Почерк смерти

       Слова Виолетты всё ещё звенели у меня в ушах, перекрывая шум дождя за стенами галереи. Я чувствовала её тепло, её дрожь, и впервые за долгое время мой страх отступил, уступая место какой-то болезненной эйфории. Мы стояли в туалете галереи — в самом неподходящем месте для признаний, но для нас двоих весь мир сейчас сузился до этого кафельного пространства.
— Больше никаких игр, — прошептала я, отстраняясь и заглядывая ей в глаза. — Ты не исчезнешь снова?
Виолетта не ответила словами. Она взяла мою руку и прижала её к своей щеке. Её кожа была ледяной, но взгляд — обжигающим.
— Нам нужно уходить. Сейчас. Мои люди сообщили, что твоё «исчезновение» из участка всё ещё вызывает вопросы, а мои «выставки» привлекают слишком много внимания.
Мы вышли из здания черным ходом. На улице нас ждал матовый черный автомобиль. Лондон проносился мимо размытыми огнями. Я сидела рядом с ней, чувствуя, как внутри меня сражаются облегчение и новая, ещё более острая тревога. Я знала, что за эту любовь придется платить кровью.
Мы приехали не в мою квартиру, а в какой-то скрытый особняк на окраине города. Внутри пахло старым деревом и свежей краской. Виолетта подвела меня к окну, выходящему на ночную Темзу.
— Я хочу, чтобы ты знала, — она встала за моей спиной, обнимая за плечи. — Та Моника, которой ты была, мертва. Но та, кем ты стала сегодня... она великолепна.

Я смотрела на свое отражение в темном стекле окна. Брюнетка с проколотой бровью, которая только что предала закон, себя и здравый смысл ради женщины, которая научила её убивать. «Я люблю тебя», — эхом отдавалось в голове. Это было и спасение, и смертный приговор одновременно. Я знала, что завтра мы можем проснуться врагами или беглецами, но сегодня... сегодня я впервые за вечность не хотела курить, чтобы заглушить боль. Я повернулась к ней и впервые сама, без принуждения, коснулась её губ. Это был наш первый честный поцелуй — без вкуса крови, только со вкусом дождя и отчаяния.

Это не был просто дом. Это была мастерская безумца. Повсюду висели эскизы, наброски, фотографии. И на каждом из них была я. Я, спящая в своей квартире; я, покупающая вино в дешевом магазине; я, плачущая на балконе. Она не просто «наблюдала» — она документировала каждый мой распад, каждую секунду моего одиночества.
— Ты жила мной, — прошептала я, проводя пальцами по одному из набросков, где была запечатлена моя новая стрижка.
— А ты сомневалась? — Виолетта подошла сзади, обнимая меня за талию и утыкаясь носом в шею. — Каждая черта, каждый твой шрам — это часть моего мира. Без тебя мои кисти мертвы.
Она подтолкнула меня к середине комнаты, где стоял накрытый простыней холст. Одним резким движением она сорвала ткань. Там была я, но не из плоти и крови. На картине я была изображена как падший ангел с черными крыльями, чьи перья превращались в капли чернил.
— Это наше будущее, Моника, — сказала она, и в её глазах мелькнуло что-то пугающее. — Мы уедем. Завтра утром. Но перед этим... я хочу, чтобы ты помогла мне закончить мой последний шедевр здесь.
Она протянула мне кисть, испачканную в алой краске, и её взгляд был полон немого призыва. Она предлагала мне не просто искусство — она предлагала мне окончательно разделить с ней её безумие.

Я смотрела на кисть в своей руке, и во мне боролись два чувства: ужас и непреодолимое желание подчиниться. Виолетта стояла рядом, её признание в любви всё ещё грело мою душу, но эта комната, полная моих призраков, напоминала о том, что эта любовь — капкан. «Я люблю тебя», — сказала она в галерее, но здесь, среди этих картин, это звучало как «Я владею тобой». Я сделала шаг к холсту. Если падать в бездну, то только вместе, рисуя на стенах ада нашу общую историю. Я замахнулась и нанесла первый мазок — красный, как кровь того стажера, с которого всё началось. Алая краска еще не успела высохнуть на холсте, когда тишину особняка разрезал резкий, чужеродный звук — визг тормозов и хлопки автомобильных дверей снаружи. Я замерла, кисть выпала из моих пальцев, оставив кровавый след на полу.
— Они здесь, — голос Виолетты мгновенно стал стальным. В одну секунду она превратилась из растаявшей влюбленной женщины в расчетливого хищника. — Макс не так глуп, как я думала. Он привел хвост.
Синие и красные отблески мигалок ворвались в окна, расчленяя наши тени на стенах. Виолетта схватила меня за руку, её хватка была болезненной, но она возвращала меня к реальности.
— На выход. Живо.
Мы бросились вглубь дома. За спиной уже слышался грохот выбиваемой двери и крики: «Полиция! Руки за голову!». Мы выбежали в гараж, где стоял её матовый байк.
— Садись и держись так крепко, будто это твоя единственная связь с жизнью, — бросила она, надевая шлем.
Мотор взревел, наполняя пространство ядовитым дымом. Мы вылетели из гаража, когда первые оперативники ворвались внутрь. Ветер ударил мне в лицо, смешиваясь с запахом бензина и её волос. Мы неслись по ночному Лондону, петляя между узкими улочками, игнорируя светофоры. За нами выли сирены, огни преследователей то приближались, то отдалялись, превращая город в безумный калейдоскоп. Я прижималась к её спине, слушая бешеный ритм её сердца, который сливался с ревом двигателя. В этот момент я не чувствовала страха — только дикий, первобытный восторг. Мы летели над асфальтом, оставляя позади закон, мораль и моё прошлое. Я посмотрела на свои руки, которыми обнимала Виолетту: на пальцах всё ещё алели пятна краски, похожие на свежую кровь. «Вот оно, моё затишье», — подумала я с горькой усмешкой. Мы бежали в никуда, в пустоту, но это была наша пустота. Если завтра нас поймают или мы разобьемся на этом повороте — пусть так. Это был единственный финал, которого заслуживал наш общий набросок.