Заседание Писателей

2004 год. Франция. 5 июня. Дом семьи Вивьон.
Летний вечер медленно опускался на пригород. Окна были распахнуты, тёплый воздух шевелил занавески, принося запах свежескошенной травы и далёкого дождя. В гостиной было полутемно, свет исходил только от телевизора.
На старом диване, обитом выцветшей синей тканью, сидели двое.
Десятилетний Франсуа Вивьон — худощавый, с тёмными, чуть растрёпанными волосами и внимательными глазами, в которых уже тогда жило что-то слишком взрослое для ребёнка.
Рядом сидел его отец, Фебо Вивьон. Высокий мужчина с густыми чёрными волосами и спокойным, немного усталым взглядом. Он сидел, слегка наклонившись вперёд, локти на коленях, полностью погружённый в фильм.
На экране шёл фильм Корсиканец.
Погони по солнечным улицам, напряжённые сцены, опасность, юмор и мир приключений, в котором герои казались больше самой жизни.
Франсуа смотрел не моргая.
Когда на экране герой уверенно шагнул навстречу опасности, мальчик подался вперёд.
— Пап… — тихо сказал он.
Фебо не сразу отреагировал.
— Мм?
— Я хочу так же.
Отец перевёл взгляд на сына.
— Как это ,,так же,,?
Франсуа показал на экран.
— Быть там. В этих историях. Бегать. Рисковать. Чтобы всё было по-настоящему. Чтобы люди смотрели… и верили.
В его голосе не было детской фантазии. Это звучало серьёзно. Почти отчаянно.
Фебо внимательно посмотрел на сына. На свет от экрана, который отражался в его глазах.
— Знаешь, как называется такая профессия?
Франсуа покачал головой.
Фебо чуть улыбнулся.
— Это актёр.
Мальчик повторил слово почти шёпотом:
— Актёр…
Он попробовал его на вкус, словно новое, важное слово.
— Значит, я хочу стать актёром, — произнёс он твёрдо.
Фебо откинулся на спинку дивана и рассмеялся негромко, но не насмешливо, с теплом.
— Это непросто, Франсуа. Это не просто бегать по крышам. Это уметь быть кем-то другим. Чувствовать чужую боль. Лгать так, чтобы люди верили.
Мальчик повернулся к отцу.
— Я смогу.
В комнате стало тихо. Только звук телевизора и далёкий лай собаки на улице.
Фебо смотрел на сына дольше обычного.
В этом взгляде было что-то странное. Одновременно гордость и тревога.
Он положил руку Франсуа на плечо.
— Если захочешь, то станешь. Но помни… сцена любит смелых. И ломает слабых.

