Глава 11
— Лиза-а-а!!! — кричала я, ходя по огороду. Саша с Кешей пошли искать около реки, хотя Иннокентий утверждал, что там её не видел. Бабушка беспокоилась и звонила по каким-то своим связям.
Спустя минут десять пришли парни. И Кеша вдруг сказал, точнее, прорычал — вообще он был какой-то весь напряжённый, будто струна, готовая лопнуть.
— Я знаю, что случилось с Лизой — сказал он, и голос его был плоским, безжизненным. Он не смотрел на нас. Достал из-за пазухи ту самую зелёную тетрадь, с вываливающимися листами, и сунул её мне в руки, будто от неё тошнило. — Читайте. Всё там. И кто.
Пройдя в дом, мы уселись в моей комнате. Бабушка до сих пор говорила по телефону в гостиной, и её голос, обычно такой твёрдый, сейчас звучал испуганно.
Я открыла тетрадь. Рядом сел Саша, бледный как полотно. Кеша остался стоять у стены, спиной ко всем, разглядывая мои старые детские рисунки, будто искал в них ответ.
Первым мы прочитали вырезки из газет.
«Сегодня 26 июня 1975 года в шахте под Сосновкой были обнаружена ртутная руда, в связи с чем шахту пришлось закрыть, а бригады рабочих отправить по госпиталям.»
«В недавней трагедии в госпиталях от отравления ртутными парами скончалось 246 человек»
Я посмотрела на Кешу. Его трясло. Но не от холода — от сдерживаемой ярости. Он крепко сжимал телефон, и, приглядевшись, я поняла — это был Лизин телефон. На обоях стоял он, Кеша. Поняв, что лучше его не трогать, я вернулась к чтению.
Открыла саму тетрадь. И чуть не выронила её.
Эксперимент №1
С.А.М.
01.09.2022 год
Испытуемый Савин Александр Максимович
Возраст: 15-16
Планируемые дозировки ртути: 0.01-0.02 мл
Смерть во имя науки.
Тишина в комнате стала густой и звонкой. Я посмотрела на Сашу. Он был мертвенно-бледен, глаза — два огромных, тёмных пятна ужаса в белизне лица.
— Кеш… что это такое? — прошептал Саша, отводя взгляд с тетради на друга.
Кеша медленно обернулся. Он что-то тыкал в Лизином телефоне, пальцы дрожали. Потом подошёл к Саше, сжал губы так, что они побелели, и… пал на колени. Прямо перед ним. Слёзы, которые он, видимо, копил с момента побега из дома, хлынули разом.
— Прости… — выдавил он, и его голос разбился о рыдание. — Прости, бро… Это… это он… мой отец… Он всё запланировал… Я не знал… Клянусь, я не знал…
Он захлёбывался, цепляясь за Сашкины колени, как утопающий. Плечи его тряслись в немом, страшном плаче — плаче о преданном доверии, о разрушенном мире, о друге, которого он невольно предал.
Я отвернулась. Видеть это было невыносимо. В горле встал ком. Я стала листать тетрадь дальше, чтобы хоть чем-то занять себя, но стало только хуже. Даты, дозировки. Пометки: «забывчив», «бледен», «узкие зрачки». А даты были уже этого года. Мой мозг отказывался складывать картинку: Сашка… мой Сашка… и чья-то хладнокровная, расчётливая жестокость. Внутри что-то оборвалось, и я заревела — тихо, бессильно, от жалости, от боли, от непереносимой жестокости этого мира.
— Ребят, вы чего?! — Саша попытался встать, его голос дрогнул. — Я же живой! Всё, хватит! Кеша, друг, встань… Говори, откуда это?
— О-т-е-ц… — проскулил Кеша, поднимая заплаканное, искажённое мукой лицо. Было видно, что в нём что-то ломается навсегда. — Он… он всё. Шахта… деньги… И… он забрал Лизу. Чтобы меня добить. Опередил.
— Да хватит вам! — Саша встал, поднял Кешу за плечи, потряс. Он пытался быть сильным, но его руки дрожали. Он обнял Кешу, потом меня, скомкал мои волосы. — Собрались! Всё, реветь будем потом! Где она может быть?
