Глава 6
Прохрипел он еле внятно, и это слово повисло в сыром, спёртом воздухе пещеры: «По-мо-ги…»
Саша медленно сползал по шершавой стене, его тело били конвульсии, сотрясая с виду хрупкий каркас. Он был весь в ледяном поту, сливавшемся со слоями пещерной грязи. Лицо — мертвенно-бледное, с глубокими фиолетовыми тенями под остекленевшими глазами. Его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, зрачки — точки булавочных головок. От боли его черты исказились в гримасе, но рот был полуоткрыт, ловя воздух тяжёлыми, хрипящими вздохами. Дыхание напоминало работу разбитого кузнечного меха.
Со стороны он был похож на монстра, вылезшего из тьмы. Но я-то знала другого Сашу — того, кто хохотал до слёз, чья редкая улыбка освещала всё вокруг. И от этого контраста внутри застывал лёд. Я видела, как ему невыносимо плохо, но ноги будто вросли в каменный пол. Страх парализовал. К людям в таком состоянии подходить опасно — они непредсказуемы, ими движут инстинкты и боль.
Саша молча сжимал голову руками, словно пытаясь удержать её от раскола. И эта тишина в кромешной темноте пещеры была громче любого крика. Лишь его хрипы да бешеный стук моего сердца.
— Саш? — мой голос сорвался с шёпота.
Он не отреагировал. Будто его душа уже ушла из этого измученного тела. А в ушах, навязчиво и чётко, пульсировало его: «Помоги». Это слово стало плетью.
И вдруг — щелчок в сознании. «Таблетки». Карман штанов. Рука сама рванулась внутрь, и пальцы нащупали прохладный блистер. Мысль была одна: действовать сейчас, пока не передумала, пока страх не сковал снова.
Я шагнула вперёд, преодолевая невидимый барьер. Присела перед ним, осторожно протягивая таблетку. В тот миг, когда моя тень упала на него, он вздрогнул. Его рука — молниеносная, железная — взметнулась и впилась в моё запястье. Раздался приглушённый, влажный хруст. Боль, острая и ослепляющая, пронзила меня до мозга костей. Но страшнее было другое — его лицо не изменилось, глаза по-прежнему смотрели в никуда. Будто рукой управляло что-то отдельное, живущее внутри этой боли.
Таблетка покатилась по полу. Стиснув зубы, я левой, трясущейся рукой подняла её. Второго шанса не будет. Я действовала на автомате, движимая животным желанием выжить: протолкнула таблетку в полуоткрытый рот и зажала нос, заставив сглотнуть.
Пять минут я стояла на коленях, заложницей его тисков. Рука пульсировала, тупая боль обещала стать невыносимой. И вдруг — спазм ослаб. Его пальцы разжались. Я выдернула руку, и сердце упало: уже через мгновение на запястье начал набухать сине-багровый отёк. Но я могла пошевелить пальцами — слава богам.
Опустившись рядом с ним на холодный камень, я ощутила, как напряжение спадает и с него. Тело обмякло, дыхание из хрипов превратилось в глухое, но ровное сопение. Я приложила раскалённую, пульсирующую кисть к ледяному полу — единственное обезболивающее, что было в распоряжении.
В голове, поверх пульсирующей боли, пронеслись слова бабушки, которые она любила повторять, заваривая чай: «Все случайности, внучка, не случайны. Просто мы не видим узора». Я никогда не понимала, что это значит. До сегодняшнего дня. Не найди я эти таблетки… Не возьми их с собой…
— Спасибо, — хриплый, но уже «его» голос прозвучал прямо над ухом.
Он, мокрый от испарины, уронил тяжёлую голову мне на плечо. От него пахло потом, пылью и… просто человеком, который только что выиграл бой. Волна облегчения накрыла с головой, смешавшись с дрожью в коленях. Я не стала его отталкивать. Пусть спит. Мы оба это заслужили.
«Ну держись, солнышко, — подумала я, глядя на его спокойное теперь лицо. — За эту руку ты мне будешь месяц носорога в зоопарке изображать. Или… нет. Сначала расскажешь, что это было. А потом уже носорога».
Не успела я додумать, что именно мне в людях нравится, а что нет, как сон сморил и меня.
Проснулась от гула голосов.
— Вот они, голубчики! Устроили курорт, а мы тут по этим чёртовым катакомбам ползаем! Подъём, товарищи отдыхающие!
— Иннокентий Смоктуновский, ради всего святого, замолчи! — огрызнулась я на автомате, пытаясь помассировать виски. Правая рука отозвалась тупой болью, вернув все воспоминания разом. С трудом подняв её, я ахнула.
