Заседание Писателей

1999 год. Германия. Ханна Трейт.
В памяти Ханны тот день навсегда остался залитым густым, как мёд, солнечным светом. Ей было семь. Они сидели в маминой библиотеке, в царстве кожаных переплётов и запаха старой бумаги. Мать Ханны — Аэлита Трейт сидела в глубоком кресле, и Ханна практически утопала в её объятиях, чувствуя тепло кашемирового свитера матери.
​— Читай дальше, мам, — прошептала Ханна, водя пальчиком по строчкам. — Про мальчика, который искал упавшую звезду.
​Аэлита улыбнулась. Её голос был тихим, с лёгкой хрипотцой, которая всегда успокаивала Ханну.
— ,,И тогда звезда прошептала ему: "Я не упала, малыш. Я просто сменила небо. Тот, кто светит, никогда не исчезает совсем, он просто становится частью тишины..."
​Аэлита внезапно замолчала. Она прижала Ханну чуть крепче, и её дыхание на мгновение стало тяжёлым, прерывистым.
​— Мам? — Ханна подняла голову. — Ты устала?
​— Нет, милая, — Аэлита коснулась щеки дочери. Её ладонь показалась Ханне необычайно холодной. — Просто запомни эти слова. Книги это единственные друзья, которые никогда не уходят первыми. Они всегда ждут, когда ты их откроешь.
​
​Тишина наступила не сразу. Сначала был звук упавшей на паркет чашки и недопитый чай с чабрецом растёкся тёмным пятном по светлому дереву. Аэлита просто закрыла глаза, словно решила немного вздремнуть прямо посреди предложения. Книга соскользнула с её колен, глухо ударившись о пол.
​Ханна долго сидела неподвижно. Она думала, что это игра.
— Мам, проснись. Мальчик ещё не нашёл свою звезду.
​Но мама не проснулась. Ни через минуту, ни когда в комнату, почуяв неладное, вбежал отец.
Его зовут, ​Вергиль Трейт. Он всегда был человеком слова и закона. Строгий, подтянутый, с идеальной осанкой. Но в тот вечер Ханна впервые увидела, как её отец буквально уменьшился в размерах. Он сидел на полу у кровати, где лежала Аэлита, и его плечи дрожали.
​Ханна подошла к нему, волоча за собой ту самую книгу.
— Папа, почему мама не открывает глаза? Она ушла в ту тишину из книжки?
​Вергиль медленно повернулся к дочери. Его лицо было серым, а в глазах застыла такая глубокая скорбь, что Ханне на мгновение стало трудно дышать. Он привлёк её к себе, усаживая на колени.
​— Послушай меня, Ханни, — его голос был надтреснутым, но спокойным. — Твоя мама... она не бросила нас. Просто её сердце было слишком хрупким для этого шумного мира.
​— Она вернётся? — всхлипнула девочка.
​Вергиль покачал головой, глядя куда-то сквозь стену.
— Нет, маленькая. Она отправилась туда, куда мы все однажды попадём. На ту самую станцию, где заканчиваются все пути. Она просто... уехала чуть раньше. Чтобы подготовить всё к нашему приходу. Теперь её свет... в этих книгах. И в тебе...
​Он закрыл лицо руками, и Ханна поняла что папа больше не будет прежним. Он не стал холодным сразу, он просто... закрылся в своём горе, как в скорлупе.

​Шли годы. Вергиль Трейт пытался быть хорошим отцом, но пустота в доме была слишком огромной. Он начал заполнять её работой и случайными людьми, пытаясь заглушить звон тишины, о которой когда-то читала Аэлита.
​Ханна видела, как в их дом приходят чужие женщины. Они садились в мамино кресло, они пили из маминых чашек, но никто из них не умел читать так, как она.
​— Тебе нравится эта тётя, папа? — спросила двенадцатилетняя Ханна, указывая на очередную гостью в ярком платье.
​Вергиль, не отрываясь от документов, лишь устало потер виски.
— Она просто гость, Ханна. Мир полон шума, я просто пытаюсь его не слышать.
​Именно тогда Ханна окончательно ушла в библиотеку. Она поняла, что люди это лишь временные помехи, а книги это вечность. Она начала писать свои первые стихи, пытаясь докричаться до той самой станции, где ждала её Аэлита.

​В тринадцать лет Ханна стала похожа на призрак, обитающий между книжными полками. Она возвращалась из школы, бросала сумку у порога и сразу уходила в библиотеку, стараясь не сталкиваться с отцом и его новыми гостями»l.
