Заседание Писателей

2004 год. 5 января. Нижний Новгород.
​За окном выл серый приволжский ветер, швыряя в стекло сухую снежную крупу. В квартире пахло пряным тестом, дешёвой колбасой и сухими травами. В те годы доставка пиццы казалась чем-то из американских фильмов, и Никита, шестнадцатилетний брат Петра, сегодня решил шикануть на деньги, которые родители оставили на продукты.
​Пётр Захарович сидел в своей комнате, подтянув колени к подбородку. На столе под тусклой лампой лежал потрёпанный том Гоголя. Двенадцатилетнему мальчику казалось, что ,,Вечера на хуторе близ Диканьки,, куда уютнее, чем то, что происходило за дверью. Там, в большой комнате, гоготали друзья Никиты, гремели бутылки пива Балтика и раздавался этот невыносимый аромат горячего теста.
​— Сиди тихо, малой, — бросил Никита час назад, заглядывая в комнату. — Не отсвечивай перед пацанами, и я оставлю тебе пару кусков. С грибами и с колбасой, понял?
​Пётр верил. Он честно глотал слюну, вчитываясь в описание вареников, летевших в рот Пацюку, и ждал своей очереди.
​Когда шум за дверью немного стих, сменившись ленивым обсуждением какого-то сериала, Пётр решился. Желудок предательски урчал. Он вышел в коридор, щурясь от яркого света.
​В гостиной было накурено. На журнальном столике валялись пустые картонные коробки, заляпанные жиром. Никита такой же жёлтоволосый и кудрявый, как и сам Пётр, но более угловатый и резкий, он развалился в кресле.
​Пётр подошёл к столу. Он заглянул в одну коробку, в другую... Везде были только крошки и засохшие корки, которые никто не хотел доедать.
​— Никита... Ты же обещал, — тихо сказал Пётр. Его голос дрогнул. — Ты сказал, оставишь пиццу.
​Никита даже не повернул головы, он что-то втирал своему другу Серому.
— Забудь, мелкий. Пацаны голодные были, — небрежно бросил брат.
​Обида вспыхнула мгновенно. Это была не просто обида за еду, это было унижение. Пётр, который весь вечер старался быть невидимым ради этой крупицы братской любви, вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает ярость.
​— Ты трепло, Никита! — крикнул Пётр, сжимая кулаки. — Просто дешёвое трепло! Обещал и сожрал сам!
​В комнате повисла тяжёлая тишина. Серый, прихлебывая пиво из пластиковой полторашки, мерзко хихикнул.
​— Ого, Никитос... Глянь, как твой малый на тебя пасть разевает. Ты чё, позволяешь ему так с собой разговаривать? Он тебя перед нами в грош не ставит, чисто как терпилу какого-то называет.
​Никита напрягся. В глазах его сверкнула не злость, а страх...  страх показаться слабым перед стаей. Он резко встал, опрокинув пустую коробку.
​— Ты че сказал? — Никита двинулся на брата.
— То и сказал! — Пётр не отступил, хотя сердце колотилось в самые рёбра. — Ты соврал!
Тогда ​Никита ударил первым. Не в шутку, не как старший брат, а наотмашь, вкладывая в удар всю свою неуверенность. Пётр отлетел к стене, ударившись затылком о полку с книгами. Гоголь упал следом.
​Но Никита не остановился. Подстрекаемый насмешливыми взглядами друзей, он хотел доказать, что он здесь хозяин. Начались удары, тяжёлые, беспорядочные. По рёбрам, по плечам. Пётр съёжился на полу, закрывая голову руками.
​— Будешь ещё повторять? Будешь?! — выкрикивал Никита, тяжело дыша.
​Друзья довольно молчали, наблюдая за воспитательным процессом. Когда всё закончилось, Пётр остался лежать в темноте коридора, чувствуя вкус крови и пыли. В тот вечер он понял одну вещь, которую позже напишет в своём первом романе:
,, Слова имеют вес, но иногда этот вес измеряется синяками на коже.,,

2005 года. 2 декабря. Школа №..., Нижний Новгород.
​Урок литературы в 7 ,,Б,, подходил к концу. За окном в три часа дня уже сгущались синие сумерки. Старые радиаторы под подоконниками шипели, но в классе всё равно было зябко.
​Пётр сидел на задней парте. Перед ним лежала тетрадь, где вместо домашнего анализа ,,Тараса Бульбы,, был набросан странный, мрачный рассказ о человеке, который замуровал себя в собственной комнате.
​— Захаров! — голос учительницы, Валентины Степановны, прозвучал как выстрел. — Опять в облаках витаешь? А ну-ка, покажи свою тетрадь. Ты ведь подготовил сочинение о героизме казаков?
