Почерк смерти

     Здание галереи в Сохо выглядело как старый завод, переоборудованный в храм современного искусства. Я вошла внутрь, и тяжелые двери отсекли шум Лондона, погружая меня в стерильную тишину. Внутри было темно, лишь узкие лучи софитов выхватывали из мрака картины.
Я шла мимо полотен, и у меня подкашивались ноги. Это не было искусством в привычном смысле. Это была моя жизнь, вывернутая наизнанку. На одной картине был изображен багажник машины, из которого сочилась густая, темная краска. На другой — две женские руки, переплетенные так туго, что кожа казалась содранной.
Я остановилась у центрального экспоната. Это был огромный триптих под названием «Эволюция детектива».
• Левая часть: девушка в розовом, с длинными светлыми волосами и ясным взглядом — та, кем я была в отеле.
• Центр: размытый силуэт в клубе, окруженный неоновыми вспышками и каплями крови.
• Правая часть: она была пуста, если не считать маленького зеркала, вделанного в холст на уровне глаз.
Я подошла ближе и увидела в этом зеркале себя: темные волосы, пирсинг, шрам от недавних слез. Я и была финальной частью картины. Шедевром, который она «закончила».
— Тебе идет этот шрам, — раздался голос из тени. — Он делает тебя... настоящей.
Я не обернулась. Я знала этот голос. Я чувствовала, как по моей спине пробежал холод, а кожа вокруг пирсинга начала пульсировать в такт моему бешеному сердцу.
Виолетта вышла на свет, и её красота в этом окружении была пугающей, почти божественной. Она не выглядела виноватой или обиженной — она смотрела на меня с гордостью создателя, чей эксперимент удался.
—Ты хотела тишины, Моника?— спросила она, подходя вплотную, так что я почувствовала запах её неизменных сигарет.
—Тишина бывает только в вакууме или в могиле. Выбирай.
Я посмотрела в её ледяные глаза и поняла: моё затишье не будет мирным. Оно будет пахнуть масляной краской и старым грехом. Я протянула руку и коснулась её пальто, сдаваясь окончательно.
—Твори со мной, что хочешь,— прошептала я, и это было моим последним предательством самой себя.
Я ненавидела себя за свою слабину, но я просто расплакалась и крепко обняла. Мы ушли с ней в туалет. Я рыдала, я снова дала слабину. Снова.
—Я признаю, что не смогла не без тебя. Ты мой наркотик, и без тебя у меня ломка,—я шептала между всхлипами.

Мои всхлипы эхом отдавались от холодного кафеля. Я сжимала ткань её дорогого пальто так сильно, что костяшки пальцев побелели. Виолетта молчала, но я чувствовала, как её рука медленно поднялась и легла мне на затылок. Её прикосновение было ледяным, но для меня оно стало единственным источником жизни.
— Посмотри на меня, бусинка, — её голос был тихим, в нем не было издевки, только пугающее спокойствие.
Я медленно подняла голову. Моё лицо было красным от слез, тушь размазалась, а пирсинг в брови казался чем-то инородным на фоне этой истерики. Она смотрела на меня долго, почти изучающе, как смотрят на картину, в которой мастер хочет исправить последний штрих.
— Ты думала, что Лондон тебя спрячет? — она едва заметно улыбнулась. — Я видела каждый твой шаг. Я видела, как ты пыталась убить ту девочку, которую я полюбила. Но ты не понимаешь одного... эта новая Моника, эта «злая» брюнетка — это тоже я. Я вложила это в твою голову еще тогда, в отеле.
Она достала из кармана платок и начала аккуратно вытирать мои слезы, но её движения были механическими. Я была для неё шедевром, а не человеком. И это осознание резало меня без ножа. Я любила монстра, который видел во мне только холст.
— Пойдем, — сказала она, беря меня за руку. — Выставка окончена. Нам пора домой.
Я шла за ней по залам галереи, мимо картин, которые теперь казались мне нагромождением лжи и боли. Мой мозг кричал: «Беги!», но сердце, превращенное в лохмотья, тянуло меня за ней на поводке. Я ненавидела каждый свой вдох, потому что он принадлежал ей. Я ненавидела свои руки, потому что они всё ещё хотели её касаться. «Я ничтожество», — пульсировала мысль в голове в такт шагам Виолетты. Мы вышли под дождь, и я поняла, что моё «затишье» — это не мир, это просто капитуляция. Я прыгнула в бездну, и самое страшное было не то, что я падаю, а то, что Виолетта держит меня за руку, чтобы я не разбилась слишком быстро. Ей нужно было, чтобы я мучилась вечно. Я хотела бежать, но ноги не слушались. Я остановилось, уже был вечер, посмотрев в её глаза своими красными от слез, тихонько сказала.
—Ты не любишь меня, я тебе не нужна.

Я стояла перед ней, не пытаясь больше вытирать слезы, которые градом катились по щекам, пачкая воротник её дорогого пальто. Мои слова про «не любишь» и «не нужна» повисли в воздухе тяжелым, удушливым оцепенением. Я ждала колкости, ждала очередной порции цинизма или холодного ухода, но Виолетта вдруг замерла.
Её рука, до этого сжимавшая моё плечо как тиски, дрогнула. Я подняла глаза и увидела то, чего не ожидала увидеть никогда: её идеальная маска дала трещину. Взгляд Виолетты, всегда такой расчетливый и острый, вдруг наполнился нескрываемой, почти человеческой болью.
— Глупая ты бусинка... — прошептала она, и её голос впервые за всё время сорвался.
Она не просто притянула меня к себе — она спрятала лицо в моих новых, темных волосах, и я почувствовала, как её плечи мелко задрожали. Весь этот Лондон, все эти знаки, граффити и игры в прятки — это было не только моё мучение. Это была её отчаянная попытка не сойти с ума без своего единственного «блика».
— Ты думаешь, я бы искала тебя по всему миру, если бы мне было плевать? — она отстранилась всего на сантиметр, обхватывая моё лицо ладонями. — Я ненавижу себя за то, что сделала с тобой. И ещё больше ненавижу за то, что не могу тебя отпустить. Я люблю тебя.