​Вечера проходили по одному и тому же сценарию, сухому и формальному, как выписка из протокола.
​— Как школа, Ханна? — спрашивал Вергиль, не отрывая взгляда от кипы судебных исков. Его галстук был ослаблен, а в воздухе витал запах дорогого коньяка.
​— В порядке, пап, — отвечала она, глядя в тарелку с остывающим ужином.
​— Как уроки? Оценки?
​— Всё как всегда. Нормально.
​— Это хорошо, — Вергиль наконец поднимал на неё глаза, но видел лишь верхушку её головы. — Стабильность, залог успеха. Если всё хорошо, значит, мне не о чем беспокоиться.
​— Не о чем, — монотонно подтверждала она.
​Вергиль удовлетворённо кивал. Раз проблем нет, значит, его долг выполнен. Он возвращался к работе или уходил к очередной женщине, чьё имя Ханна забывала через пять минут после знакомства. Он не видел, что за её ,,нормально,, скрывается пропасть. Он считал её тишину послушанием, в то время как это было отчуждение.
​Ханна читала слишком много. Пока её сверстницы обсуждали мальчиков и моду, она изучала отчёты о катастрофах, экологические кризисы и историю бесконечных войн. Её детский мозг, лишённый материнской нежности, начал переваривать мир в его самой уродливой форме.
​,,Зачем?,, — этот вопрос стал её постоянным спутником.
​Она смотрела из окна машины на серое небо и задыхающиеся от смога улицы. Она видела новости о том, как люди убивают друг друга за клочок земли, который через сотню лет всё равно превратится в пыль.
​,,Почему они не стараются?,, — думала Ханна, прижимая к груди томик Камю. — ,,Почему папа защищает преступников, зная, что они виновны? Почему соседи выбрасывают мусор в реку, в которой завтра будут купаться их дети? Им действительно плевать на место, где они живут?,,
​Вопросы множились, превращаясь в тяжёлый, липкий ком. Если мир это тонущий корабль, то зачем драить на нём палубу? Зачем получать ,,отлично,, по математике, если экономика построена на лжи? Зачем вообще строить планы на будущее, если финал у всех один, та самая станция, о которой говорил отец?
​,,Если мы всё равно уйдём, то какой смысл в этом длинном и болезненном пути? Какой смысл стараться быть ,,хорошей,, если доброта не спасает от инфаркта в тридцать пять? Значение имеет только тишина. Всё остальное просто шум, который мешает её услышать,,.
​Эти мысли не были резким порывом. Они были медленной эрозией души. Ханна начала воспринимать своё существование не как дар, а как затянувшийся фильм, финал которого она уже знала. Краски выцветали. Желание спорить с миром исчезло, сменившись ледяным безразличием.
​Она не хотела ,,умирать,, в классическом смысле. Она просто хотела перестать быть частью этого бессмысленного механизма. Она искала выход из комнаты, где не было окон, и где единственным собеседником была пыль на страницах старых книг.
​Именно в этот период, когда тишина в её голове стала громче крика, в её жизни появилась та, чьё существование противоречило всем законам логики Ханны.

Апрель восьмого класса выдался серым и липким. Ханна сидела на задней парте, стараясь слиться с цветом бетонных стен. В тринадцать лет её внутренний мир уже напоминал заброшенную библиотеку, где окна заколочены досками, а единственным светом были холодные выводы из прочитанных книг по философии. Она не ждала ничего от этого дня, как не ждала ничего от жизни вообще.
Но, ​тишину разорвал грохот.
​Дверь класса словно впустила внутрь комок раскалённой энергии. На пороге стояла девчонка, чьё лицо было красным от едва сдерживаемого гнева. Её звали Риа. Она тяжело дышала, сжимая лямки рюкзака так, что костяшки пальцев побелели.
​Ханна медленно подняла взгляд. Она ожидала увидеть очередную школьную драму, которая её не касается, но девчонка направилась прямиком к ней.
​С глухим стуком рюкзак приземлился на соседний стул.
​— Я буду сидеть с тобой, — бросила незнакомка. Это была не просьба, а констатация факта.
​Ханна замерла. В её аккуратно выстроенном мире, где каждый соблюдал дистанцию, эта бестактность была подобна взрыву. Она чистое, звенящее удивление. Как человек может вот так просто ворваться в чужое пространство?
