Заседание Писателей

2015 год. 23-24 февраля. Дом Миллера. Ночь.
Тьма в глазах Петра Захаровича сменилась едким, желтоватым светом одинокой лампочки, свисающей на оголённом проводе. Первое, что он почувствовал было не страх, а запах. Запах старого жира, ржавчины и кипящей воды.
​А затем пришла боль. Она была такой острой и массивной, что вытеснила из лёгких весь воздух. Пётр попытался закричать, но из горла вырвался лишь жалкий хрип.
​Пётр лежал на длинном деревянном столе, его руки были примотаны к ножкам колючей проволокой. Перед ним, возвышаясь почти до самого потолка, стоял Миллер. Его двухметровая фигура казалась неестественно тонкой, кости обтягивала бледная, почти прозрачная кожа, а руки были непропорционально длинными.
​В руках Миллер держал тяжёлый мясницкий тесак, покрытый зазубринами. На газовой плите в углу фыркал огромный чугунный казан. Вода в нём бурлила, выбрасывая клубы пара, которые оседали каплями на холодном лбу Петра. На краю стола лежало то, что ещё недавно было частью писателя.
​Миллер медленно повернул голову. Его глаза были глубоко утоплены в глазницах, а зрачки казались крошечными точками на фоне огромных белков.
​— Очнулся... — голос Миллера звучал как шелест сухих листьев. — Это хорошо. Текст нельзя редактировать, когда автор в отключке. Теряется... аутентичность страдания.
​— Ты... ты что творишь, ублюдок... — прохрипел Пётр, захлебываясь слюной. — Моя нога... Зачем?!
​Миллер аккуратно, почти нежно, положил тесак на край стола. Он взял чистую тряпку и начал протирать лезвие, глядя на кипящую воду.
​— Зачем? Пётр Захарович, вы же сами писали в своём последнем романе что ,,Лишние детали тянут сюжет ко дну,,. Ваша проза всегда была слишком... тяжеловесной на ходу. Слишком много ходьбы, слишком много описаний дорог. Я просто... сокращаю ваш объём. Убираю лишние конечности, чтобы вы наконец-то сосредоточились на финале.
​— Я... я писал о жизни! — Пётр забился, проволока впилась в запястья, а из обрубка ноги на стол потекла темная кровь. — Ты сумасшедший! Убей меня сразу, не издевайся!
​— Убить? — Миллер наклонился к самому лицу Петра, его дыхание пахло старой бумагой и сырым подвалом. — Я же занимаюсь высокой кухней смыслов. Вы, писатели, вечно кормите читателей обещаниями. А я... я сварю из ваших обещаний настоящий, густой бульон.
​Миллер взял отрезанную ногу за щиколотку и поднёс к казану, оценивая вес, как заправский повар.
​— Посмотрите на этот эпитет, Захарыч. Мышцы, сухожилия... Сколько в них было ненужных прогулок по парку? Сколько пустых слов они перенесли? Теперь они станут эссенцией. Вы ведь всегда хотели, чтобы ваше творчество питало людей? Ну вот. Сегодня вы станете самым сытным автором в Гринфоресте.
​С плеском он бросил конечность в кипящую воду. Брызги ошпарили Петру лицо, но он даже не вздрогнул от ожога. Шок был сильнее.
​— Кто ты такой?.. — прошептал Пётр, глядя, как в пару исчезает часть его тела.
​— Я? Я ваш самый преданный критик, — Миллер взял большую деревянную ложку и начал помешивать в казане. — Знаете, почему ваша литература не работала? В ней не было плоти. Только чернила. Я исправляю эту ошибку.
​Миллер снова взялся за тесак, примериваясь ко второй ноге.
​— Не переживай, Захарыч. К тому времени, как вода выкипит, ты станешь идеальным текстом. Коротким, ёмким и... очень вкусным. Гости скоро придут. Они любят ваши ранние рассказы, но, думаю, ваше тело понравится им куда больше.

