Глава 7
Тишина… На улице повисла густая и тяжёлая. Никто из нас троих, казалось, не понимал до конца, о чём говорит Саша. Отсюда, правда, свет не был виден, но я начала припоминать: в той шахте, где я нашла Сашу, света было достаточно, чтобы разглядеть стены. Да и шахт там много, все они извиваются, петляют, преломляя и рассеивая свет.
Тишину разорвала, как ни странно, Лиза.
— Так нам надо всем вместе спуститься и всё разузнать! Вдруг там что-то незаконное! — в её голосе звенел азарт, почти детский восторг.
— В тебе юный сыщик проснулся! Это же опасно, Лиза! — вырвалось у меня резко, с неподдельной дрожью страха.
— О да! — оживился Кеша, и в его глазах вспыхнули алчные огоньки. — Я уже вижу заголовки: «Четверо подростков остановили подпольную добычу… золота? Или того, что дороже золота!» И всем, конечно, полагается солидное вознаграждение.
— Ну у тебя губа не дура, — ответила я с ледяным сарказмом, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения к его меркантильности.
— Хочешь жить — умей вертеться, — парировал он, пожимая плечами.
— Кто тебе такое сказал?
— Отец. Он многого достиг, создав свой агрохолдинг.
— И ты думаешь, он этого достиг честным трудом? — сорвалось у меня, язвительно и зло.
— Честным! — Кеша вскипел, его лицо покраснело.
— Так, Ася и Кеша, успокойтесь! — вклинился Саша, вставая между нами. Его голос, обычно спокойный, сейчас звучал устало, но властно. — Сейчас вы вцепитесь друг другу в глотку. Отца Кеши я знаю — человек добрый, всегда готов помочь. Поэтому, Ась, не наговаривай, чего не знаешь.
Я лишь фыркнула, отводя взгляд. В воздухе висело невысказанное напряжение.
— Утро вечера мудренее, — вздохнул Саша, переводя дух. — Давайте расходимся, скоро рассвет. Днём соберёмся и всё обсудим…
— У меня! — быстро вставил Кеша, будто боясь упустить инициативу.
— Хорошо, у Иннокентия. Девочки, не переживайте, я за вами зайду.
— Вы серьёзно хотите в это ввязываться? — прошептала я, оглядывая их лица.
— Да! — ответили в унисон все трое.
У меня похолодело внутри.
— Вы издеваетесь?! — голос мой сорвался, став тонким от ужаса. — Ладно, одна Шерлоком себя возомнила, второй деньгами заинтересован…А ты, Саша, куда? Тебе мало того, что было? Веревку-то перерезали! И что, четверо никому не известных подростков всех спасут? Ты будешь их спасать в припадке? Я — с одной рукой? Это не героизм, это самоубийство с благими намерениями!
Саша взглянул на меня, и в его тёмных глазах было что-то неотступное, почти фанатичное.
— Если это незаконно, значит, там опасно, — сказал он тихо, но так, что стало жутко. — Значит, не соблюдаются никакие правила. Людей там могут держать как рабов, не отдавать документы. А у людей… у людей могут быть семьи. Дети. И кто-то должен…
— Думаю, не только мы это заметили, — перебила я, чувствуя, как нарастает отчаяние. — Свет не так уж и незаметен, раз я со своим зрением его увидела, правда, приглядевшись…
— А если видели такие же, как ты, Ася? — не унимался он, и его голос дрогнул. — Люди, которые боятся… которым некуда идти… которые ждут, что кто-то придёт?
— Стоп-стоп-стоп! — Кеша резко поднял руки, будто отгораживаясь. — Семейные разборки — дома. А сейчас сам же сказал, Шурик, что домой пора. Уже светает. Нам ещё от бабушки (он кивнул на нас с Лизой) и от отца (ткнул пальцем в свою грудь) влетит. Тебе-то хорошо, один живёшь.
Саша лишь мрачно кивнул: «Ты прав».
— Давай, Ась, пошли домой, — Лиза взяла меня за руку, и мы побрели к окну, которое стало уже второй дверью.