​Она посмотрела на Рию и увидела, что та едва сдерживает слёзы ярости. Видимо, у неё случился крупный скандал с кем-то из популярных, и ей просто нужно было место, где её не достанут.
​Ханна могла бы сказать нет. Могла бы просто выставить локти, обозначая границу. Но в её голове, отравленной мыслями о бессмысленности бытия, сработал иной механизм.
​Риа села. И её прорвало. ​Оказалось, что Риа жила в мире, где всё было громким, ярким и непонятным для окружающих. Весь апрель и май она говорила без умолку. Основной темой был K-pop жанр, о котором в их школе тогда почти никто не слышал, а те, кто слышал, только смеялись.
​— Ты представляешь, они говорят, что это глупо! Что это просто мальчики с макияжем! — тараторила Риа, раскладывая перед Ханной тетрадь с вырезками. — Они не понимают, какая там хореография, какой смысл в текстах...
​Риа говорила так, будто ей было всё равно, слушают её или нет. Она не ждала от Ханны одобрения, ей просто нужен был свидетель её жизни.
​Ханна молчала. Она слушала рассказы про группы, названия которых не могла запомнить, про мечты Рии уехать в Сеул и про то, как её бесят учителя.
​,,Прошло два месяца. В конце мая я знала о Рие всё, чем она завтракает, какую музыку слушает, когда плачет в подушку. Она же не знала обо мне ничего. Я была для неё чистым листом, тенью. Я была уверена, что ей просто удобно сидеть с кем-то безопасным и что после каникул она найдёт себе настоящих друзей и забудет о моём существовании. Но она не ушла. Она осталась,,.

2008 год.
Мир Ханны держался на тонкой нити, и эта нить пела голосом Рии. Но однажды песня оборвалась на полуслове. Это случилось в школьном актовом зале. Рия танцевала, смеялась, а потом просто осела на пол, прижимая руку к груди, словно пыталась удержать внутри что-то ускользающее.
​В больничной палате пахло стерильной пустотой. Рия, всегда такая яркая, теперь казалась прозрачной в свете ламп. Она с трудом улыбнулась, когда Ханна сжала её холодные пальцы.
​— Почему ты молчала? — голос Ханны дрожал. — Твоё сердце... оно ведь болело всё это время?
​— Если бы я сказала, ты бы смотрела на меня как на умирающую, — прошептала Рия, и в её глазах на миг вспыхнул прежний озорной огонек. — А я хотела, чтобы ты видела во мне жизнь. Слушай меня, Ханн... Моё сердце просто слишком маленькое для такой большой дружбы. Оно не справилось.
​— Не уходи, — Ханна уткнулась лбом в край кровати. — Я не смогу без твоего лепета. Мир снова станет тихим.
​Рия из последних сил притянула её к себе, её шепот обжигал ухо:
— Обещай мне... Живи. Даже когда захочется закрыть глаза... живи за нас двоих. Напиши обо всём этом. Пусть наши слова станут бессмертными, раз уж мы.. нет. Живи ради меня, Ханна... Пожалуйста...
​Той ночью Рии не стало. С её смертью из жизни Ханны ушли краски, но осталось Слово. Священный обет, данный в палате №402.

Через два года после смерти Рии, когда Ханне исполнилось восемнадцать, дом Трейтов сотряс новый удар. Но на этот раз это была не болезнь, а закон.
​Вергиль Трейт сидел в своём кабинете, когда в дверь постучали люди в серой форме. Обыск, изъятие документов, наручники. Оказалось, что стабильность, которой так гордился отец, была построена на взятках, подделке улик и защите тех, кому место было на виселице.
​Ханна стояла в коридоре, наблюдая, как двое офицеров выводят её отца. Он выглядел старым и жалким. В его глазах больше не было стального блеска адвоката, а только страх и какая-то детская растерянность.
​— Ханна... — он остановился рядом с ней, пытаясь спрятать руки в наручниках за спиной. — Я... я всё это делал для нас. Чтобы у тебя было будущее... Чтобы ты ни в чём не нуждалась после того, как ушла Аэлита...
​Ханна смотрела на него, и в её сердце боролись два человека. Маленькая девочка, которую он когда-то качал на коленях после смерти матери, хотела закричать и обнять его. Но взрослая Ханна, видевшая изнанку этого мира, знала правду.
