Заседание Писателей

1998 год. Италия, окрестности Флоренции.
​Воздух в Тоскане в тот вечер был густым и сладким, как перезревшая хурма. В старом каменном доме Эйфлеров пахло базиликом, чесночным маслом и многолетней пылью, осевшей на фамильном серебре. Десятилетняя Лимей сидела за длинным дубовым столом, наблюдая, как блики от свечей танцуют в бокалах с вином у взрослых.
​Это был обычный семейный ужин, но для Лимей мир всегда состоял из деталей, которые другие не замечали.
​— Лимей, дорогая, ты снова разбираешь свою еду вместо того, чтобы её есть, — мягко заметила мать Лимей, Мия Эйфлер, коснувшись плеча дочери. Она с мягкими руками и вечно тревожным взглядом.
​Лимей действительно не ела. С помощью столового ножа она филигранно отделяла волокна мяса от соуса, раскладывая их в идеальном геометрическом порядке.
​— Я просто смотрю, как это устроено, мам, — не поднимая глаз, ответила Лимей. Её голос в десять лет уже обладал той странной, рассудительной интонацией, которая позже станет её визитной карточкой.
​— Оставь её, Мия, — усмехнулся дядя Марко, прихлёбывая вино. От него всегда пахло дорогим табаком и риском. — У девочки глаз хищника. Она не просто смотрит, она анализирует уязвимости. Из неё вышел бы отличный хирург... или кто-то, кто умеет заставлять людей говорить правду.
​— Марко, за столом дети, — строго оборвала его бабушка Камилла. Она сидела во главе стола, прямая, как струна, в чёрном платье, и перевела взгляд на Лимей. — В нашем роду всегда ценили точность рук. Но точность без сердца это просто ремесло. Помни об этом, внучка.
Отец Лимей, точнее ​Стэн Эйфлер, высокий, сухощавый мужчина с аккуратной бородкой, отложил вилку и посмотрел на дочь. Он вытащил из кармана жилета старые карманные часы и положил их на стол перед Лимей. Секундная стрелка замерла.
​— Они стоят, папа, — шепнул младший брат Лимей, Франческо Эйфлер.
​— Да, Франчи, они стоят, — кивнул Стэн. — Лимей, как ты думаешь, почему они молчат?
​Девочка придвинула часы к себе. Она не стала их трясти. Она просто приложила ухо к корпусу, закрыла глаза и замерла на несколько секунд. Весь стол притих, даже Марко перестал жевать.
​— Волосок баланса зацепился за четвёртую шестерёнку, — наконец произнесла Лимей, открывая глаза. — Если нажать вот здесь, — она коснулась крошечного выступа на корпусе, — резонанс освободит его. Но если нажать слишком сильно, пружина лопнет, и они больше никогда не затикают.
​Стэн улыбнулся, грустно и гордо одновременно.
— Видишь, Марко? Она не хирург. Она чувствует систему.
​— Система это скучно, — фыркнул дядя Марко. — Жизнь это когда ты ставишь всё на кон и выигрываешь. Лимей, хочешь фокус?
​Он достал из-за уха Франческо блестящую монету в 500 лир.
— Маленькая ловкость рук, и ты можешь получить всё, что захочешь. Мир принадлежит тем, кто умеет обманывать зрение.
​— А если я не хочу обманывать? — спросила Лимей, глядя прямо на дядю. — Если я хочу знать, куда именно делась монета, когда ты её исчез? Обман это просто ошибка в расчётах того, кто смотрит.
​Марко на мгновение замялся, его весёлая маска чуть пошатнулась под этим тяжёлым, недетским взглядом десятилетней племянницы.
​— Она слишком умная, Стэн. Это доставит ей много проблем, — пробормотал он, возвращая монету Франческо.
​— Ум не приносит проблем, — подала голос бабушка Камилла, её голос звучал как шорох сухих листьев. — Проблемы приносит отсутствие выбора. Лимей, запомни этот вечер. Запомни этот вкус пасты и запах свечей. Скоро мир потребует от тебя стать либо механизмом, либо тем, кто им управляет. И оба пути будут стоить тебе очень дорого.
​Лимей посмотрела на бабушку, потом на свои маленькие, удивительно спокойные руки.
​— Я не хочу быть механизмом, бабушка, — тихо сказала она. — И я не хочу им управлять. Я хочу... понимать, почему механизмы ломаются. И можно ли их починить, если они этого заслуживают.

2002 год.