2010 год. 2 марта. Академия актёрского мастерства.
Франсуа Вивьон в шестнадцать лет, поступил раньше других, талантливый подросток, ,,подающий надежды,, как писали в рекомендациях. С детства Франсуа жил сценой. Часто играл перед зеркалом, копировал интонации, учился плакать по команде. Он верил, что сцена это его единственный путь.
Но реальность оказалась жёстче мечты.
В зале академии пахло пылью и потом. Студенты стояли полукругом. Старше него, уверенные, и громкие. Они не прятали глаза.
— Импровизация, — произнёс преподаватель. — Ты потерял отца. Сцена прощания. Начали!
Слово ,,отца,, ударило неожиданно сильно.
Франсуа вышел в центр. Он знал текст и продумывал такие сцены десятки раз дома. Он должен был справиться, и когда открыл рот, он не смог вдохнуть.
В голове вспыхнуло не воображение, а реальность.
Больничная палата. Запах антисептика. Тело отца после аварии. Аппараты, трубки.
— Мы ждём, — холодно сказал преподаватель.
Франсуа попытался начать. Но голос сорвался. Кто-то тихо усмехнулся.
Он почувствовал, как кровь приливает к лицу. Стыд, густой и липкий, парализовал сильнее страха.
— Ты играешь форму, — произнёс преподаватель. — Но ты не проживаешь. Ты прячешься!
Эти слова окончательно сломали его.
Он кивнул, и отошёл в сторону.
И в тот день понял что он не выдерживает взгляда.
Через неделю он сам забрал документы, и дом встретил его тишиной.
Той самой тяжёлой, больничной.
В гостиной у окна стояла инвалидная коляска. В ней сидел Фебо...
После аварии три года назад его тело почти полностью перестало подчиняться. Он не мог двигать ногами. Только руки едва-едва. Речь исчезла полностью. Повреждение мозга лишило его голоса.
Он мог только смотреть. И дышать с усилием.
Голова была чуть наклонена набок. Чёрные волосы поредели, в них появилась седина.
На столике рядом стоял аппарат подачи кислорода.
Франсуа остановился в дверях.
— Я дома, — сказал он тихо.
Фебо медленно моргнул.
Это было их ,,привет,,.
Дома матери не было. Она работала вторую смену. Работала почти без выходных, чтобы оплачивать лекарства, уход, терапию. Чтобы покупать препараты, которые не гарантировали улучшения, но давали надежду.
Франсуа подошёл ближе.
Он смотрел на неподвижного, безмолвного отца.
Когда-то Фебо объяснил ему, кто такой актёр.
Теперь он даже не мог произнести слово.
— Я… — Франсуа сглотнул. — Я ушёл из академии.
В ответ как всегда привычная тишина. Только звук аппарата.
Глаза отца смотрели прямо на него. Просто смотрели. И от этого было хуже всего.
Франсуа опустился на колени перед коляской.
— Я не смог, — прошептал он. — Я испугался.
Ресницы Фебо дрогнули. Это единственное движение.
Словно попытка сказать что-то. Но тело не подчинялось.
Франсуа осознал что сцена пугает его меньше, чем этот взгляд. Ведь он так хотел быть актёром. Играть боль. Но никто не знал что настоящая боль сидела перед ним, без слов, без возможности кричать.
И в этот вечер шестнадцатилетний Франсуа почувствовал вину.

После того вечера что-то в нём надломилось окончательно.
Шестнадцатилетний Франсуа больше не возвращался к теме академии. Он не спорил, не оправдывался. Он просто стал молчаливым.
Сначала бессонные ночи, а потом дешёвое вино из пластиковых бутылок, купленное в маленьких лавках у вокзала. Горькое, кислое, жгучее. Он пил чтобы приглушить мысли. Чтобы не слышать в голове фразу преподавателя. Чтобы не видеть перед глазами неподвижные глаза отца.
Потом появилась сигарета. Первый раз за углом дома. Второй раз на остановке. А через месяц пачка в кармане постоянно.
Дым казался ему чем-то честным. Он не притворялся. Он просто сгорал.
А ночью Франсуа начал писать... писать стихи, обрывки, фразы...
,, Не любимая, излюбленная ролями,
Вы высмеивали страсть мою в стихах
Со своими некрасивыми зелёными друзьями,
И параллельно грезили обо мне в своих мечтах,
В избитых веками поэтических словах.
Обливали меня слухами долгое время,
Пытаясь возбудить во мне фриссон,
Но зачем-то плакали, мол, проблема
В том, что от вашего сценария тянуло меня в сон,,  (©Франсуа Вивьон)
Он писал на полях тетрадей, на чеках, на обратной стороне квитанций за лекарства. Чернила расплывались от случайных капель, не всегда понятно, вода это или что-то другое.
Эти тексты были хаотичны. Как будто мысли разбросали по бумаге и не собрали обратно.
И странно то что именно это начало привлекать внимание.
Однокурсники, которые знали его раньше, замечали записи. Один парень однажды взял листок, прочитал и сказал:
— Это странно… но цепляет.
Кто-то сфотографировал строчку и выложил в блог.
Кто-то попросил ещё.
Франсуа это раздражало. Он не считал это литературой. Это было просто вытекание боли.