​— Папа, — тихо сказала она. Её голос был полон бесконечной печали. — Мне жаль, что ты так и не понял одну вещь. Мама любила тебя не за деньги... И я тоже...
​— Ты... ты ненавидишь меня? — прошептал Вергиль.
​— Нет, — Ханна покачала головой. — Я сочувствую тебе. Тебе придётся сидеть в камере с человеком, которого ты боялся больше всего... с самим собой. Ты совершил преступления, папа. И ты должен за них ответить. Это... это правильно. Даже если мне больно это говорить.
​Она смотрела вслед полицейской машине, пока её огни не скрылись за поворотом. В этот вечер дом стал окончательно пустым. Но Ханна больше не боялась пустоты.

2010 год.
Ханна поступила в университет, закончила его с отличием, хотя учёба казалась ей лишь блёклой тенью настоящей жизни. Она начала работать переводчиком, но по ночам, когда город затихал, она садилась за старую печатную машинку отца.
​Так появился ,,Дневник Патологоанатома,,. Книга, которая была о вскрытии человеческой души.
​,,Смерть — это не когда сердце перестаёт биться. Смерть — это когда ты перестаёшь слышать музыку в чужом лепете. Моя подруга научила меня, что даже самое больное сердце может петь громче, чем целый оркестр здоровых, но равнодушных людей,,.
​Ханна стала известной. Её спокойствие и мудрость привлекали людей, как свет привлекает ночных бабочек. Она помогала всем, давала советы, поддерживала... Но за её спокойной улыбкой всегда скрывались две тени, Аэлита, читающая про звёзды, и Риа, танцующая под к-поп в пустом школьном коридоре.

2015 год. 24 февраля. ???.
Воздух в комнате превратился в ядовитый кисель. Пыльца сирени забивала ноздри, оседала на слизистой горла, вызывая яростный, лающий кашель. Глаза Ханны превратились в узкие щели и веки отекли настолько, что мир казался расплывчатым фиолетовым пятном. Из носа и глаз текла прозрачная жидкость, а кожа на лице горела, словно её опалили огнём.
​— Ханна... — свистящий хрип Франсуа за дверью становился всё тише. Механизм ошейника работал неумолимо.
​Ханна упала на колени. Смерть от анафилактического шока была близко и она чувствовала, как её трахея сужается, оставляя лишь крошечную щелочку для кислорода. Но именно в этот момент, когда паника должна была поглотить её, включился холодный разум автора ,,Дневника Патологоанатома,,.
​Ханна знала что её телу нужен высокий  адреналин. Прямо сейчас. Без шприца и эпинефрина у неё оставался только один путь, заставить мозг выбросить в кровь ударную дозу гормона выживания через запредельную боль.
​Она посмотрела на тяжёлый металлический блок, сковывающий её руки. Его края были острыми, грубо обработанными. Ханна стиснула зубы и, собрав последние силы, с размаху ударила углом стального блока себе по бедру.
​Раздался глухой удар, ткань брюк лопнула, и острая боль прошила тело, словно разряд тока. Но этого было мало. Она ударила ещё раз, и ещё, буквально вбивая металл в мышцу.
​Эффект был мгновенным. Мозг, получив сигнал о критическом повреждении, выплеснул в кровь каскад катехоламинов. Сердце забилось в бешеном ритме.
Адреналин, вызванный резким ударом металлического блока о бедро, подействовал как электрический разряд. Сосуды сузились, легкие на мгновение расширились, давая Ханне шанс на несколько осознанных вдохов. Но отек не уходил, а пыльца продолжала забивать горло.
​Она сделала шаг, но силы оставили её. Сознание помутилось. Ханна рухнула лицом вниз, прямо в гору проклятой сирени. Она чувствовала, как жизнь уходит. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами плыли образы матери и Рии.
​,,Это конец,, — пронеслось в голове. Она просто лежала, уткнувшись щекой в холодный, грязный пол, ожидая, когда темнота заберет её окончательно.
​И именно в этот момент, когда она сдалась, прижатая к полу челюсть внезапно уловила странный ритм. Это не было биение её сердца. Это был мерзкий, тонкий зуд, проходящий сквозь доски пола и бетон.
​Ханна замерла, задержав дыхание. Как патологоанатом, она знала, что звук в твердых телах распространяется быстрее. Кости черепа сработали как камертон. Она поняла, что этот гул, вибрация работающего электромотора, который прямо сейчас, за стеной, тянул стальной трос на шее Франсуа.