2015 год. 23-24 февраля. Шахта. Центральный зал. Ночь.
​Запах пороха, озона от искр и тяжелый, сладковатый запах крови заполнил пространство. После криков и грохота наступила зловещая, тяжелая тишина, нарушаемая только шипением пара из поврежденных труб и тихими стонами раненых.
​Ханна Трейт и Тер Дейл работали слаженно, как палачи на пенсии. Они использовали обрывки кабелей и тяжелые альпинистские веревки, чтобы стянуть руки Миры за спиной. Красный Лидер лежала на камнях, её татуированное лицо было испачкано пылью, а из разбитого затылка сочилась кровь.
​— Затяни сильнее, — холодно бросила Ханна, упираясь коленом в лопатку Миры. — Эта женщина не должна даже вздохнуть без нашего разрешения.
​— Узлы хирургические, — отозвалась Тер Дейл, её голос был лишен эмоций. — Если она дернется, кабель пережмет артерию. Это будет её последняя правка в жизни.
​Вокруг них остальные писатели, Франсуа, Фэйд, перепачканный в желтом балахоне Дмитрий, и остальные связывали выживших культистов. Те больше не сопротивлялись. Без своей ,,Музы,, они превратились в обычных напуганных фанатиков.
​В нескольких метрах от них, прямо под заклинившим прессом, развернулась другая драма. Майя Астер и Рина на коленях ползали вокруг Алексея Нефритова. Его грудная клетка выглядела ужасно. Впалая, неестественно деформированная.
​— Рина, зажимы! Скорее! — крикнула Майя, разрывая рубашку Алексея. — У него напряженный пневмоторакс. Легкое схлопнулось, он задыхается!
​— Держу! — Рина точными движениями обрабатывала края раны, её руки работали на автопилоте. — Нам нужно выровнять давление, иначе его сердце просто остановится от смещения. Алексей! Слышишь меня? Смотри на свет! Не смей закрывать глаза, твой роман еще не закончен!
​Алексей едва заметно шевельнул веками. Его взгляд был затуманенным, он смотрел в свод шахты, где в темноте плясали тени.
— Слишком... много... метафор... — прохрипел он, выплевывая кровь.
​— Держись! — бросила Рина, втыкая иглу для декомпрессии в его грудь. — Твоя единственная задача сейчас, дышать.
​Ханна, убедившись, что Мира надежно закреплена, поднялась и оглядела зал. Её взгляд метался от одного лица к другому.
​— Где Грант? — резко спросила она. — И где Лииса?
​Дмитрий, который всё еще пытался выбраться из огромного желтого балахона, дрожащей рукой указал на темный зев тоннеля, ведущего к Залу Редакции.
​— Он... он за сестрой побежал, — заикаясь, ответил Дмитрий. — Там еще двое адептов были. Он влетел туда как сумасшедший. Я никогда не видел у него таких глаз... Это были не глаза писателя, Ханна. Это были глаза мясника.
​Клини Лэндис, которая сидела неподалеку, прижимая к себе медицинскую сумку, вдруг подала голос. Она внимательно наблюдала за тем, как Майя и Рина спасают Нефритова, и на её маленьком лице проступила странная, почти взрослая усмешка.
​— Знаете, что самое смешное? — звонко произнесла Клини, поправляя повязку на глазу. — Мира так долго искала Истинный Финал, а в итоге её вырубил канализационный чел с фонариком, а её главный злодей теперь лежит и молит о глотке воздуха.

Тем временем, Эрих бежал по шпалам, задыхаясь от угольной пыли и крича имя сестры в пустоту. Его голос рикошетил от стен, превращаясь в неразборчивый гул.
​— МИМИИ! МИМИ!
​Внезапно слева, из бокового ответвления, с диким скрежетом вылетела вагонетка. Лииса Мортон, вцепившись в стальные борта, пыталась затормозить, но ржавые колодки лишь высекали снопы искр. Столкновение было неизбежно. Тяжелый металл ударил Эриха в бок, подсекая его, и он, совершив неуклюжий кувырок, рухнул прямо внутрь вагонетки.
