Заседание Писателей

1967 год. Албания. Эпоха ,,Красного атеизма,,.
​Запах ладана в доме Кэхлеров всегда мешался со страхом. В том году албанский революционер Энвер Ходжа объявил Албанию первым в мире атеистическим государством. Религия стала не просто опиумом, она стала смертным приговором.
​Восьмилетний Либу сидел под столом, разглядывая узоры на старом ковре, пока его отец, Безгер Кэхлер, шепотом читал молитву. Его мать, Фелия, прижимала к груди завернутую в мешковину книгу, точнее семейную реликвию, за которую теперь давали десять лет лагерей.
​— Бог видит нас, — шептал Безгер.
— Но Сигурими (тайная полиция) могут прийти в любую минуту., — отвечала Фелия, оглядываясь на окно.
​Она оказалась права.
​Стук в дверь не был громким. Он был сухим и окончательным, как щелчок затвора. Ворвавшиеся люди в серых плащах не тратили слов. Либу навсегда запомнил, как отец пытался защитить книгу, и как приклад автомата обрушился на его седую голову. Мать смотрела на сына, и в её глазах Либу впервые увидел крушение целого мира.
​Их уводили в рассветную мглу. Больше он их не видел.
​Либу отправили в портовый город Дуррес, к единственному выжившему родственнику, дяде Бардилу.
​Бардил был человеком, состоящим из желчи, паров дешевого раки и ледяного интеллекта. Он ненавидел режим, но еще больше он ненавидел глупость своего брата, который попался из-за веры.
​Каждый вечер в их тесной, прокуренной комнате повторялся один и тот же ритуал. Бардил ставил перед маленьким Либу пустой стакан и наливал себе очередную порцию алкоголя.
​— Твои родители мученики? — рычал Бардил, ударяя кулаком по столу. — Нет, Либу. Они — плохие авторы своей жизни. Они совершили логическую ошибку. Они верили в невидимое, когда нужно было анализировать видимое.
​Дядя не бил его. Он делал кое-что похуже. Он заставлял восьмилетнего мальчика часами анализировать газетные передовицы, выискивая в них ложь, логические несостыковки и манипуляции. Если Либу не находил изъян в тексте, Бардил лишал его ужина.
​— Смотри на мир как на плохой роман, — учил Бардил, едва ворочая языком от опьянения. — Ищи, где автор схалтурил. Где персонажи ведут себя нелогично. Если ты научишься видеть трещины в структуре реальности, ты никогда не попадешься в ловушку, как твой отец.
​Бардил заставлял его разбирать поведение соседей, структуру государственных указов и даже движение облаков.
​— Почему старик из третьего дома сегодня поклонился патрульному ниже, чем обычно? — спрашивал дядя.
— Потому что он боится? — отвечал Либу.
— Глупо! Анализируй глубже! Он поклонился ниже, потому что спрятал хлеб под рубашкой и боялся, что он выпадет при резком движении. Критикуй мотивы, Либу! Никогда не принимай действие за истину.
​Так, среди пустых бутылок и бесконечного анализа, в маленьком албанском мальчике умерла способность верить и родилась способность расчленять. Либу Кэхлер перестал видеть людей. Он начал видеть
конструкции.

1984 год. США. Нью-Йорк. Город разбитых надежд и больших амбиций.
​Америка 80-х встретила Либу Кэхлера не блеском золота, а грязным неоном Таймс-сквер и запахом дешевого кофе в закусочных Бруклина. В кармане у него было двадцать долларов, в голове заветы дяди Бардила, а в руках потрёпанная рукопись собственного анализа современной американской прозы.
​Либу понимал что в этом городе тысячи талантливых авторов. Чтобы выжить, ему не нужно было становиться одним из них. Ему нужно было стать тем, кто их судит.
​Главный офис ,,The New York Critic,, располагался в здании с зеркальными стеклами, которые словно говорили прохожим что ,,Вас здесь не ждут,,. Главный редактор, Джулиан Уэйн, был легендой и человеком, чей один абзац мог превратить писателя в миллионера или в нищего.
​Либу три недели выслеживал Уэйна. Он не посылал резюме. Он анализировал. Он изучил каждое эссе Уэйна за последние десять лет, нашёл его любимый ресторан, тип табака и самое главное его самую большую слабость... интеллектуальное тщеславие.