​Пётр вздрогнул. Он медленно поднялся, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
​На пути к учительскому столу его поджидала мина. Пашка Котов, местный заводила в спортивных штанах с тремя полосками, выставил ногу. Пётр споткнулся, едва не упав, и класс взорвался коротким, обидным смешком.
​— Осторожней, писатель, а то чернила расплещешь, — прошептал Котов, когда Пётр выравнивался.
​Валентина Степановна взяла тетрадь Петра. Она быстро пробежала глазами по строчкам и её лицо исказилось в гримасе недоумения.
— Это что ещё за бред, Захаров? Какие ,,тени, пожирающие свет,,? Какие ,,стены из застывшей боли,,? Ты программу вообще открывал?
​Она швырнула тетрадь обратно на стол. Тетрадь соскользнула и упала прямо под ноги Котову. Тот, не долго думая, наступил на неё грязным зимним ботинком, оставляя чёткий след от протектора прямо на рукописи.
​— Ой, извини, Петь. Я думал, это тряпка валяется, — Котов широко осклабился. Класс зашёлся в хохоте. Даже учительница позволила себе едва заметную усмешку.
​В этот момент внутри тринадцатилетнего Петра что-то оборвалось. Гнев не пришёл волной, он пришёл раскалённым свинцом. Ему хотелось схватить этот тяжёлый стул и обрушить его на голову Котова. Хотелось вцепиться в лицо, которое так нагло смеялось над тем единственным, что у него было... его словами.
​Его пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти до крови впились в ладони. В ушах зашумело, точно так же, как в ту ночь, когда его бил брат.
,,​Если я сейчас ударю, — пронеслось в голове, — то всё повторится. Опять боль. Опять унижение. Опять я буду виноват.,,
​Пётр стоял неподвижно. Его трясло мелкой дрожью. Он смотрел на грязный след на своей тетради и представлял, как этот гнев превращается в чёрные чернила. Как он всасывает эту ярость внутрь себя, запирает её в самый дальний угол своей души, под замок.
​— Захаров, сядь на место! — прикрикнула учительница. — После уроков придёшь переписывать. И чтобы никаких теней!
​Пётр медленно наклонился. Он поднял тетрадь, бережно отряхнул её от грязи. Котов что-то ещё вякнул вслед про лоха, но Пётр уже не слышал. Он шёл к своей парте, чувствуя во рту горький вкус желчи.
​Он не ударил. Он подавил это. Но именно в тот день Пётр Захарович понял что гнев не исчезает. Он просто ждёт своего часа на бумаге. Он сел, взял ручку и прямо поверх грязного следа от ботинка написал одну-единственную фразу:
,,Они думают, что растоптали меня, но они лишь дали мне краску для моей следующей главы,,

​2010 года. 15 октября. Нижний Новгород. Арт-кафе Бродячая собака.
​2010 год. Эпоха расцвета ВКонтакте, узких джинсов, плёночных фотоаппаратов Зенит и претенциозных хипстеров. В подвальном арт-кафе пахло дешёвым кофе и сигаретным дымом.
​Восемнадцатилетний Пётр Захаров стоял у барной стойки, ожидая своей очереди на Открытый микрофон. Он сильно изменился. Кудри стали короче, взгляд тяжелее. Он носил потёртую чёрную куртку, купленную в секонде, и научился смотреть на людей сквозь них.
​Рядом с ним ошивался Влад. Он местная звезда филфака, парень с идеально уложенной чёлкой и томиком Камю, торчащим из сумки. Влад уже выступил со своими вялыми верлибрами о несчастной любви и теперь чувствовал себя королём вечера.
​— Эй, Захаров, — Влад лениво покрутил бокал с пивом. — Ты что сегодня будешь читать? Опять свою чернуху про подвалы и разбитые бутылки? Слушай, ну это уже не модно. Сейчас в тренде новая искренность, а не этот твой... подростковый максимализм.
​Влад демонстративно оглядел дешёвые кеды Петра.
​Внутри Петра привычно щёлкнул переключатель. Шесть лет назад он бы бросился в драку, как с Никитой. Пять лет назад он бы сжал кулаки до крови, как с Котовым.
​Сейчас он ничего не сделал.
​Его лицо осталось абсолютно спокойным, почти гипсовым. Только зрачки на мгновение расширились, вбирая в себя этот сарказм, эту ухмылку Влада, этот запах его сладковатого парфюма. Он проглотил эту эмоцию целиком, не разжёвывая. Она упала на дно его внутреннего реактора, где уже кипели тонны подобных моментов.
​— У каждого свой вкус, Влад, — ровно сказал Пётр и сделал глоток воды.
​Влад фыркнул, разочарованный отсутствием реакции, и отвернулся. Он не знал, что только что подбросил угля в топку.
​Выплеск
​— А сейчас... Пётр Захарович с рассказом ,,Цена билета,, — объявил ведущий.