Для Лимей школа не была местом социализации. Это был огромный, неэффективно работающий механизм. Пока сверстники мучились с таблицей умножения, Лимей под партой изучала ,,Органон,, Аристотеля и основы морфологии. Для неё слова не были просто звуками, они были деталями конструктора. Она видела корни, суффиксы и флексии как шестерёнки в часах отца: если одна деталь искривлена, всё предложение теряет смысл.
​Логика стала её религией. Лимей поняла что если мир хаотичен, то только потому, что люди не умеют выстраивать причинно-следственные связи.
​
​Всё началось на уроке истории. Энцо, самовлюбленный сын местного винодела, хвастался перед классом, что его отец купил благословение самого епископа для нового виноградника, и теперь их семья святая.
​Лимей, не отрываясь от тетради, произнесла своим тихим, бесцветным голосом:
​— Твоё утверждение содержит три логические ошибки, Энцо. Во-первых, аргумент к авторитету не делает вино лучше. Во-вторых, ты путаешь транзакцию с благодатью. И в-третьих... судя по морфологии твоего хвастовства, ты используешь гиперболы, чтобы скрыть страх перед банкротством отца, о котором шепчутся в городе. Твоя святость это просто плохо замаскированный долг.
​В классе повисла мертвая тишина. Энцо покраснел так, что стал похож на перезрелый помидор. Учительница застыла с мелом в руках.
​— Ты... ты просто заносчивая крыса, Эйфлер! — выплюнул Энцо.
​Лимей даже не подняла головы.
— Оскорбление.. последний довод того, кому нечего противопоставить фактам. Это называется Ad hominem. Как же скучно...
​После уроков Лимей прижала к себе сумку, чувствуя, что система школьного двора пришла в движение. Три девочки Алия, Джулия и Изабелла, свита оскорбленного Энцо, зажали её за спортзалом.
​— Ты думаешь, ты самая умная? — прошипела Алия, доставая из кармана тяжелые садовые ножницы. — Твои волосы слишком длинные, Лимей. Они мешают тебе думать. Давай мы их немного... укоротим.
​Джулия и Изабелла схватили Лимей за руки. Лимей не сопротивлялась. Она даже не вскрикнула.
​— Подождите, — спокойно сказала она, когда Алия уже занесла ножницы над её густыми черными волосами. — Прежде чем вы это сделаете, посмотрите на свои руки.
​Девочки невольно глянули на свои ладони.
​— И что? — фыркнула Джулия. — Ну, испачкались немного.
​— Это не грязь, — Лимей едва заметно улыбнулась. — Сегодня утром я обработала кончики своих волос и заколки раствором нитрата серебра. В этой концентрации он прозрачен. Но под воздействием солнечного света и белков вашей кожи он вступает в реакцию.
​Алия замерла. Она увидела, как на её ладонях прямо на глазах начинают проступать жуткие, иссиня-черные пятна.
​— Через пять минут, — продолжала Лимей, — ваши руки, лица и всё, чего вы коснулись, станет цвета гнилой сливы. Нитрат серебра не смывается мылом. Он сходит только вместе с кожей. Примерно через три недели.
​Девочки в ужасе отпрянули. Джулия начала лихорадочно вытирать руки о свою дорогую белую блузку, и черные пятна мгновенно проступили и на ткани.
​— Но это еще не всё, — голос Лимей стал холодным, как хирургическая сталь. — Я заранее знала, что вы нападете. Поэтому я оставила в школьной газете анонимную записку учителю химии. Там сказано, что если у кого-то из учеников сегодня почернеют руки, то значит, этот человек пытался украсть из лаборатории реактивы. Вас не просто назовут хулиганками. Вас исключат за кражу, которую вы не совершали.
​Алия выронила ножницы. Они со звоном упали на бетон.
​— Ты... ты монстр! — взвизгнула Изабелла, глядя на свои темнеющие пальцы.
​— Нет, — Лимей поправила воротничок. — Я просто рассчитала вероятность. Вы выбрали силу, я выбрала химию и логику. Теперь у вас есть выбор! Либо вы сейчас уходите и завтра врете всем, что неудачно покрасили забор, либо вы стрижете меня, и подтверждаете мою записку учителю своим видом.
​Девочки убежали, закрывая лица руками. Лимей подняла ножницы, аккуратно протерла их платком и положила на скамейку.
​Она не испытывала триумфа. Она просто чувствовала удовлетворение от того, что механизм сработал именно так, как она предсказала.