​Либу вошёл в элитный ресторан в поношенном, но идеально отпаренном костюме. Он сел за соседний столик от Уэйна, который ужинал с молодым перспективным романистом.
​— Ваш новый протеже, мистер Уэйн, совершил ту же ошибку, что и вы в 1974-м в обзоре на Солженицына, — негромко, но отчетливо произнёс Либу, даже не глядя в их сторону.
​Уэйн замер с бокалом вина в руке. Романист вспыхнул.
— Кто вы такой? — прошипел редактор.
​Либу медленно повернулся. В его глазах не было подобострастия, а только холодная, хирургическая уверенность.
​— Либу Кэхлер. Человек, который прочитал ваш черновик будущей статьи о ,,Новом реализме,, который вы оставили вчера на столе в клубе. И я здесь, чтобы спасти вашу репутацию, — нагло соврал Либу (на самом деле он просто логически вычислил тезисы Уэйна из его последних публичных выступлений).
​— Спасти? — Уэйн усмехнулся. — От чего же?
​— От структурного коллапса, — Либу подался вперёд. — Вы пытаетесь хвалить этого юношу за честность повествования, но не замечаете, что на странице 114 его главный герой совершает действие, которое полностью аннулирует его мотивацию, заявленную в прологе. Это не честность, это лень автора, которую вы, мистер Уэйн, по ошибке приняли за авангард. Если вы опубликуете это одобрение, через неделю любой студент-первокурсник Колумбийского университета выставит вас дураком.
​Уэйн нахмурился. Он выхватил рукопись романиста и начал лихорадочно листать её. Через пять минут в ресторане повисла мёртвая тишина. Романист побледнел.
​— Откуда... — Уэйн поднял глаза на Либу. — Откуда такая точность?
​— Я не читаю книги, мистер Уэйн, — Либу позволил себе едва заметную улыбку, в которой сквозила тень покойного дяди Бардила. — Я ищу в них трещины. И в вашей статье их больше, чем в этом старом здании.
​Уэйн жестом приказал романисту сесть.
— Садитесь, Кэхлер. Расскажите мне, что ещё не так с этим миром.
​Либу сел. В тот вечер он не просто получил работу младшего рецензента. Он использовал свою наглость как скальпель, вскрыв страх стареющего мэтра перед потерей актуальности. Он анализировал не текст, он анализировал человека напротив, находя его слабые места и заполняя их собой.
​— Знаете, Джулиан, — сказал Либу, зажигая сигарету. — В Албании меня учили, что вера это ошибка. Здесь, в Америке, я вижу, что ваша вера в искусство, это просто плохая редактура. Я здесь, чтобы стать вашим лучшим редактором. И вашим самым страшным кошмаром.
Спустя годы, Либу начал писать свои собственные книги о несправедливости общества, и стал получать известность.

2015 год. 24 февраля. ???
​— Ты... ты не можешь... — прохрипел Либу. — Это не по правилам!
​Зетрукс не отвечал. Его лопатки ходили ходуном, а багровая спина блестела от пота. Он буквально плыл по потолку, обходя все завалы на полу.
​— Знаешь, Либу, — голос Зетрукса прозвучал сверху приглушенно, — Питер Паркер говорил про большую силу. Но он забыл про молекулярную сцепку. Я выберусь, а ты останешься здесь частью интерьера.
​Либу Кэхлер, чьи глаза налились кровью от ярости и отчаяния, нащупал рукой тяжелый металлический кронштейн, отвалившийся от стены. В нем проснулся тот самый мальчик из Дурреса, который искал трещины в любой структуре.
​,,Потолок... это гипсокартонные панели на алюминиевых направляющих,, — пронеслось в его аналитическом мозгу. — ,,Биоклей сделал покрытие монолитным, но увеличил хрупкость. Любая вибрация...,,
​Либу с нечеловеческим усилием приподнял торс и со всей силы ударил кронштейном по стене, прямо в месте стыка с потолком.
​Вибрационная волна прошла по металлическому каркасу. Застывающий полимер был крайне прочным на разрыв, но абсолютно беззащитным перед сдвиговой деформацией. В месте, где руки Зетрукса впились в потолок, пошли микротрещины. Хрупкий слой клея лопнул, как тонкое стекло.
​— АААА! — вскрикнул Зетрукс.