Мы все встали напротив окна в гнетущей, звенящей тишине. Никто не хотел расходится на такой нотке. Каждый был погружён в свои мысли, даже обычно болтливый Кеша молчал, нахмурившись, мы обменялись контактами. Забравшись в окно, мы с Лизой, как две тени, переоделись, спрятали куртки под кровать и упали на подушки, притворяясь спящими. Бабушка ещё не проснулась, а Игорь лежал под дверью в нашей комнате. Я легла лицом к стене, чтобы не видеть Лизу. На неё я была зла — глухо, беспомощно. Зла за её готовность рвануть в омут, который мог стать нашей могилой. В её азарте было что-то детское и от того особенно пугающее — как если бы ребёнок рвался поиграть с ядовитой змеёй, принимая её за яркую игрушку.
Только я начала проваливаться в забытьё, как телефон тихо завибрировал.
«пользователь Лиза создала общий чат»
«Лиза добавила пользователя Иннокентий Смоктуновский»
«Лиза добавила пользователя Ася»
«Лиза добавила пользователя Саша.»
Я перешла на страницу Саши. Обычная страничка парня-спасателя: учебные заведения, паблики про альпинизм и первую помощь. На аватарке — он в форме, серьёзный. Пока я не увидела подписку на паблик детского дома «Рассвет». Сердце ёкнуло. Всё встало на свои места. Его ярое желание спасать, даже ценой себя… Это была не просто черта характера. Это была долговая расписка, выданная самому себе очень давно. Он спасал других, потому что когда-то, наверное, самого себя спасти не удалось. Или не успели спасти кого-то другого.
Перейдя на профиль Кеши, я чуть не засмеялась, но смех застрял в горле. На аватарке — Губка Боб в гавайской рубашке. Профиль был побегом в другую жизнь — яркую, беззаботную, где только море, мемы и солнце. Понятно стало его «хочешь жить — умей вертеться». Это был не просто цинизм, а выученный в семье бизнесменов способ справляться с миром: всё можно оценить и превратить в возможность. Даже опасность. Грустно и одиноко, если вдуматься.
В чате пришло сообщение:
Кеша: Собираемся у меня через три часа.
Лиза: Ок.
Саша: Девчата, я зайду к вам через часика два.
Я: Хорошо.
— Лиза, я поставлю будильник через час. Если не проснусь — растолкай.
— Договорились.
Я не ответила и, отвернувшись, погрузилась в тяжёлый, беспокойный сон.
Мне снилась странная, слишком яркая идиллия. Мы с Сашей — в уютном частном доме. За окном — бескрайнее море цветущих подсолнухов, пчёлы гудят, солнце ласковое, летний зной обволакивает, как одеяло. Мы сидим на кухне, пьём чай с вишнёвыми пирогами, и он улыбается мне так тепло, что на душе становится светло и спокойно. Но вот он встаёт и куда-то выходит.
И мир переворачивается.
Картина за окном мертвеет: чёрные, иссохшие стебли подсолнухов, прибитые грязным, колким снегом. Воет метель, залепляя стекла. В доме пронизывающий холод, он пробирается под одежду, коченеют пальцы. Я стою посреди кухни, и в моей руке вдруг появляется крошечный бумажный свёрток, меньше спичечного коробка. Дрожащими пальцами я разворачиваю его. Внутри — мелкий, смертельно-белый порошок. Сердце бешено колотится, но тело движется само, с ужасающей автоматичностью. Я подхожу к его кружке и высыпаю яд внутрь. Ложка звякает о фарфор, размешивая эту адскую смесь. Я сажусь на стул, пытаясь крикнуть, предупредить, остановить себя — но тело скованно ледяным параличом, а рот затянут липкой, беззвучной плёнкой. Паника, острая и удушающая, поднимается по горлу.
В дверях появляется Саша. Он садится, устало улыбается, тянется к кружке. Нет! НЕТ! — кричит что-то внутри, но звука нет. Его пальцы смыкаются на ручке. Он подносит чашку к губам…
И в последнее мгновение, когда отчаяние готово разорвать грудь, звонит будильник — пронзительно, невыносимо громко.
Я вздрагиваю и открываю глаза. Тело облито ледяным потом, в ушах стучит кровь. Рядом Лиза спит безмятежным сном. Я тихо выбираюсь из комнаты.
В ванной я умывалась ледяной водой, пытаясь смыть с лица липкий пот и ощущение той самой беззвучной плёнки на губах. В зеркале смотрело на меня бледное, испуганное лицо с тёмными кругами под глазами. Лицо человека, который только что совершил предательство. Даже во сне. Особенно во сне.
Это был не просто кошмар. Это было знание. Тихое, подспудное, пришедшее из самых глубин инстинкта. Знание о том, что в этой истории кто-то обязательно предаст. Или уже предаёт.