​Пётр вышел на крошечную сцену. Свет софита ударил в глаза. В зале сидело человек тридцать. Студенты, скучающие преподаватели, пара случайных пьяниц.
​Он начал читать. Это был не тот рассказ, который он планировал. Он выбрал другой, тот, который написал прошлой ночью, когда вспоминал 2004 год, запах той проклятой пиццы и вкус крови во рту.
​Он читал негромко, но его голос был пропитан такой концентрированной, спрессованной яростью, что в кафе стало неуютно. Это была проза, где каждое слово весило тонну. Там не было красивых метафор, только голая, злая правда о предательстве близких, о том, как ломаются кости и души.
​,,...Он понял, что любовь, это когда тебе оставляют последний кусок. А если не оставляют, значит, ты просто мясо, которое можно отбить, чтобы оно стало мягче...,,
​В зале повисла та самая тишина. Не вежливая, а испуганная. Люди перестали жевать, звенеть бокалами. Влад в углу перестал улыбаться. Пётр закончил, скомкал листы и просто ушёл со сцены под жидкие, растерянные хлопки.
​Ему было всё равно. Он чувствовал опустошение и реактор сбросил давление.
​Он уже собирался уходить, натягивая куртку у выхода, когда его окликнули.
​— Молодой человек. Постойте.
​Перед ним стояла женщина лет сорока пяти. Уставшее лицо, дорогие очки в роговой оправе, цепкий, оценивающий взгляд. Пётр узнал её. Это была Кира Алексеевна, редактор известного московского литературного журнала ,,Новый Мир,, которая приехала в Нижний в поисках свежей крови.
​Она курила тонкую сигарету, выпуская дым прямо в потолок.
​— Как вас там... Захаров? — её голос был скрипучим. — То, что вы читали. Это было отвратительно. Грязно, злобно и совершенно не литературно.
​Пётр молчал, привычно готовясь проглотить и это.
​— Но это было единственное живое, что я услышала за весь этот тухлый вечер, — неожиданно закончила она.
​Она достала визитку и протянула ему.
​— У вас там, внутри, похоже, кладбище невысказанных обид. И это работает. Пришлите мне этот текст. И ещё два других, в таком же духе. Если они не хуже, я напечатаю вас в Москве.
​Пётр взял визитку. Бумага была плотной, дорогой на ощупь.
​— Спасибо, — только и сказал он.
​— Не благодарите. Просто пишите, пока этот ваш внутренний яд не закончился.

2015 год. 23-24 февраля. Больница. Ночь.
Пётр открыл уцелевший глаз. В отражении металлической ножки стола он увидел не великого писателя, а чудовище. Ожоги превратили его лицо в карту его собственной души, рваную, обгоревшую, искажённую.
​— Зря ты, — прохрипел он, чувствуя, как лицо стягивает корка ожога.
​Он наконец-то перестал подавлять гнев. Гнев победил.
Клини смотрела на него, и в её горле застрял крик. Это был не тот Пётр, который ворвался сюда. В красном мареве аварийного света перед ней стояло нечто, сошедшее со страниц его самых жутких рассказов. Левая сторона его лица превратилась в багровую маску, кожа вздулась и потемнела, глаз превратился в узкую, залитую кровью щель, а губа неестественно задралась, обнажая зубы в вечном, застывшем оскале.
​— Ч... Чудовище... — сорвалось с её губ едва слышным шепотом.
​Этот шепот стал последней каплей. Клини рванулась в сторону, перепрыгивая через обломки стульев, и вылетела в коридор, не оборачиваясь. Её шаги быстро стихли в глубине здания, утопая в шуме дождя и далёких раскатах грома.
​Пётр не бросился вдогонку сразу. Он замер, тяжело опираясь руками о стоматологический стол. Капли крови и химического раствора падали на кафель с тихим, размеренным звуком. Кап... кап... кап...
​Он медленно повернул голову к лотку с инструментами. Среди разбросанных зажимов и зондов блеснуло тонкое лезвие. Пётр протянул дрожащую руку и взял скальпель. Сталь была холодной, идеально сбалансированной. Она не требовала слов. Она не требовала метафор. Она была предельно честной, в отличие от всего, что он писал до этого дня.
​Он выпрямился. Боль от ожога больше не была врагом, она стала его топливом, окончательно выжигая остатки человечности. Пётр провёл пальцем по кромке лезвия, чувствуя, как оно легко рассекает кожу на подушечке.
​— Вы хотели сюжета? — прохрипел он, и его голос, надтреснутый и сиплый, казался чужим. — Я дам вам финал.
​Он медленно вышел из кабинета. Его тень, удлинённая и ломаная, скользила по стенам коридора. Впереди, где-то внизу, слышались голоса Франсуа, Эриха и Алексея. Они ещё не знали, что тот Пётр Захарович, которого они пытались остановить, умер там, в облаке едкого пара.