Глава 10
Избавились от меня, будто я всё начал, и от злости я пнул камень, больно ударив палец о его острый край. Боль была хороша. Она была честной. Не такой, как всё остальное.
Дома обнаружил, что отец спит на диване. В кабинете пахло сигарой и старыми деньгами. Я стал рыться в бумагах на столе. Господи, никогда в жизни не шарился в чужих вещах. Сердце колотилось где-то в горле, противно и громко.
И что тут интересного? Коммуналки, документы по работе, отчёты, продажи. Под стопкой бумаг торчал уголок конверта. Развернув его, я увидел билеты на самолёт бизнес-классом на Гавайи. У меня чуть конверт из рук не выпал. Дата вылета стояла за два дня до моего дня рождения. Подарок. Как это… мило с его стороны? Спрятав конверт так же, как и было, я стал исследовать стол дальше. И увидел то, что меня раздражало последние годы. Документы о присвоении отцовского бизнеса мне. Он не понимает, что меня не тянет в этот сельхоз, в этот колхоз!
Профессия МЧС больше тянет меня. Да, на первый взгляд, возможно, я покажусь ветреным, несерьёзным, вспыльчивым. Может, в какой-то степени это и так. Но я могу быть серьёзным. Я просто нетерпелив. Не понимаю, зачем тратить время на то, что не приносит плоды, если за это время можно сделать больше, даже если другие думают, что это не так. Ладно, порассуждав, понял, что я не очень-то и философ.
И почти успокоившись, решил заглянуть в центральный ящик его стола. На самое дно. Просто чтобы сказать ребятам: «Всё проверил, ничего интересного по шахте больше нет».
И там, под стопкой бланков, лежала зелёная тетрадь в линейку. Дешёвая, школьная. Совершенно не вписывающаяся в строгий порядок его канцелярии.
Любопытство, чистое, невинное любопытство, заставило меня открыть её.
Первая страница. С.А.М. И дата рождения Сашки. И наша общая дата поступления — 01.09.2022. Странно. Зачем отцу это? Памятка?
Я перевернул страницу.
И мир, тот самый тёплый, надёжный, пахнущий сигарой и лаской мир, начал трещать и рушиться в абсолютной, оглушающей тишине.
Даты. Миллиграммы. Симптомы.
01.09.2022 — 0,1 мг.
04.12.2022 — 0,02 мг. Симптом: сонливость.
15.03.2024 — 0,05 мг. Симптом: тремор, тошнота.
Я листал, и пальцы стали ватными. Буквы плясали перед глазами. Желудок сжался в тугой, болезненный узел. «Подопытный №1». Фраза резанула глаза, как осколок стекла. А сегодняшняя дата: 0,2 мг. Симптом: помутнение рассудка, заторможенность. Фаза ускорения.
В ушах зазвенело. Я прислонился к стене, чтобы не упасть. Это не мог быть он. Не мог. Это какая-то ошибка, чужая тетрадь, подброшенная. Но почерк… Узнаваемые, угловатые буквы. Его почерк, которым он подписывал мне открытки на дни рождения. Мир не рухнул с грохотом. Он просто… вывернулся наизнанку, став тихим, плоским и абсолютно бессмысленным.
Как в тумане, я стал рыться в ящике дальше, уже не как сыщик, а как загнанный зверь, ищущий доказательства своей же ошибки. И нашёл. Не старые, пыльные вырезки. А свежие, отпечатанные на принтере, договоры. Суммы. Номера счетов. И отчёт по «поставке спецруды» с пометкой «Сосновский ЯД». Рядом — расчёт прибыли. Цифры с шестью нулями. Далее — старые вырезки о том, что в шахте были залежи ртути, о госпитализации и гибели бригады.
Пазл, который я собирал, чтобы помочь друзьям, сложился в картину, от которой стыла кровь. Шахта. Ртуть. Деньги. И… Сашка. Не несчастный случай. Не болезнь. Программа. Разработанная и исполняемая здесь, за этим столом, человеком, который учил меня завязывать шнурки.
Положив вырезки в тетрадь дрожащими руками, я стал убирать документы обратно. В голове гудело одно: отец ведёт незаконную добычу. И… травит Сашку.