​,,Люди — это просто переменные в уравнении,, — подумала четырнадцатилетняя Лимей, направляясь к дому. — ,,И если ты знаешь формулу, ты никогда не проиграешь,,.
Лимей зашла домой. В гостиной сидел дядя Марко. Он смотрел на неё со странной смесью гордости и опасения.
​— Я слышал, в школе сегодня переполох, — сказал он, пуская дым от сигареты. — Нитрат серебра? Где ты его взяла?
​Лимей посмотрела на дядю и честно ответила:
— Я его не брала, дядя Марко. У меня его никогда не было.
​Марко замер.
— То есть... их руки?
​— Это была обычная черная краска для кожи, смешанная с соком грецкого ореха, которую я нанесла на волосы перед школой. Но их страх и незнание химии сделали всё остальное. Логическая ловушка эффективнее любого яда, потому что человек захлопывает её сам.
​Марко рассмеялся, но в его смехе слышался холод. Он понял, что эта девочка когда-нибудь станет либо величайшим гением, либо самым опасным оружием в чьих-то руках.

2003 год.
​В начале 2003 года, когда эхо башен-близнецов всё еще дрожало в мировом эфире, дядя Марко объявил, что уходит. Он не был патриотом, он был игроком. Его долги в Италии стали слишком тяжелыми, а война в Афганистане сулила быстрые деньги для тех, кто умел держать в руках оружие и не задавать вопросов.
​— Зачем, дядя Марко? — спросила Лимей, наблюдая, как он пакует армейский вещмешок. — Шанс выжить в зоне активного конфликта для наёмника составляет менее 40%. Это математическое самоубийство.
​Марко усмехнулся и потрепал её по щеке. От него пахло старой кожей и предвкушением.
— Жизнь это не только цифры, Ли. Иногда нужно пойти туда, где правила диктуешь ты, а не кредиторы. Я вернусь с мешком золота, и мы починим этот дом.
​Лимей смотрела, как он уходит, и понимала, что он лжёт. Не ей, а самому себе. Это была первая трещина в её вере в человеческий разум.
​
​Через три месяца после ухода Марко, железная леди семьи, бабушка Камилла, не вышла к завтраку. Когда Лимей вошла в её комнату, она обнаружила бабушку на полу. Рядом с кроватью, за стопкой старых газет, открылся тайник.
​Там были десятки пустых бутылок из-под дешевого граппы.
​Оказалось, что великая матриарх, учившая Лимей точности сердца, годами топила свои страхи и разочарования в алкоголе. Она умерла от обширного внутреннего кровотечения, и печень просто сдалась.
​Лимей стояла над телом и чувствовала не горе, а глубокое, ледяное омерзение.
​,,Всё это время она была лишь оболочкой. Сила была имитацией. Даже самый крепкий механизм в этом доме оказался гнилым изнутри. Она пила, чтобы не видеть того, во что превратилась её семья. Это не мудрость. Это трусость,,.
​
​Смерть бабушки была лишь прелюдией. В сентябре в дом постучали. Короткое извещение, что Марко Эйфлер погиб при обстреле конвоя под Кандагаром. Никакого золота, никакого геройства. Просто тело, которое даже не смогли вернуть на родину в закрытом гробу.
​В этот вечер Лимей увидела, как ломается её отец. Стэн Эйфлер, человек-часовщик, всегда веривший в порядок, не выдержал. Он не кричал. Он просто заперся в своей мастерской, а на утро Лимей нашла её пустой.
​Инструменты были разбросаны, главная пружина огромных напольных часов в холле была вырвана с мясом. Отец ушёл, оставив на кухонном столе лишь обручальное кольцо и короткую записку: ,,Я больше не могу это чинить. Простите,,.
​Он бросил Мию, восьмилетнего Франческо и Лимей. Просто исчез, растворился в итальянской ночи, признав своё полное поражение перед хаосом жизни.
​Мия Эйфлер превратилась в тень, проводя дни в молитвах. Франческо плакал, не понимая, куда делись все взрослые мужчины. Лимей же... Лимей стала каменной.
​Она заперлась в библиотеке, но теперь её интересовали не шестерёнки. Она начала жадно поглощать труды по политологии, либерализму и диалектическому материализму.
​— Почему люди предают? — спрашивала она себя, переворачивая страницы Маркса и Гоббса. — Почему они выбирают бутылку вместо жизни? Почему они бегут от ответственности?