​Его пальцы соскользнули. Сила тяжести мгновенно взяла свое. Писатель рухнул вниз. Удар пришелся на живот и грудь и прямо в лужу самого густого, вязкого клея в центре коридора.
​— Гхаа... — воздух вырвался из его легких. Боль от падения смешалась с мгновенным ощущением того, что его тело теперь часть пола.
​Либу, не теряя ни секунды, вонзил пальцы в пол и рванулся вперед. Он прополз мимо барахтающегося Зетрукса, обдавая его взглядом, полным безумного торжества.
​— Критика всегда находит слабое место, Качовски! — прохрипел Либу, уходя вперед. — Теперь ты просто коврик у моей двери!
​Зетрукс лежал в центре липкого ада. Его грудь была припечатана к полу, а правая рука застряла под перевернутым стулом. Таймер неумолимо мигал: 08:45.
​,,Думай. Думай как инженер, а не как жертва,,, — приказал он себе, чувствуя, как кожа на животе начинает медленно свариваться с полом из-за экзотермической реакции.
​Он посмотрел на стопку журналов, по которым минуту назад полз Либу. Это были глянцевые издания.
​— Глянец... — прошептал Зетрукс. — Каолиновое покрытие.
​Он вспомнил что глянцевая бумага покрывается слоем каолина и полимеров, чтобы краска не впитывалась. Если такая бумага соприкасается с циноакрилатным клеем, она не приклеивается мгновенно, если между ними есть прослойка воздуха или масла. А на полу была не чистая химия, а смесь с его собственным потом.
​Зетрукс зубами вцепился в край тяжелой портьеры, которая прижимала его руку, и рывком головы откинул её. Затем он дотянулся до стопки глянцевых журналов
,,Либу Кэхлер и его работы,,.
​Он начал подсовывать журналы под себя. Один под грудь, два под бедра, по одному под каждую ладонь.
​— Что ты делаешь? — обернулся Либу.
​Зетрукс не ответил. Он создал из журналов подобие подшипников скольжения. Благодаря тому, что клей на полу был еще жидким в глубине, глянцевые обложки создавали эффект аквапланирования. Коэффициент трения между каолиновым покрытием журнала и вязким клеем был минимальным, пока журналы двигались.
​Зетрукс начал совершать резкие, мощные толчки локтями. На этих глянцевых лыжах, он начал буквально скользить по поверхности липкого болота, развивая невероятную скорость.
​— Не может быть! — Либу закричал, когда увидел, как Зетрукс, словно безумный саночник, несется на него, скользя на собственных рецензиях критика.
​— Это называется гидродинамическая смазка, Либу! — прорычал Зетрукс, пролетая мимо ошеломленного Кэхлера. — Твои слова наконец-то принесли пользу — они помогли мне не прилипнуть к дерьму!
​— В каждом тексте есть лишняя деталь, Качовски! — взревел Либу.
​Он не пытался догнать писателя. Вместо этого он схватил край тяжелой, пропитанной клеем ковровой дорожки, которая змеилась по полу. Либу резко дернул её на себя, используя эффект рычага первого рода. Край дорожки взметнулся вверх и, словно липкое лассо, перехватил лыжи Зетрукса.
​Скольжение прервалось мгновенно. Зетрукса по инерции подбросило вперед, и он с тяжелым хрустом рухнул на живот, потеряв свои глянцевые опоры. Он замер в паре метров от двери, чувствуя, как клейкая бездна пола снова впивается в его израненное тело.
​Зетрукс, обезумев от боли и близости цели, развернулся. Его глаза горели диким, первобытным огнем. Когда Либу подполз ближе, пытаясь схватить его за горло, Зетрукс перехватил его руки.
​— ИДИ ТЫ К ЧЁРТУ! — прорычал Зетрукс.
​С чудовищным усилием Зетрукс схватил Кэхлера за затылок и со всей силы впечатал его лицо в стену, прямо в то место, где слой биоклея был самым густым и горячим. Либу даже не успел вскрикнуть и клей мгновенно заполнил его глазницы, рот и ноздри.
​— Прилипни к вечности, мразь! — выдохнул Зетрукс.
​Но время не ждало. Зетрукс рванулся к двери, а Либу, ведомый запредельным выбросом адреналина, попытался оторваться. Раздался звук, от которого застыла бы кровь даже у самого искушенного патологоанатома. Это был звук полного механического отслоения.