От злости я стукнул кулаком в пол. Боль пронзила костяшки, но она была ничто. Эмоции переполняли меня. Он скрывал. Действовал, угрожая деревне. И специально, хладнокровно травил моего ЕДИНСТВЕННОГО ДРУГА.
Прикусив губы, я тихо заревел. Я пытался сдержать слёзы, но они лились горячими, беспомощными ручьями по щекам, капая на зелёную обложку. Предательство матери, которая променяла нас на другого, я ещё как-то пережил. А теперь… теперь и он. Предательства не было даже. Не было конфликта. Была стена. Невидимая, страшная стена, которая всегда разделяла нас. Я жил по одну её сторону, думая, что знаю отца. А он жил по другую, методично, по графику, уничтожая моего лучшего друга ради… чего? Ради того, чтобы я не отвлекался? Чтобы шёл по его стопам? Это было безумие. Это было зло в его самой тихой, самой рациональной, а оттого — самой чудовищной форме.
Я не слышал, как он проснулся. Просто почувствовал на себе взгляд. Поднял голову. Сквозь пелену слёз я увидел его. Он сидел в кресле и смотрел на меня. Не спал. Смотрел спокойно, устало, будто наблюдал за неизбежным.
— Константин, — сказал он тихо. Не «Кеш», не «сынок». — Что ты ищешь?
В его голосе не было ни гнева, ни удивления. Была… усталая констатация. Он знал. Знал, что рано или поздно я найду. И, кажется, был к этому готов.
— Папа… — мой голос сорвался в хриплый шёпот. Я поднял тетрадь дрожащей рукой. — Это… это твоё?
Он медленно выпрямился, потёр переносицу, как всегда делал, когда уставал от разговора. Не спеша. Будто мы обсуждали неоконченный отчёт.
— Я просил тебя не лезть в мои бумаги, — сказал он, и в его тоне прозвучало легчайшее разочарование, как когда я в детстве разбил его любимую чернильницу. — В них нет ничего для тебя. Пока.
— ПРО КАКИЕ БУМАГИ?! — крик вырвался из меня, рваный, истеричный. Слёзы хлынули с новой силой. — Это же Сашка! Это же мой друг! Ты… ты что делал? Что ты делал?!
— Я обеспечивал наше будущее, — ответил он всё так же ровно. — И убирал угрозы. Он уводил тебя не туда, Костя. Ты должен понять. Он детдомовский. У него нет корней, нет будущего. Он как сорная трава — тянет тебя вниз. А тебе предстоит управлять империей. Ты должен был порвать с этим миром. Добровольно не получилось — пришлось… скорректировать обстоятельства.
— Я НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН ПОНИМАТЬ! — я закричал, отступая к стене, чувствуя её холод за спиной. — Ты отравил его! Ты убиваешь его!
— Я его корректирую, — поправил он холодно, и в этом слове было столько научного цинизма, что меня вырвало. Прямо там, на ковёр в его кабинете. Он даже бровью не повёл. — А тебе пора взрослеть и видеть мир таким, какой он есть. Положи тетрадь. Забудь. Или…
— Или что? — я вытер лицо рукавом, сжимая зелёную обложку так, что картон хрустнул. — Ты сделаешь «подопытным» и меня?
Он помолчал. Его взгляд скользнул по моему лицу, будто оценивая ресурсы, риски и затраты. Не как отец смотрит на сына. Как инженер — на проблемный участок конструкции.
— Ты мой сын. Твоя судьба — здесь. С этим, — он кивнул на тетрадь, — или без этого. Но если ты уйдёшь сейчас с этими бумагами… ты предатель. А с предателями… В шахте случаются обвалы. На трассах — аварии. Статистика, сынок. Будь умнее. Не становись статистикой.
В этой фразе не было крика. Была страшная, ледяная расчётливость. Он не угрожал. Он просчитывал варианты. Как всегда.
Я посмотрел на него — на родные черты, на морщинки у глаз, которые я помнил с детства. И не увидел в них ничего знакомого. Передо мной сидел не отец. Сидел стратег. Хозяин. Чужой человек, для которого я был лишь частью плана — ценным, но проблемным активом.
Быстро поднявшись, я вылетел из комнаты и забежал к себе, схватив мобильник и зарядку. Хотел уже спускаться вниз, чтобы уйти навсегда, но взгляд упал на приоткрытую дверь в комнату с инструментами, захватив ямаху для Лизы. Единственная вещь из этого дома, которая ассоциировалась с чем-то чистым, с лучшим человеком в моей жизни.