— Везде, — Кеша вытер лицо рукавом, сделав над собой чудовищное усилие. Глаза были опухшие, мокрые, но в них появилась острая, отчаянная решимость. — В шахте, на агрохолдинге… У него дома. Но до агрохолдинга далеко…
— А в шахте я не видел зданий, куда можно спрятать, — перебил Саша. — Тогда начнём с дома.
— Он специально забрал её, чтобы меня проучить, — Кеша резко встал, шлёпнул себя по щекам. — Всё! Хватит нюни распускать! Он не выбьет нас из колеи. Надо действовать.
План был безумно простым, почти детским: Кеша отвлекает отца у порога, мы с Сашей ждём в засаде открытого окна в его комнате — знак, что можно прочесать дом.
Мы лежали в поле. Земля была прохладной. Саша снял кофту и молча подсунул мне под бок. Я легла на неё, уткнувшись носом в ткань. Она пахла им — чем-то тёплым, терпким, хвоей. Этот запах действовал успокаивающе, и от усталости и стресса я задремала. Саша придвинулся ближе, не сводя глаз с тёмного дома.
И вдруг на меня навалилась тяжесть. Я подумала — Сашка дурачится. Но руки мне выкрутили за спину, больно, по-взрослому, и резко поставили на ноги.
Я посмотрела туда, где должен был быть Саша. Его держали двое. Он сопротивлялся молча, отчаянно, кусался, пинал, но его били в живот, в пах, чтобы успокоить. Нас быстро поволокли к дому. Я вырывалась, и тогда тот, кто вёл меня, схватил ещё и за больную руку — до слёз, до хруста. Я вскрикнула, затем услышала, как Саша стал бороться с мужчинами, но я так же слышала, как и его бьют и сердце не выдержало.
— Сашка, перестань! Не надо! — закричала я сквозь боль.
Саша посмотрел на меня. Его взгляд из-под сбитых волос был полон слепой злобы. Бельмо стало кроваво-красным, на лбу вздулись вены. Он снова рванулся, одного даже скинул. В этот момент мою руку сжали так, что в глазах потемнело.
— А-а-а!
Саша отвлёкся на мой крик. Его снова скрутили, теперь уже жёстче. Меня зашвырнули вперёд, и я полетела вниз по узкой лестнице в подвал, сдирая кожу с локтей и коленей. Вытерев слёзы, я огляделась.
И обмерла. На меня смотрел отец Кеши и тот самый «журналист». Моё сердце провалилось: «Не обошлось».
Иннокентий и Лиза стояли в углу. Он обнимал её, защищая, и я увидела его заплывший правый глаз. Неужели родной отец…
Следом впихнули Сашку. Он первым делом бросился ко мне, поднял и загородил собой. Я услышала, как тяжело, с надрывом вздохнул Кеша.
— Ну что, все в сборе, — голос Добронравова был спокоен, устало-разочарован. — Поражён. Особенно тобой, сын. Думал, пойдёшь по моим стопам, будешь преемником. А ты… связался с этим детдомовским отребьем. — Он сплюнул в сторону Саши. Саша не дрогнул, только прижал меня крепче. — Который промыл тебе мозги.
— Не он… Я сам… — хрипло начал Кеша.
— Молчи! — отец резко обернулся к нему. — Ты сделал больно семье. А я сделаю больно ему. И проучу тебя. Заодно.
Он шагнул к нам. Саша вжался в меня спиной.
— Изначально план был другой, — продолжал Кешин отец, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на озарение. — Но сегодня… сегодня идея лучше.
Он внезапно схватил меня за больную руку и рванул на себя. Саша вцепился в меня мёртвой хваткой. Кеша кинулся на отца, но его перехватили двое. К Саше подошёл «журналист» и ударил его в пах. Саша согнулся, стиснув зубы, но не отпустил меня. Однако хватка ослабла — и этого хватило. Мужчина вырвал меня и оттолкнул в середину комнаты, к своему подручному.
Саша рванулся за мной, но его скрутили.
— Знаете, а ведь если бы не Ася, ничего бы так быстро не вышло — сказал отец Кеши, повернувшись к «журналисту». Тот подал ему маленькую стеклянную ампулу. — Думаю, вы должны её поблагодарить.