​,,Люди — это программный сбой эволюции,, — записывала четырнадцатилетняя Лимей в своём дневнике. — ,,Они ищут смысл там, где есть только энтропия. Если я хочу выжить, я должна перестать чувствовать. Я должна стать самой системой,,.
​Она смотрела на плачущую мать и понимала, что больше никогда не позволит себе быть такой слабой. Любовь, преданность, семья, всё это были лишь переменные, которые приводили к нулю.
Лимей закрыла книгу по истории политических учений и посмотрела на маленького Франческо. Он протягивал ей сломанную игрушечную машинку.
​— Почини, Ли... — всхлипнул он.
​Лимей взяла игрушку, посмотрела на оторванное колесо и холодно произнесла:
— Она не сломана, Франческо. Она просто показала свою истинную природу. Вещи не живут вечно. И люди тоже. Привыкай к тишине.
​Она починила машинку за пять минут, но в тот вечер Франческо впервые побоялся обнять свою сестру. Он почувствовал, что под её кожей больше нет тепла, и там остался только холодный, безупречный расчет.

2014 год. Гарваласк.
​Гарваласк встретил Лимей серым небом и запахом дешёвого мазута. Она переехала сюда полгода назад, выбрав этот город за его математическую безликость. Здесь никто не знал фамилию Эйфлер, никто не спрашивал про её отца-беглеца или дядю-наёмника. Лимей работала аналитиком в крупной логистической компании, превращая хаос грузоперевозок в стройные ряды цифр. Это была идеальная жизнь, и жизнь среди алгоритмов, где человеческий фактор был сведён к допустимой погрешности.
​Но даже здесь люди умудрялись всё портить.
​Лимей сидела на облупившейся скамейке в парке, методично поедая пресный сэндвич. Вокруг копошились прохожие кто-то громко спорил по телефону, кто-то бросал мусор мимо урны, кто-то плакал на соседней аллее.
​,,Энтропия,, — думала 26-летняя Лимей, провожая взглядом очередного прохожего. — ,,Бессмысленный шум. Биологические единицы, тратящие энергию на воспроизводство собственных заблуждений,,.
Вдруг, ​справа от неё кто-то сел. Лимей не повернула головы, ожидая очередного запаха дешёвого парфюма или шума дыхания. Но вместо этого она почувствовала странный холод и запах... озона?
​Она медленно перевела взгляд.
​Рядом сидела девушка. На ней был безупречно сидящий ярко-красный костюм, контрастировавший с серостью парка. На руках ослепительно белые перчатки. Но самым странным было лицо. Оно было полностью скрыто чёрной маской, лишённой каких-либо черт. Из-под маски каскадом спадали волосы невероятного синего цвета.
​— Ты ведь тоже видишь эти трещины, не так ли? — раздался странный голос.
​— О чём вы? — Лимей аккуратно сложила обёртку от сэндвича.
​— О трещинах в этом мире, — сказала она и слегка наклонила голову.  — Ты смотришь на этих людей и видишь не личности, а ошибки в программном коде. Ты ждёшь, когда механизм наконец остановится, потому что его износ превысил все нормы.
​Лимей впервые за долгое время почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Вы говорите так, будто знаете мои мысли. Это статистически невероятно.
​— Статистика? Это лишь способ упорядочить неведение, Лимей Эйфлер, — Она поправила белую перчатку. — Ты разочарована в людях, потому что они нелогичны. Они предают, пьют, уходят, потому что они... мягкие. Им не хватает жёсткости металла и точности секундной стрелки.
​— Откуда вы знать моё имя? Людей нельзя починить, — отрезала Лимей. — Мой отец пытался. Моя бабушка пыталась. В итоге они просто стали частью поломки.
​Предложение, от которого не отказываются, она издала тихий звук, похожий на смешок, но в нём слышался скрежет стали.
​— А кто сказал, что их нужно чинить? Их нужно использовать. Как детали для чего-то гораздо более великого. Также, я знаю про вас через компанию.
​Она встала со скамейки. Её красный костюм в лучах заходящего солнца казался кровавым.
​— В Гарваласке ты просто считаешь чужие убытки, Лимей. Но у тебя есть талант, и ты чувствуешь резонанс систем. Ты видишь, где нужно нажать, чтобы всё затикало... или чтобы всё рухнуло.
​Она протянула руку в белой перчатке.
​— Я собираю команду. Не из тех, кто хочет спасти мир, а из тех, кто готов его переписать. Мне нужен кто-то, кто сможет контролировать логику в моём хаосе. Кто-то, кто понимает, что человеческая жизнь, это всего лишь запись данных.