​— Грант?! — вскрикнула Лииса, едва не получив локтем в челюсть. — Ты что, под колеса бросаешься?!
​Они оказались зажаты в узком пространстве. Вагонетка, вместо того чтобы остановиться на стрелке, резко дернулась и свернула в узкий, уходящий круто вниз тоннель. Скорость начала расти с пугающей быстротой.
​Эрих попытался подняться, но вагонетку так сильно тряхнуло на стыке рельсов, что его отбросило назад. Он навалился на Лиису, придавливая её к борту. В тесном пространстве было нечем дышать, а сталь вибрировала так, что зубы клацали друг о друга.
​— Пусти... дышать нечем! — Лииса грубо толкнула его в грудь, пытаясь отвоевать хоть немного места.
​— Я за Мими! — прохрипел Эрих, хватаясь за край, чтобы не вылететь на повороте. — Её увезли туда!
​— Видела! — Лииса перекрикивала свист ветра.
— Те пидры в желтом толкнули её в обходной тоннель!
— Видимо, они не собираются её просто прятать, они везут её на переплавку!
​Эрих замер, его лицо побелело еще сильнее.
— Какая переплавка? О чем ты?!
​— Оглянись вокруг, Грант! — Лииса указала на стены, которые теперь пролетали мимо сплошной серой полосой. — Мы уже не в шахте. Посмотри на рельсы!
​Эрих присмотрелся. Рельсы больше не были ржавой сталью. Они отливали странным, серебристым блеском, похожим на расплавленный свинец. Вагонетка не просто катилась, она словно летела по магнитной подушке, всё сильнее разгоняясь вглубь горы.
​— Мы не можем остановиться... — прошептал Эрих, пытаясь нащупать хоть какой-то тормоз. — Рычаг заклинило!
​— Его не заклинило, его нет! — Лииса сжала его руку, её пальцы впились в его кожу.
Вдруг, вагонетку тряхнуло так, что искры из-под колес на мгновение осветили лицо Эриха. В его глазах отразилось не просто отчаяние, а некое трансовое состояние, будто он перестал быть человеком и стал живой строкой собственного текста.
​Его губы задрожали, и сквозь гул ветра он заговорил так тихо, но каждое слово резало тишину шахты, как бритва:
​— ,,Когда тебя я потерял, застыли чувства в жилах...,, — начал он, глядя в пустоту.
​Лииса в ужасе обернулась к нему.
— Грант, ты что, стихи читаешь?! Сейчас?!
​— ,,Последний раз её обнял, терпеть уже не в силах. Зачем тебя не уберёг... пожрали сожаления...,, — Эрих продолжал, его голос вибрировал от нечеловеческой боли. — ,,Забрал вагон мой василёк, отбросив тень смятения,,.
​Как только последнее слово сорвалось с его губ, Лииса не выдержала. Сочетание бешеной скорости, запаха гари и этого жуткого, загробного стихотворения Эриха ударило по её вестибулярному аппарату. Её лицо позеленело.
​— Ох... нет... — выдохнула она и, перегнувшись через борт летящей вагонетки, начала яростно блевать.
​Её сотрясали спазмы, а ветер тут же подхватывал рвотные массы, разбрызгивая их по металлу. Эрих, внезапно очнувшись от своего поэтического транса, мгновенно перехватил её за пояс, удерживая, чтобы она не вывалилась наружу на крутом вираже.
​— Тише, Лииса, тише... — он начал неуклюже гладить её по спине, прижимая к себе. — Всё хорошо. Это просто перегрузка. Дыши... если здесь вообще есть чем дышать.
​— Заткнись со своими... васильками... — прохрипела она, вытирая рот обрывком рукава. — Ещё раз... процитируешь что-то... я сама тебя столкну с рельсы...