Спустившись, я был готов схватить обувь и бежать, но в проходе стоял он, преградив дверь.
— Выйдешь — и ты мне не сын, — холодно отрезал он.
— ЗАЧЕМ?! — выкрикнул я, и мой взгляд метнулся по прихожей в поисках чего угодно. — Зачем травил моего друга!
— Он плохо на тебя влиял. Дрань с улицы. И решил испортить мне сына. Твоя судьба — стать преемником, а не копаться в грязи за гроши. Позор для нашей семьи.
— Это мой выбор!
— НЕТ! — его голос впервые сорвался на рёв, но в нём не было эмоций, только ярость собственника. — Мой сын не может выбрать это! Ты будешь тем, кем я решил!
— НЕТ! — заорал я, и в этот крик вложил всю боль, весь ужас, всё предательство. — Я не твой сын! Ты потерял сына, когда начал своё грязное дело! Я не позволю тебе убивать! Я всё расскажу! Всем!
Бездумно, движимый чистым инстинктом самосохранения и бешеной яростью, я схватил с полки рядом тяжёлую металлическую модель комбайна — подарок ему к юбилею — и швырнул её не в него, а в окно. Грохот бьющегося стекла оглушил тишину. Осколки, как слёзы, брызнули во двор.
— Вот твоё будущее! — выкрикнул я, и, воспользовавшись его секундным шоком, выбежал из дома. В одних носках. Но с гитарой.
Я бежал. Через огород, через поле подсолнухов, цепляя струнами листья, будто сам был призраком, бегущим из ада. Остановился только у реки, чтобы перевести дух, и о чёрт, только сейчас заметил — носок надет неправильно. Один — с Губкой Бобом, другой — вывернут наизнанку. Вот гады, ребята, не сказали. Опозорили перед Лизой. И эта идиотская мысль в такой момент заставила меня хрипло, судорожно рассмеяться, пока смех не перешёл в новый приступ рыданий. Я быстро связался с ребятами и, убедившись, что они все вместе, отправился на встречу.
Дом Аси. Свет в окнах. Я ворвался через огород, запыхавшийся, дрожащий, с перевёрнутым носком, с гитарой в одной руке и сорванным в темноте подсолнухом — глупым, бессмысленным трофеем из того мира, который только что умер. Я должен был что-то принести. Не мог прийти с пустыми руками.
Бабушка ахнула, увидев моё лицо. Сашка вскочил, и в его глазах я прочитал не вопрос, а мгновенное, животное понимание — он узнал этот ужас. Ася обвела меня взглядом — с ног до головы, задержалась на носке, на подсолнухе, на моих пустых глазах — и её лицо исказилось не жалостью, а холодным, профессиональным ужасом. Таким, каким смотрят на человека, который только что видел смерть.
— Не видел Лизу? — бросила она, отстраняя меня, и вылетела в огород. Её голос был острым, как скальпель.
— Нет, сарделька, — выдавил я, пытаясь втянуть в лёгкие воздух и заставить губы сложиться в подобие улыбки. Но звук вышел хриплым, сдавленным, как у раненого зверя. Ася посмотрела на меня таким взглядом — без осуждения, без злости, с одной лишь ледяной констатацией катастрофы, — что мне стало физически плохо. Она знала. Ещё не слышала, но уже знала.
Саша прошёл мимо, похлопал по плечу, кивнул — мол, держись, братан, сейчас разберёмся, — и пошёл вслед за Асей.
Каблук.
А бабушка Аси, Нина Фёдоровна, молча подошла. Она не задавала вопросов. Просто забрала у меня гитару и подсолнух — эти два абсурдных свидетельства моего бегства. Сунула в руки старые, стоптанные сланцы. Её прикосновение к моему плечу было единственным тёплым и настоящим за весь этот кошмарный вечер.
Я стоял посреди их кухни, глядя на свои ноги в чужой обуви, чувствуя, как дрожь медленно отступает, сменяясь пустотой. Густой, холодной и бездонной, как та шахта. Я принёс им эту пустоту. Теперь она была и их. И от этого не стало легче. Стало только страшнее.