Кисть и запястье были неузнаваемы — распухший, синюшно-багровый шар с едва угадывающимися контурами пальцев. «Перелом? Гематома? Сухожилия?» — пронеслось в голове каскадом диагнозов. Больно было, но куда страшнее была мысль: «А смогу ли я теперь этой рукой что-либо делать?»
— О, Лиза! Смотри, а ты переживала, что все сардельки съела! Не переживай — у Аси свои выросли, целых пять! — невозмутимо комментировал Кеша.
— Чего?
— На руку посмотри, — мрачно кивнул он.
— Мама дорогая! Ась, что тут было-то?! — вскрикнула Лиза, бледнея.
— А это спросите у нашего припадочного, — я испепеляющим взглядом ткнула в сторону Саши, который всё ещё спал.
— Эй, Спящая Красавица! Вставай, пора в сказку! Объясняй, что за цирк был? — Кеша тряс его за плечо, а потом, потеряв терпение, отвесил лёгкий подзатыльник.
Я замерла, ожидая вспышки. Но Саша лишь медленно открыл глаза. Взгляд был мутным, но «осознанным». Он вернулся. Наконец-то. Увидев нас, а потом мою руку, он помрачнел. В его глазах промелькнуло что-то тяжёлое — стыд? Ужас? Боль?
— Ну что, расскажешь, что произошло, друг мой сердешный? — не унимался Кеша, садясь, напротив.
— Сначала поднимемся, — сказал Саша глухо, избегая моего взгляда. — Обработаем Асе руку как следует. Потом устроишь свой допрос с пристрастием.
Я опешила: откуда он знал про руку, если даже не посмотрел на меня? Неужели помнил?
— Договорились.
Поднялись мы быстрее, чем я спускалась. Наверху уже светало. В доме у бабушки (к счастью, она ещё спала) мою руку туго забинтовали, выпитое обезболивающее начало делать своё дело, и мир снова начал обретать краски. Но Кеша только раскалялся. Мы вышли в беседку — подальше от спящей бабушки.
— Как ты можешь не помнить, кто перерезал верёвку?! Что произошло с Асей?! И что это за таблетки, а?!
Я уже рассказала ему всё по пути. Но он, как объяснила Лиза, хотел добиться этих же «показаний» от главного обвиняемого. Саша сидел, сгорбившись, уставившись в пол.
— Как ты вообще медкомиссию проходишь? — шипел Кеша, уже не шутя.
— Проходил, — голос Саши стал низким и опасным. — И пройду снова. Это моя проблема, Кеш. Не твоя.
— Моя, когда ты свою проблему на головы других сваливаешь! — Кеша ткнул пальцем в мою забинтованную руку. — Извини, друг…
Саша поднял на него глаза. Взгляд был усталым, но честным.
— Я тебя не сдам. Но ты мне всё позже расскажешь. С глазу на глаз.
— Хорошо, — Саша кивнул, и это было похоже на капитуляцию.
Наступила неловкая пауза. Кеша выдохнул, смиряясь, и перешёл к другому.
— И что? Хоть что-то полезное, кроме головной боли, там узнал?
— Узнал, — голос Саши стал твёрже, но в нём зазвучала тревожная, сбивающая с толку нота. — Только самому в это верится с трудом.
Мы с Лизой, попивая горячий, обжигающий чай (чтобы согреться и просто не лезть в мужские разборки), насторожились.
— И что же ты там увидел? — Кеша притих, становясь серьёзным.
— Там… что-то добывают, — начал Саша, и его слова падали в утреннюю тишину сада, как камни в колодец. — Не руду. Не уголь. Я не знаю, что. Но техника… Кеш, я такого не видел. Всё новое, импортное, с логотипами, которых нет в наших каталогах. И люди в комбинезонах, как в фантастических фильмах. Стеллажи с ящиками… А свет…
Он замолчал, и в его глазах отразился тот самый, увиденный им отсвет.
— Тот жёлтый свет из щели — это просто капля в море. Как если бы в абсолютно тёмную комнату через дырочку пробивался свет от… от чего-то, что ярче тысячи солнц. И при этом он не слепит. Он… живёт. Пульсирует. И от него не тепло, а… пустота. Холод. Будто он не светит, а всасывает всё вокруг.
В беседке повисла тишина, которую не мог рассеять даже пар от наших кружек и щебет первых птиц. Мы сидели вчетвером, но чувствовали себя так, будто только что вернулись с другой планеты. И самый главный вопрос висел в воздухе, не произнесённый вслух: «Что будем делать с этим знанием?»