​В этот момент рельсы под ними просто закончились. Вагонетка не влетела в шредер за метр до него пути резко разошлись в стороны, и их железный гроб буквально катапультировало в боковую расщелину.
​С ударом они приземлились на огромную кучу старой, гнилой бумаги, миллионы черновиков послужили им подушкой безопасности. Вагонетка перевернулась, выбросив их на берег странной пещеры. Здесь не было гула машин. Здесь пахло старым пергаментом, чернилами и... сталью.
​Эрих, пошатываясь, поднялся первым, помогая Лиисе. Они стояли на дне каверны, стены которой были уставлены стеллажами до самого верха. Но в центре, преграждая единственный выход, стоял человек.
​Он был одет в темные, строгие одежды, которые казались чуждыми этому веку. Длинный камзол, тяжелые сапоги. Черные волосы спадали на лоб, а взгляд был тяжелым, полным опыта сотен прожитых жизней. В его руке покоился длинный, изящный меч, острие которого смотрело в землю.
​— Вы отклонились от заданного маршрута, — произнес мужчина низким, властным голосом.
​— Кто ты такой? — Эрих заслонил собой Лиису. — Еще один фанатик Миры?
​Мужчина едва заметно усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем высокомерия.
​— Мира? Нет, я Грат Бранте! — произнес он это имя так, словно выплюнул горькое лекарство. — Эта девочка возомнила себя автором, едва научившись держать перо. Я был здесь задолго до того, как она нарисовала свою первую татуировку. Я был владельцем этой шахты, когда Гринфорест еще приносил уголь, а не безумие.
— Грат Бранте?
​Лииса, придя в себя после приступа тошноты, осторожно выглянула из-за плеча Эриха. Её острый взгляд писателя-детектива мгновенно зацепился за движение в глубине пещеры.
​Там, за спиной Грата, из боковых штреков выходили молчаливые фигуры в желтых балахонах. Они таскали тяжелые холщовые мешки и пластиковые контейнеры, из которых просыпался странный мелкодисперсный порошок, серовато-белый, с неестественным химическим блеском. Воздух в каверне стал сладковатым и липким.
​— Эрих... посмотри, — прошептала Лииса, указывая на мешки. — Это не уголь. И это не бумага.
​Эрих принюхался. Его зрачки расширились. Как человек, описывающий темные стороны жизни, он узнал этот запах... с детства. Это была концентрированная смесь галлюциногенов и стимуляторов, как топливо для фанатизма.
​— Наркотики... — выдохнул Эрих. — Так вот как она держит их в узде. Весь этот ,,Истинный Финал,, просто массовый психоз, подпитываемый порошком. Она не пишет сюжет, она просто травит их мозг!
​Грат Бранте проследил за его взглядом и вложил меч в ножны, но легче от этого не стало. Его лицо в свете факелов казалось высеченным из камня.
​— Вы видите лишь верхушку айсберга, — голос Грата заполнил пещеру, отражаясь от стеллажей с черновиками. — Эта пыль позволяет им видеть то, чего нет. Она превращает их страх в преданность. Но для вас это уже не имеет значения.
​Он сделал шаг вперед, и тяжелые сапоги глухо ударили по каменному полу.
​— Мира совершила свою последнюю ошибку, отправив вас сюда, в ,,Нижний Архив,,. Она думала, что это свалка для ненужных персонажей. Но это тупик. Никто не выходит отсюда живым, потому что здесь заканчивается логика и начинается... чистая химия боли.
​Грат посмотрел на Эриха с чем-то похожим на жалость.
​— Вам конец, господа литераторы. Здесь не будет героического финала. Вы просто задохнетесь в этой пыли, став частью удобрения для следующих глав. Мира отправила вас на убой!
​— Где моя сестра?! — закричал Эрих, крепче сжимая стальной прут. — Мне плевать на твои архивы и порошки! Где Мими?!