​Вибрация была сильнее всего в углу, где стена смыкалась с полом.
​Ханна не видела кнопку. Она её почувствовала.
​Она поползла на животе, волоча за собой тяжелые скованные руки. Каждый сантиметр давался с боем, легкие хрипели, как старые кузнечные мехи. Она вела подбородком по полу, ловя направление гула, как ищейка ловит след.
​Зуд в зубах стал нестерпимым, когда её нос уперся в неприметную панель у самого плинтуса. Здесь... Прямо под слоем раздавленных стеблей сирени.
​Ханна широко открыла рот. Её губы распухли, во рту пересохло, но воля была тверже стали. Она нацелилась и, собрав остатки сил, вцепилась зубами в выступающий квадрат кнопки.
​Она надавила всем весом головы, до хруста в челюсти, до боли в деснах.
​Вибрация в полу мгновенно исчезла. В наступившей тишине Ханна услышала, как за стеной раздался тяжелый удар. Это тело Франсуа рухнуло на пол, когда ошейник разжался. Послышался его первый, судорожный, хриплый вдох, и он был жив. И руки Ханны тоже освободились.
​Она не разжимала челюстей, боясь, что если она отпустит кнопку, механизм запустится снова. Она лежала в темноте, среди лепестков, похожая на раненого зверя, вцепившегося в свою единственную надежду.
​Внезапно дверь скрипнула. В комнату ворвался свет из коридора, и в дверном проеме выросла огромная фигура Миллера.
​Он медленно, торжественно поднял свои огромные ладони и начал аплодировать. Звук его хлопков был тяжелым и размеренным, как удары молота.
​— Браво, Ханна Трейт, — его голос звучал почти нежно, с оттенком истинного восхищения. — Использовать собственное тело как акустический приемник... Найти спасение в момент абсолютного отчаяния, через случайное прикосновение к пульсу дома. Потрясающе...
​Он подошел ближе и присел на корточки, глядя на её изуродованное аллергией, но победившее лицо.
​— Ты только что написала свою лучшую главу, — прошептал он. — Жаль, что читатели её не увидят. Но я увидел. И я впечатлен.
​Миллер достал из кармана ингалятор и аккуратно положил его на пол перед лицом Ханны.
​— Дыши, писательница. Тебе еще нужно увидеть финал.
​— Уходи! Пошёл вон! Не подходи к ней! — раздался из соседнего отсека яростный, надсадный крик Франсуа. Он едва обрёл голос, его гортань была избита сталью, но гнев придавал ему сил.
​Миллер лишь едва заметно повёл плечом. Его взгляд скользнул по Ханне с чем-то похожим на разочарование художника, чья картина закончена слишком быстро. Он подошёл к гладкой стене, нажал на незаметный выступ, и часть кладки бесшумно отъехала в сторону.
​— До встречи, Олень и пума — прошептал он, прежде чем скрыться в тёмном проёме.
​Клац! Скрытая дверь захлопнулась, и замок сработал с обеих сторон.
Франсуа, шатаясь и хватаясь за стены, ворвался в облако ядовитой сирени.
​— Ханна! — он упал рядом с ней на колени.
​Её челюсть была сведена судорогой, лицо опухло от аллергии до неузнаваемости. Франсуа бережно разжал её зубы, освобождая кнопку, и прижал ингалятор к её губам.
​Ханна сделала судорожный, свистящий вдох. Её веки затрепетали. Франсуа, не теряя ни секунды, подхватил её на руки. Металлический блок на её запястьях больно ударил его по рёбрам, но он даже не поморщился. Он вынес её из комнаты, пропахшей смертью, и опустил на чистый пол.
​— Дыши, слышишь? Только не умирай, — шептал Франсуа, его голос срывался от слёз. — Ханна, ты победила. Слышишь?
​Ханна попыталась что-то сказать, но её сознание, измученное анафилактическим шоком и адреналиновым взрывом, окончательно погасло. Она обмякла в его руках, погружаясь в глубокое беспамятство.
​
Комната где Дмитрий Добряков.
​В другом крыле особняка, в комнате, залитой холодным хирургическим светом, двое культистов в жёлтых балахонах тащили Дмитрия Добрякова. В центре стояло массивное кресло, над которым на стальных тросах висел странный шлем, устройство с сотнями игл-датчиков внутри.
— Отпустите козлы! — кричал Дмитрий.