​Клей на стене держал крепче, чем соединительная ткань. Когда Либу резко откинул голову назад, его лицо осталось на стене. В прямом смысле. Кожа, веки, губы и брови остались висеть на бетоне безжизненной маской.
​На Зетрукса обернулось нечто из кошмаров... красное, сочащееся сукровицей месиво из обнаженных мышц, скуловых костей и безумных, белых глазных яблок. Либу превратился в ,,Красную маску,,. Безмолвный, лишенный губ рот обнажил зубы в вечном оскале.
​Либу, не чувствуя боли из-за шока, набросился на Зетрукса. Его кулаки и голые костяшки раз за разом обрушивались на лицо Зетрукса. Удары были тяжелыми и влажными.
​— СДОХНИ... ТВАРЬ.... СДОХНИ СУКА..! — казалось, шипели сами мышцы на лице Либу.
​Зетрукс, сплевывая кровь, перехватил очередной удар и, используя вес своего тела, швырнул Кэхлера спиной на противоположную стену. Либу впечатался в неё, и Зетрукс на секунду прижал его всем своим весом, давая клею схватиться.
​Зетрукс рванулся к двери. Его пальцы уже коснулись ручки, когда сзади раздался треск, напоминающий разрыв плотного паруса.
​Либу Кэхлер не сдавался. Он совершил последний, самоубийственный рывок. Он буквально вышагнул из собственной кожи. Одежда вместе со всей кожей спины и плеч осталась на стене, превратившись в кровавый гобелен. Окровавленный скелет, обтянутый алыми волокнами мышц, рванулся вслед за Зетруксом.
​Зетрукс первым пересек порог, буквально вываливаясь из комнаты. Либу, уже не похожий на человека, ввалился в дверной проем следом за ним, отставая на доли секунды.
​Над дверной рамой щелкнул скрытый механизм. Два спаренных обреза дробовика, установленные в автоматическую турель, нацелились на выходящих.
​Первый курок ударил по бойку. Зетрукс зажмурился, ожидая смерти, но раздался лишь сухой звук осечки. В первом стволе патрона не было.
​Второй курок сработал мгновенно. Сноп картечи в упор разнес голову Либу Кэхлера, превращая то, что осталось от его черепа, в красное облако. Тело критика, лишенное кожи и жизни, тяжело рухнуло назад, в липкую темноту коридора.
​Зетрукс Качовски лежал на холодном бетонном полу новой комнаты, весь в чужой крови и биоклее. Таймер за его спиной пискнул и затих.
​Зетрукс Качовски выжил и вышел первым.
Он полз по бетонному полу новой комнаты, оставляя за собой липкий багровый след. Голова гудела, а в ушах всё ещё стоял грохот выстрела, разнесшего череп Либу. Впереди, он увидел стальную пожарную лестницу, ведущую к люку в потолке.
​Превозмогая вспышки боли, которые пронзали тело при каждом движении, Зетрукс начал карабкаться вверх. Ступеньки обжигали содранную кожу ладоней, но страх гнал его вперёд. Он упёрся плечом в тяжёлый люк и с криком, вложив последние остатки сил, вытолкнул его наружу.
​Свежий ночной воздух ударил в лицо, но радость длилась ровно секунду.
​— РУКИ ЗА ГОЛОВУ! НЕ ДВИГАТЬСЯ! — оглушительный крик и десятки лучей тактических фонарей ослепили его.
​Зетрукс зажмурился. Вокруг него стояли полицейские. Десятки стволов были направлены в его сторону. Он выглядел как чудовище, голый по пояс, покрытый слоем биоклея и ошметками чужих мышц.
​— Наконец... — прохрипел Зетрукс, поднимая дрожащие руки.
​Они защелкивали на его запястьях наручники.
​Зетрукс Качовски, мастер триллеров, смеялся, пока его волокли к патрульной машине.

2015 год. 7 января. Гарваласк. Какая-то комната.
​В просторном зале, пахло озоном и дорогим табаком. Здесь не было случайных людей, а только те, кто считал этот мир своей личной съемочной площадкой.
​Миллер, неестественно длинный и тощий, замер у окна. Его пальцы сжимали бокал с прозрачной жидкостью.