​Грат Бранте молча указал мечом на тяжелую кованую дверь в конце зала, над которой клубилось серое облако галлюциногенной пыли.

Комната где сидит Мими Грант.
Белый свет в этой комнате не просто светил, а резал, выжигая сетчатку. Мими Грант сидела в тяжелом стальном кресле, её руки и ноги были стянуты грубыми кожаными ремнями, впивающимися в кожу до багровых следов.
​Но самым страшным было не кресло. На её голову было надето холодное металлическое устройство. Тонкие стальные зажимы, похожие на лапки паука, безжалостно фиксировали веки в распахнутом состоянии. Сухой воздух пещеры мгновенно высушивал слизистую, заставляя глаза гореть, словно в них насыпали битого стекла. Мими пыталась зажмуриться, пыталась отвернуться, но фиксаторы держали её взгляд мертвой хваткой, направляя его прямо перед собой, на пустой постамент.
​— Пожалуйста... — её голос был едва слышным шелестом. — Эрих... пожалуйста...
​— Ήσυχη! — раздался вкрадчивый голос. — Ο αδερφός σου φανταζόταν πολλά. Σας περιβάλλει με απαλές μεταφορές και παραμύθια. Ο στόχος μου είναι να καθαρίσω τα μάτια σας από το φλοιό.
— Что?!....
​Из тени вышел человек в фиолетовом балахоне. В отличие от желтых адептов, его одежда была из тяжелого бархата, а на лице не было маски, только бледная, восковая кожа и пустые, безразличные глаза. В руках он бережно, почти с любовью, держал маленькую серую кошку. Котёнок испуганно мяукал, перебирая лапками по дорогой ткани.
​Культист подошел к Мими вплотную. Запах лаванды и формалина ударил ей в нос.
​— Κοίτα, Μίμι, — прошептал он, поднося котенка к самому её лицу. — Βλέπεις αυτό το πλάσμα; Στα βιβλία του αδελφού σας, τέτοια πλάσματα φέρνουν άνεση και ζεστασιά. Βρίσκουν πάντα ένα σπίτι στον κόσμο του. Αλλά δεν γράφουμε βιβλία εδώ. Καταγράφουμε το γεγονός.
— Я тебя... не понимаю...
​Он положил котенка на постамент. Животное, почуяв неладное, попыталось спрыгнуть, но тяжелая рука в фиолетовом рукаве придавила его к камню.
​Мими захлебывалась слезами, которые стекали по её щекам, минуя зафиксированные веки. Она хотела закрыть глаза, хотела ослепнуть, лишь бы не видеть того, что происходило в десяти сантиметрах от неё.
​— Нет... нет, не надо... — взмолилась она, её тело сотрясали рыдания. — Пожалуйста, отпустите её!
​— Ένας αληθινός συγγραφέας δεν ξέρει οίκτο, Μίμι, — культист свободной рукой вытащил из-за пояса тяжелый, остро заточенный топор. Сталь хищно блеснула в стерильном свете. — Οίκτος... Είναι μια τρύπα οικόπεδο. Αποτρέπει το τέλος από το να είναι ειλικρινής.
​Он занес топор над маленьким тельцем.
​— ΔΕΊΤΕ! — гаркнул он, и его голос ударил по барабанным перепонкам. — Παρακολουθήστε πώς η ζωή μετατρέπεται σε κείμενο! Πώς το κόκκινο στο λευκό γίνεται η μόνη αλήθεια!
​С сухим, резким стуком топор обрушился на постамент.
​Мими закричала пронзительно, надрывно, теряя рассудок от того, что её глаза, скованные металлом, запечатлели каждую секунду этого кошмара. Кровь брызнула на её лицо, на её открытые глаза, смешиваясь с горькими слезами.
​Культист в фиолетовом отбросил топор и взял за голову то, что осталось от маленького существа. Он поднес это к самому лицу девочки.
— ΌΛΟΙ ΘΑ ΠΕΘΆΝΟΥΝ!