​Когда его подтащили к креслу, один из культистов нагнулся, чтобы застегнуть ремень на его лодыжке.
​В этот момент, вместо того чтобы сопротивляться, Дмитрий резко навалился всем весом на культиста, который его держал справа. Пока второй фанатик возился внизу, Дмитрий сцепил пальцы в замок и нанёс короткий, дробящий удар в основание черепа первого врага.
Когда нижний культист вскочил, Дмитрий, используя инерцию падения, схватил свисающий шлем и с силой крутанул его, как маятник.
​Тяжёлая стальная конструкция с размаху влетела культисту прямо в лицо. Раздался хруст пластика и кости. Фанатик рухнул на пол без сознания.
Прежде чем он успел обернуться, резкий, хлёсткий удар ладонью пришёлся ему точно в челюсть. В голове у Дмитрия вспыхнули искры, мир на мгновение накренился. Перед ним стояла Лимей Эйфлер. Её движения были пугающе ловкими, почти кошачьими.
​— Слишком много шума для простого исходного кода, Дмитрий, — холодно произнесла она.
​Пока он пытался сфокусировать взгляд, Лимей коротким, профессиональным движением защёлкнула у него на переносице странный металлический аппарат. Он был холодным и тяжёлым, а по бокам торчали три острых стальных стержня, словно маленькие гвозди, замершие в ожидании.
​Дмитрий, охваченный паникой и яростью, инстинктивно вскинул руки, чтобы сорвать это устройство с лица.
​— Нет, УБЕРИ! — крикнул Дмитрий, но было поздно.
​Аппарат сработал мгновенно, среагировав на резкое движение. Первый гвоздь с влажным звуком прошил мягкие ткани в нижней части носа, выходя наружу, словно жуткий, принудительный пирсинг.
​— ААААААРГХ! — Дмитрий закричал, его голос сорвался на хрип. Боль была острой, пульсирующей, заливающей глаза слезами. Кровь тонкими струйками потекла по губам.
​— Не трогай его! — Лимей схватила его за запястья, силой опуская его руки. — Это адаптивный замок. Попробуешь дёрнуть ещё раз, и остальные два гвоздя войдут тебе в гайморовы пазухи. Ты этого хочешь? Хочешь захлебнуться собственной кровью раньше, чем мы начнём?
​Дмитрий дрожал, его дыхание было рваным и свистящим. Каждое движение челюсти отдавалось невыносимой болью в пробитом носу.
​— Зачем... — прохрипел он, глядя на неё с ненавистью. — Зачем ты это делаешь?... Что.. Что я такого сделал?... Чтобы поступать на такое...?... Я не понимаю....
​Лимей ничего не ответила. Она посмотрела на шлем, висящий над креслом, и в её глазах промелькнула тень сомнения.
​В этот момент тяжёлые двери зала распахнулись. В комнату вошёл Грат Бранте. За его спиной в кожаных ножнах покоился огромный, массивный меч, рукоять которого возвышалась над плечом. Его лицо было суровым, а взгляд тяжёлым, как гранит.
​— Чего ты ждёшь, Лимей? — Грат остановился в паре шагов, его голос вибрировал от скрытой угрозы. — Мастер Ди не любит задержек. Надень на него этот чёртов шлем и покончим с этим. Его мозг должен быть синхронизирован сейчас.
​Лимей медленно обернулась к нему. Она медлила, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.
​— Грат, посмотри на него, — тихо сказала она. — Он на грани шока. Если мы наденем шлем сейчас, данные будут искажены болью. Это будет не запись личности, а запись агонии.
​— Мне плевать на качество симфонии! — Грат шагнул вперёд, его рука легла на рукоять меча. — Разве, не таков был план? Я тебя не узнаю, Лимей!
​Он протянул руку, чтобы грубо оттолкнуть Лимей и самому закончить работу, но девушка резко, с неожиданной силой, ударила его в грудь, заставляя отступить.
​— Не трогай меня! — прошипела она, и в её голосе зазвучал металл, которого не было раньше. — Я сама решу, когда он будет готов.
​Дмитрий, прикованный болью к месту, в шоке переводил взгляд с одного похитителя на другого. Между ними, преданными слугами Мастера Ди, внезапно пролегла трещина.
​Грат Бранте медленно начал обнажать свой огромный меч. Сталь клинка запела, выходя из ножен.
— Ты забываешься, Лимей. В этом доме есть только одна воля. И она не твоя!