Саша, увидев ампулу, зарычал и вырвался. Он сделал шаг ко мне.
— Подойдёшь — ей будет хуже, — ледяной тон голоса остановил Александра, как стена.
Меня схватили так, что нельзя было пошевельнуться. Михаил подошёл вплотную. Он зажал мне нос. Задыхаясь, я инстинктивно открыла рот. И это была ошибка. Он влил мне в горло что-то холодное, жидкое, металлическое. Я подавилась, скрючилась от кашля, пытаясь выплюнуть эту мерзость, но было поздно. Холод пополз по пищеводу, разливаясь внутри леденящей, чужой тяжестью.
В тот же миг сверху донёсся грохот, топот и крики: «Руки вверх! Милиция!»
Началась давка. Нас отпустили. Кто-то в форме подхватил меня. Всё смешалось в каше из слёз, криков и резких команд. Я увидела, как бабушка, маленькая и несокрушимая, стоит на лестнице и смотрит на все происходящие, тем самым взглядом следователя, который я видела лишь на старых фото.
Потом была скорая, ослепительный свет, чужие голоса. Меня и Сашу уложили на носилки. В последний момент, перед тем как дверь машины захлопнулась, я увидела Кешу вместе с Лизой. Он стоял возле чёрного служебного «уазика», закутанный в чьё-то пальто, и смотрел, как его отца, в наручниках, сажали в другую машину. Взгляд Кеши был пустым. Будто он смотрел на призрак.
***
Мы с Сашей лежали в одной палате. Мне было нехорошо — тошнило, кружилась голова, внутри всё будто перемёрзло. Саша лежал на соседней кровати и не сводил с меня глаз. В его взгляде была такая тоска и такая вина, что хотелось плакать.
Бабушка вошла с врачом.
— Внучка, что с тобой? — она положила прохладную ладонь мне на лоб.
— Всё в порядке… От стресса, наверное… Ба, а как ты нас нашла?
— Для твоей бабушки нет ничего невозможного, — она поправила мне одеяло. — Следователь на пенсии — всё равно следователь. Вы слишком громко шептались в коридоре. И слишком тихо вылезали в окно. За вами нужно было присмотреть.
— Получается, ты следила? — я попыталась приподняться, и у меня всё поплыло перед глазами.
— Получается, что так.
Я снова рухнула на подушку. В глазах потемнело.
— Ба… мне плохо…
Врач тут же склонился надо мной. Потом осмотрел Сашу. Его лицо стало серьёзным.
— У обоих признаки острого отравления. Срочно в реанимацию, на анализы и промывание.
Началась суета. Нас стали готовить к переводу. И в этот момент дверь приоткрылась. На пороге стоял Кеша. Он выглядел так, будто его выжали. Глаза — две огромные, тёмные дыры страдания.
— Я… можно? — он еле выговорил.
Саша кивнул. Кеша подошёл и замер между нашими кроватями. Он смотрел на Сашу, потом на меня, и снова на Сашу. Его губы дрожали.
— Я не знаю, как жить с этим… — прошептал он. — Он… он всё. И Лиза… и ты… и Ася… Из-за него. Из-за моего…
Он не смог договорить. Слёзы, тихие и бесконечные, снова потекли по его лицу.
Саша медленно протянул руку. Не для рукопожатия. Он положил свою ладонь на сжатый кулак Кеши.
— Ты не он — сказал Саша тихо, но очень чётко. — Слышишь? Ты — не он. Ты — наш. И это главное. Всё остальное… разберёмся. Вместе.
Кеша сжал его ладонь обеими руками, прижал ко лбу и зарыдал. Уже не от отчаяния. А от этого страшного, щемящего, невероятного чувства — прощения, которого он так боялся и так ждал. Он стоял, согнувшись, трясясь в рыданиях, а Саша просто держал его руку, не отпуская.
Я смотрела на них сквозь набегающую пелену слабости. На двух братьев, которых связала не кровь, а боль и предательство, и которые теперь выбирались из этой бездны — раненые, но не сломленные. Вместе.
Боль и тошнота отступали куда-то на второй план. Оставалась только эта картина: трое сломленных, но живых. Четвертую- Лизу увезли в город родители и обеспечили домашний арест до конца лета. Осталась тишина. После бури.