​Лимей посмотрела на протянутую руку. В голове всплыли слова бабушки Камиллы про выбор.
​— И что я получу взамен? — спросила Лимей.
​— Ты получишь мир, который наконец-то начнёт работать по правилам, — ответила она. — И ты сама будешь эти правила устанавливать. Мы построим место, где ни одна шестерёнка не посмеет дать сбой без твоего разрешения.
​Лимей медленно поднялась. Она посмотрела на серую толпу, на грязный парк, на свои пустые руки. Ей больше нечего было терять в этом мягком мире.
​— А кем вы являетесь? — спросила Лимей.
— Зови меня... Мастер Ди!

2015 год. Особняк. Момент испытание Гордона Стрикса и Франсуа Вивьона.
Лимей сидела в кресле, её пальцы привычно и быстро отбивали ритм по подлокотнику. Рядом стоял Ларус, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось беспристрастным, но взгляд был прикован к центральному экрану.
​На экране разыгрывалась сцена, достойная самого мрачного воображения. Гордон Стрикс и Франсуа Вивьон в испытаниях ,, Дуэль,,.
​Гордон, обливаясь потом, дрожащими пальцами нажал на кнопки, и с каждым кнопкой, одно перо с хрустом вонзалось ему в палец.
​— ААААААААА! — истошный вопль Гордона заполнил комнату через динамики. Железное перо прошло насквозь, ломая кость указательного пальца.
​— Удивительно, — ледяным тоном произнесла Лимей, не отводя взгляда. — Он продолжает нажимать, несмотря на болевой шок. Но это временно.
​— Ты думаешь, он сдастся? — тихо спросил Ларус.
​— Это простая арифметика, Ларус. Биологический инстинкт самосохранения всегда побеждает альтруизм. Сейчас выйдет лоток с револьвером. Согласно моему расчёту, вероятность того, что Гордон использует его, чтобы убить Франсуа и прекратить собственные пытки, составляет 98,4%.
​— Слишком высокая точность для человеческой души, Лимей, — заметил Ларус.
​— Души нет, Ларус. Есть только нейронные связи. Гордон убьёт его. Он не сможет вынести поломки собственных костей ради того, кто ему, по сути, никто.
​На экране Гордон получил револьвер. Его пальцы, превращённые в кровавое месиво, с трудом обхватили рукоять. Он тяжело дышал, глядя на Франсуа, который замер в ожидании конца.
​— Ну же, — прошептала Лимей. — Сделай это. Подтверди формулу.
​Гордон медленно поднял пистолет. Ларус напрягся. Ствол замер, целясь точно в грудь Франсуа. Секунда. Две.
​Внезапно Гордон резко повернул голову. Его глаза, полные безумной боли и ярости, впились прямо в объектив камеры. Он словно смотрел сквозь экран, прямо в душу Лимей.
​Вместо того чтобы выстрелить в напарника, Гордон резко вскинул револьвер вверх и выстрелил точно в камеру.
​Монитор перед Лимей и Ларусом мгновенно вспыхнул искрами и погас. Чёрный экран отразил их застывшие лица. В комнате воцарилась оглушительная тишина, прерываемая лишь гулом системы охлаждения.
​Лимей сидела неподвижно. Её мир, выстроенный на логике и предсказуемости человеческой низости, только что дал колоссальный сбой.
​— Он... он не выстрелил, — севшим голосом произнесла она. — Он уничтожил систему наблюдения... Он... выбрал боль вместо убийства...?
​Она посмотрела на свои руки, и они дрожали.
​— Лимей? — Ларус сделал шаг к ней.
​Она подняла на него глаза. Впервые за многие годы в них не было холодного расчёта. Там была растерянность, смешанная с чем-то пугающе светлым. Из уголка её левого глаза медленно выкатилась одинокая слеза, прокладывая дорожку по бледной щеке.
​— Это... надежда?... — прошептала она. — Значит, механизм можно не только сломать... его можно превзойти?...
​Ларус молча смотрел на неё. Перед ним была та самая девочка из 1998 года, которая просто хотела понять, почему часы ломаются.
​Он медленно подошёл и обнял её за плечи, прижимая к себе. Лимей не оттолкнула его. Она уткнулась лицом в его плечо, и её плечи мелко задрожали.
​— Система несовершенна, Лимей, — тихо сказал Ларус, поглаживая её по волосам. — И в этом её единственное спасение.