— Вы когда-нибудь задумывались о том, насколько несправедливо распределены роли? — его голос прозвучал как шелест сухой листвы. — Одни рождаются, чтобы писать бестселлеры и купаться в лучах славы, а другие чтобы шлифовать их величие в тени.
​— Намекаешь на справедливость, Миллер? Это сказка для тех, кто не умеет пользоваться скальпелем, — отозвалась Лимей Эйфлер, лениво перебирая свои светлые волосы. Она сидела в кожаном кресле, закинув ногу на ногу. — Мир это хаотичный черновик. Мастер Ди обещала нам, что мы станем теми, кто нарисует в нём чистовик. Кровью или чернилами неважно.
​Ларус, поправляя бандану с изображением черепа, усмехнулся, проверяя остроту своего ножа.
— Слишком много философии для одной комнаты. Мне плевать на чистовики. Я здесь ради денег. Мастер Ди видит этот город как шахматную доску, где у каждой фигуры есть срок годности.
​— Не забудьте про страдание... единственный способ очищения, — подала голос Мира, чья красная ряса поглощала свет ламп. Она стояла в центре зала, сложив руки на груди. — Они виновны в своем высокомерии. Я уверена что Мастер готовит для них алтарь. То, что их ожидает, не просто казнь. Это должен быть ритуал превращения человека в... искусство.
​Грат Бранте тяжело оперся на рукоять своего огромного меча, стоя в углу, словно статуя.
— Ты как всегда в своём репертуаре, Мира. Мы ждем приказа. Личные амбиции здесь ничего не значат. Есть только сценарий Мастера, и мы его исполнители.
​Рядом с ним, в глубокой тени, застыл Культист в фиолетовом балахоне. Он не произнес ни слова, но его присутствие ощущалось как холодная сталь у горла.
— А ты почему молчишь? Как тебя звали? — спросил Ларус.
— Γκρέγκορ! — ответил Фиолетовый.
— Чё? Гукчук?! Учпочмак?
— Его зовут Грегор! Какой ещё Учпочмак? — сказал Грат Бранте.
​— Я заметила что, вы все боитесь Мастера Ди, — внезапно прошептала Лимей, глядя на закрытые створки лифта. — Боитесь и обожаете. Потому что только она знает, что делать с той пустотой внутри нас.
​В этот момент зал наполнил мелодичный, но леденящий душу звон. Створки массивного лифта медленно разъехались.
​Из кабины вышла фигура, окутанная аурой абсолютного авторитета. Мастер Ди.
​Её синие волосы, длинные и прямые, блестели, как вороненая сталь. Красный костюм сидел на ней безупречно, подчеркивая прямую спину и пышную грудь. Чёрная маска, плотно прилегающая к лицу и не имеющая прорезей, скрывала все эмоции, оставляя лишь холодный блеск лакированной поверхности. Белые перчатки на её руках казались ослепительно яркими в тусклом свете.
​— Приветствую, Мои дорогие люди. Вижу плотно собирались, я услышала тему про несправедливость, но позвольте сказать что  это лишь отсутствие правильного финала, — заговорила Мастер Ди. Её женский голос звучал странно, с легкой электронной вибрацией, пробирающей до костей. — Вы обсуждаете своё будущее так, будто оно принадлежит вам. Но сегодня я здесь, чтобы расширить границы нашего театра.
​Она остановилась в центре зала, и все присутствующие невольно склонили головы.
​— Гринфорест скоро захлебнется в собственном напряжении. И чтобы эта постановка прошла безупречно, мне нужны специалисты особого профиля. Те, кто будет заполнять торт начинкой.
​Мастер Ди повела рукой в белой перчатке в сторону лифта.
​— У меня для вас есть сюрприз. Познакомьтесь с новыми членами вашего коллектива.
​Лифт снова раскрылся. Из него вышли две девушки в белоснежной форме медсестер. Их движения были синхронными, почти механическими, а на лицах застыло выражение профессионального безразличия.
​— Рина Филис, — произнесла Мастер Ди, указывая на первую.
— И Майя Астэр, — добавила она, когда вторая сделала шаг вперед.
​Медсестры замерли по обе стороны от Мастера Ди, словно два ангела смерти в стерильных халатах.
​— Наш коллектив теперь полон, — Мастер Ди медленно повернула маску к своим антагонистам. ​— Готовьтесь, к строению Заседание Писателей.