2011 год. 5 ноября.
Однажды вечером мать попросила его сходить в магазин за продуктами.
Небольшой супермаркет на углу улицы. Яркий белый свет. Полки с акционными товарами. Франсуа стоял у холодильника с молоком, держа в руке дешёвую бутылку вина, которую машинально положил в корзину.
— Если ты его не любишь, зачем берёшь? — сказала кто-то.
Голос был мягкий, но прямой.
Он обернулся.
Перед ним стояла девушка с каштановыми волосами, собранными в небрежный хвост. Взгляд спокойный. Чуть насмешливый. На шее тонкий серебряный кулон.
— Что? — нахмурился он.
Она кивнула на бутылку.
— Ты смотришь на неё так, будто она тебя оскорбила.
Он фыркнул.
— А ты психолог?
— Нет, — улыбнулась она. — Я просто наблюдательная.
Она протянула руку:
— Фелисия. Фелисия Карпини.
Он помедлил секунду, затем пожал её ладонь.
— Франсуа.
— Ты живёшь здесь? Я тебя раньше не видела.
— К сожалению, да.
Она тихо рассмеялась.
Смех был не громкий, а живой.
Франсуа вдруг заметил, что давно не слышал такого звука дома.
— Ты писатель? — неожиданно спросила она.
Он напрягся.
— С чего ты взяла?
— У тебя чернила на пальцах. И взгляд человека, который всё время думает текстом.
Он не знал, что ответить.
— Я просто пишу… ерунду.
— Самые важные вещи всегда выглядят как ерунда, — сказала Фелисия. — Пока кто-то не прочитает.
Она положила в свою корзину пачку макарон и направилась к кассе.
Перед тем как уйти, обернулась:
— Если ты правда писатель, не пей то, что тебя разрушает. Лучше напиши про это.

