать, Альберт.
Он хмыкнул, проходя к столешнице и наливая себе стакан воды.
— Красота – в глазах смотрящего, Селина. Зеркала редко бывают ко мне добры.
Он выпил воду залпом, кадык на его шее дёрнулся.
— Идём в гостиную, – сказал он, ставя стакан. — Нужно заняться твоей губой. И руками.
Мы перешли в комнату. Альберт открыл белую коробку аптечки, достал вату, перекись и какой-то тюбик с мазью. Он сел на диван рядом со мной, на этот раз ближе, чем раньше. Диван прогнулся под его весом, и наши колени соприкоснулись. Я не отодвинулась.
Он смочил ватку перекисью.
— Расскажешь, кто это был? – спросил он негромко, не глядя мне в глаза, сосредоточившись на пузырьке. — И почему?
Его тон был спокойным, но я чувствовала, как напряглись мышцы его бедра, прижатого к моему. Я вздохнула, понимая, что больше не могу молчать. Я должна была рассказать. Он спас меня, он имел право знать.
— Дальнобойщик, – начала я, глядя на свои руки, спрятанные в рукава его свитера. — Тот самый. Из закусочной. Которого я заставила ждать.
Рука Альберта с ваткой замерла в воздухе.
— Он ждал меня на заднем дворе, – продолжила я, и слова полились потоком, вынося с собой накопившийся яд. — Он был пьян. Он... он сказал, что я была груба. Что я...
Я запнулась, чувствуя, как лицо заливает краска стыда.
— Что ты? – мягко подтолкнул Альберт.
— Он сказал, что я сплю с тобой, – выпалила я. — Он назвал тебя фриком, а меня... твоей подстилкой. Он сказал, что раз я обслуживаю тебя, то должна обслужить и его.
Лицо Альберта окаменело. Тени в его глазах сгустились, превратившись в чёрные дыры.
— Он решил, что имеет на меня право, – прошептала я. — Просто потому, что я защитила тебя.
— Из-за меня... – выдохнул Альберт. Это прозвучало как стон. — Это всё из-за меня. Моя тень упала на тебя, и вот результат. Этот ублюдок решил выместить свою злобу на тебе, потому что не мог достать меня.
— Нет! – я резко повернулась к нему, хватая его за запястье свободной рукой. — Нет, Альберт. Не смей. Не смей винить себя. Он – животное. Он сделал бы это с кем угодно. Я просто попалась под руку. Он искал повод, и он его нашёл. Ты здесь ни при чём. Ты спас меня.
Альберт посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах боролись вина и ярость.
— Покажи руки, – глухо сказал он.
Я вытащила ладони из рукавов. Он взял мою правую руку, бережно разглядывая её.
— Это была не твоя кровь, – констатировал он. — Кожа не повреждена, только ссадины.
— Да, – кивнула я. — Это... его.
Он начал протирать мои руки влажной, дезинфицирующей салфеткой. Его движения были методичными, почти нежными.
— Что ты сделала, Селина? – спросил он, не поднимая головы.
— У меня была ручка, – мой голос упал до шёпота. — В кармане фартука. Когда он прижал меня... когда он закрыл мне рот... Я достала её. И ударила.
— Куда?
— В бок. Под рёбра. Сильно. Я... я слышала хруст.
Альберт замер на секунду, потом продолжил вытирать мою ладонь, но теперь его движения стали медленнее.
— Хорошая девочка, – пробормотал он, и в этом одобрении было что-то пугающее. — Ты всё сделала правильно.
Он закончил с руками и поднёс ватку с перекисью к моему лицу.
— Будет щипать, – предупредил он.
Он осторожно промокнул мою разбитую губу. Я зашипела от боли, но не отстранилась. Его лицо было так близко, что я видела каждую пору на его коже, чувствовала его дыхание на своей щеке. Его глаза, лишённые очков, словно смотрели на мои губы с каким-то странным, голодным вниманием. Это было не то же самое, как с тем ублюдком. Совершенно иначе.
— Всё, – он убрал ватку и нанёс немного мази пальцем. — Заживёт быстро. Ты красивая, Селина. Даже со шрамами.
Мы сидели в тишине. Часы тикали.
— Что нам теперь делать? – спросила я, и страх снова поднял голову. — Альберт... я не знаю, что с ним. Я ударила со всей силы. А вдруг... вдруг я убила его? Вдруг ручка попала в какой-то орган? Вдруг он умер там, в переулке?
Альберт откинулся на спинку дивана, вытирая руки салфеткой. Его лицо исказила гримаса чистого, незамутнённого презрения.