С того вечера начались отношения между ними. Сначала просто сообщений, затем короткие прогулки, случайные встречи, которые постепенно стали привычными.
Фелисия Карпини появлялась в его жизни мягко, но уверенно.
Они гуляли по узким улицам, сидели на набережной, спорили о книгах. Она читала его тексты, те самые, разбросанные, без жанра, без формы.
— В них нет структуры, — говорила она. — Но в них есть ты.
Она не просила его быть лучше. Она просто была рядом.
Франсуа впервые за долгое время смеялся искренне. Он целовал её под фонарями, обещал:
— Когда-нибудь я стану известным. Я куплю тебе дом. Я подарю тебе всё. Мы будем вместе навсегда.
Она верила.
Но внутри Франсуа по-прежнему жила пустота.
Он продолжал пить осторожнее, но регулярно. Писал всё больше. Его тексты начали распространяться по блогам. Люди находили в них что-то настоящее.
,,Сырой гений,, ,,Новая честность,,  ,,Боль без фильтра,,.
Его начали приглашать на небольшие поэтические вечера. Кто-то публиковал подборки в онлайн-журналах. Он становился заметным и даже общался с известным французским писателем Бернаром Вербером. И вместе с вниманием пришло другое. Женские взгляды и сообщения ночью. Комплименты, в которых было больше желания, чем понимания.
Фелисия это чувствовала.
— Ты меняешься, — сказала она однажды.
— Нет, — ответил он. — Я просто расту.
Но рост и эго часто идут рядом.
Однажды вечером он шёл по улице один. Фелисия должна была встретиться с подругой.
Франсуа уже привык к тому, что его узнают.
— Ты Франсуа Вивьон? — раздался голос.
Он обернулся.
Перед ним стояла девушка лет восемнадцати. Яркий макияж, телефон в руке, глаза горят восторгом.
— Я читала твоё ,, Мяуканье,,. Это… это гениально.
Он почувствовал то самое тепло, то есть признание.
— Спасибо, — улыбнулся он.
— Можно фото? И… может кофе? Я знаю место рядом.
Он колебался секунду. Но кофе не был проблемой.
Проблемой стало то, что он не остановился на кофе.
Комплименты лились непрерывно. Она смотрела на него так, будто он уже стал кем-то великим. Будто он не растерянный подросток, а герой собственных строк.
Он позволил себе утонуть в этом взгляде.
Вдруг, поцелуй произошёл быстро.
В этот момент он думал только о себе.
Фелисия увидела их случайно.
Она шла по противоположной стороне улицы.
Сначала она не поверила, но потом замерла.
Время будто растянулось. Он держал чужое лицо в ладонях. Те самые ладони, которыми обещал ,,навсегда,,.
Фелисия не закричала. Не устроила сцену.
Она просто стояла.
Когда Франсуа заметил её, было уже поздно.
Её глаза не были полны слёз.
Они были пустыми, и это было страшнее всего.
— Фелисия, это не то, что ты думаешь!
— Нет, — тихо сказала она. — Это именно то, что я думаю.
Она посмотрела на него так, будто видела впервые.
— Ты писал о боли так красиво. А причиняешь её так банально.
Эти слова резали сильнее пощёчины.
— Я всё ещё люблю тебя, — добавила она. — Но я не хочу любить человека, который не любит себя.
Она развернулась и ушла.
После этого, в нём что-то окончательно испортилось.
Сначала он убеждал себя, что это случайность. Потом что это ошибка молодости, что он никому ничего не должен.
Чем больше росла его известность, тем больше он позволял себе. Вечера чтений превращались в ночи с незнакомыми лицами. Он уже не искал близости, он искал подтверждение.
Подтверждение, что он желанный, важный, что он не пустой.
Но каждое новое лицо лишь усиливало пустоту. Он стал изменщиком из за бегства.
Он мог говорить о любви на сцене так, что женщины плакали. А потом через час забывал их имена.
Его тексты становились жёстче. В них появилось больше цинизма, чем надежды.
,, Для чего на свете белом я держусь,
Зачем любовью клянусь
Какой-то ржавой даме из проулка...
Меня когда-нибудь осыпет
Веснушная сплошная юбка.
Не только ею озадачен,
Ещё молчанием — лик мой мрачен.
И, томя меня гармонией,
Упьюсь вином французским,
Что ей был оплачен.
Но нет же, жить я не хочу,
Мне мыслить трудно, тяжело.
Под башней Парижа я лучше покричу,
И улечу — как рядышком пакетик, чей-то, унесло,,.  (©Франсуа Вивьон)

2015 год. 23 февраля. Особняк. Вечер.
Сильный дождь бил по земле так, будто хотел смыть саму память о произошедшем.
После драки с Мета Ашесем всё произошло слишком быстро. Рано в спине болело сильно.
Он ползал к особняку сквозь грязь, сквозь дождь, сквозь кровь, стекающую по пояснице. Каждый шаг отдавался жгучей вспышкой. Силы покидали его быстрее, чем он рассчитывал.
Особняк был уже близко, но он не дошёл.
Тело больше не слушалось. Тогда он почувствовал рывок.
Кто-то схватил его за ноги.
Сначала он подумал, что это Мета. Но он мёртв... Тогда кто?!
Он попытался вывернуться, но силы не было.
Его тащили по мокрой земле. Камни впивались в спину, боль вспыхивала снова и снова.
— Кто… — попытался прошептать Франсуа.
Ответа не было.
В следующую секунду его голова резко ударилась о камень, и произошла белая вспышка.

Когда он открыл глаза, он оказался в странном комнате. Твёрдые стены, некачественная лампа. Запах металла и чего-то стерильного.
Он лежал на спине. Руки были связаны ремнём жёстко. Кожа уже начинала болеть от давления.
Он попытался пошевелиться, но ремни не дали.
Рядом на столике лежали хирургические инструменты такие как скальпель, зажимы, ножницы.
Сердце Франсуа забилось быстрее. Он повернул голову, и увидел в углу странного человека.
На нём была мешковатая одежда, словно сшитая из грубой ткани. Лицо скрывала пушистая, абсурдная маска...