— Плевать, – выплюнул он. — Если он сдох – туда ему и дорога. Мир стал чище на одного куска дерьма.
— Но это убийство! – воскликнула я. — Меня посадят!
— Не говори глупостей, – он фыркнул. — Убить человека шариковой ручкой в бок сложнее, чем кажется. Особенно такую жирную свинью. Слой сала защитил его органы. Максимум, что ты ему сделала – пробила жировую прослойку и, может быть, задела мышцу. Будет болеть, но он не сдохнет. К сожалению.
Его знания анатомии и уверенность немного успокоили меня, но не до конца.
— Нам нужно заявить в полицию? – спросила я неуверенно. — Шериф Миллер говорил...
Альберт резко повернул голову ко мне.
— Заявить? – переспросил он. — И что ты им скажешь?
— Правду. Что он напал на меня. Что он пытался меня изнасиловать.
Альберт глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу, стирая усталость. Он задумался. Я видела, как в его голове крутятся шестерёнки. Сначала в его глазах мелькнула вспышка: «Да, нужно уничтожить его законом». Но потом она погасла, сменившись холодным расчётом.
— Послушай меня, Селина, – начал он медленно, подбирая слова. — Я знаю, как работает эта система. Я знаю, как работают копы в таких городках.
Он наклонился ко мне, глядя прямо в глаза.
— Кто он? Белый мужчина, рабочий класс, дальнобойщик. Скорее всего, у него есть семья где-то, дети. А кто ты? Девушка, которая вернулась в город с туманным прошлым. Дочь Марты Уорд, известной всему городу алкоголички. Девушка, которую видели в компании фрика-фокусника.
Его слова ранили, но я понимала, к чему он ведёт.
— Ты ударила его. Пролила кровь. А он? Он успел что-то сделать, кроме того, что прижал тебя и порвал футболку? Синяков ещё почти не видно. Доказательств нет. Свидетелей нет.
— Но ты видел меня! – возразила я. — Ты видел, в каком состоянии я была!
— Я заинтересованное лицо, – он покачал головой. — Мои слова ничего не стоят. Они скажут, что я покрываю свою подружку.
Он сделал паузу, давая мне осознать ужас ситуации.
— Он всё перевернёт, Селина. Он скажет, что ты сама к нему приставала. Что ты хотела денег. Или что ты сумасшедшая наркоманка, которая напала на него в переулке. И знаешь что? Многие ему поверят. Потому что людям проще поверить в то, что шлюха, прости за это слово, сошла с ума, чем в то, что обычный мужик – насильник.
— И что? – у меня опустились руки. — Просто оставить это так? Позволить ему уйти?
— Если мы пойдём в полицию, начнётся ад, – продолжал он, и его голос стал вкрадчивым, почти гипнотическим. — Допросы. Экспертизы. Тебе придётся рассказывать это снова и снова куче потных мужиков в форме. Весь город будет обсуждать это. Твоя мать узнает. Твоя жизнь превратится в цирк. А он... он, скорее всего, отделается условным сроком или штрафом.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри растёт холодное, липкое сомнение.
— Ты говоришь так, будто... будто защищаешь его, – прошептала я.
Альберт вздрогнул, как от удара.
— Я защищаю тебя, – жёстко сказал он. — От грязи. От системы, которая тебя пережуёт и выплюнет. Правосудие слепо, Селина, и часто оно бьёт не тех. Я не хочу, чтобы ты проходила через этот позор.
В его словах была логика. Жестокая, циничная логика. Я знала, что он прав насчёт репутации моей матери и отношения города ко мне. Но... было что-то странное в том, как быстро он сменил гнев на осторожность. Сначала он был готов убить его голыми руками в переулке. А теперь он предлагал молчать?
— Я не знаю, Альберт, – я покачала головой. — Это неправильно. Зло должно быть наказано.
— Оно будет наказано, – мрачно пообещал он. — Рано или поздно. Не сомневайся.
В его глазах на секунду мелькнуло что-то такое тёмное и страшное, что мне захотелось отодвинуться. Но оно тут же исчезло.
— Карма настигнет всех, – добавил он уже обычным тоном. — Вселенная любит равновесие. Поверь мне.
Он встал и протянул мне руку.
— Тебе нужно отдохнуть. Ты вымотана. Ты можешь остаться здесь на ночь. Я постелю тебе в гостевой... то есть, здесь, на диване. В спальню к Максу лучше не заходить, а моя... моя не прибрана. И это будет неуместно.
Я посмотрела на его руку. Я всё ещё не знала, кто он до конца. Но у меня не было выбора. Идти в такое время мне сейчас было некуда.
— Хорошо, – сказала я. — Я останусь.