Глава 5
— Я беспокоюсь о нашей сохранности. А вы когда-нибудь спускались туда? — спросила я, не отрывая глаз от чёрного провала.
— Да, но это было ещё, когда мы были мелкими, лет тринадцать-четырнадцать. Да, Кеша?
— Да.
— А если там всё обвалилось окончательно, вы хоть соображаете…
Мой поток слов, который вот-вот докатился бы до бранных, перебила Лиза.
— Ребят… Там свет. — окликнула она и стала указывать в глубину шахты. — Может, не пойдём?
— Ого, и вправду, — присвистнул Кеша, приглядываясь. — Кеш, что-то светится.
— Какие есть предположения? — подойдя к ребятам, спросила я, пытаясь разглядеть тусклое мерцание вдали.
— Мне кажется, там такие же искатели приключений себе на пятую точку, как и мы.
— Кеша, тебя не смущает тот факт, что пару минут назад ты сам нам рассказывал историю, связанную с этой шахтой?
— Девочка, как там тебя, Лиза? Это местные мальчишеские легенды, чтобы пугать таких же приезжих маленьких девочек, как ты. — Кеша подошёл к ней вплотную и щёлкнул её по носу.
— Да какая я тебе девочка, мальчик! — чуть не отгрызя ему пальцы, ответила Лиза.
— Так, хватит шуметь, — резко прервал их перепалку Саша. — Давайте так: я спущусь, посмотрю, что там.
— Один?! — вырвалось у меня.
— Ась, ну а что ты предлагаешь? Мы почти у цели. А если там правда такие же ребята, как и мы, то все вместе и будем смотреть эту шахту.
— Друг, я с тобой.
— Нет, Кеш, ты остаёшься с девочками. На всякий случай. На, держи.
— Верёвку?
— Не тупи. Я привяжусь, чтобы, во-первых, не заблудиться, во-вторых, в случае чего подать сигнал. — Саша немного помолчал, а потом добавил:
— В любом случае, при сигнале спускайся вниз. Если не будет — значит, ждём тут. Понятно?
— Так точно.
— Зачем нам вообще туда? Погуляли бы по деревне, в ночной речке покупались, лягушек половили…
— Во-во, — кивнула я Лизе.
— Не, девчата, это скучно. Раз приехали в деревню — надо брать от неё всё, — отрезал Кеша.
Мы с Лизой уставились на него с таким негодованием, что, кажется, могли бы и придушить.
— В чём-то Кеша прав. Ну, я спущусь, проверю, а там дальше посмотрим.
— Можно я с тобой? — спросила я, уже зная ответ.
— Нет, оставайся здесь. Там мне за тобой не уследить, чтобы ты куда не надо не шагнула, а тут я спокоен — вы вместе, да ещё и под присмотром Кеши.
— Не Кеши, а Иннокентия.
— Да брось, прости.
— Хорошо, — ответила я ровным голосом, хотя на душе стало обидно и горько: мне прямо дали понять, что я обуза.
— Всё, я всё взял. Пошёл. Держите за меня кулачки, девочки, а Кеша — верёвку!
— Упс! — Кеша специально уронил верёвку из рук.
— Не смешно, — с каменным лицом сказал Саша, а затем показал кулак.
— Смешно. Все, иди, а то так до рассвета не управимся.
И Саша ушёл во мрак. Через пять минут его фонарик скрылся за поворотом, растворившись в густой темноте. Мы с Лизой уселись у входа, подавленные внезапной тишиной.
— И чего расселись? Вы так окоченеете, пока ждёте. Нате, раскладывайте стулья! Сейчас надо будет костёр разжечь. Вы пока всё организуйте тут из того, что найдёте в рюкзаках, и за верёвкой смотрите, а я дров насобираю.
— Кеш… Ой, извини, Иннокентий…
— Иннокентий Смоктуновский.
— В смысле?
— Шучу. Так что? Надо?
— А надолго это? Костёр вообще разводить собрался? — спросила я, поправляя обвисшую на запястье верёвку.
— Ну, пока Щурик дойдёт до света, минут двадцать-тридцать. Плюс обратно — минут сорок-час. Но думаю, сорок максимум. Всё равно замёрзнете, если на камнях сидеть.
— Ладно.
— Ась, держи верёвку, а то твой суженый сигнал подаст, а никто и не заметит.
— Он не мой суженый…
— Да-да, только вы друг на друга смотрите, как два голубка. Курлы-курлы.
— Я то же самое про вас с Лизой могу сказать!
— Ася! — крикнула подруга, и рядом со мной шлёпнулся туристический стул.
— Поаккуратнее кидайся!
— А ты не говори такое!
— На правду не обижаются.
— Так, ладно, девочки, оставляю вас с вашими разборками. Пошёл добывать огонь, разрешите откланяться! — отрапортовал Кеша и скрылся в кустах.
Обмотав холодную, грубую верёвку вокруг запястья, я принялась помогать Лизе: расставили стулья, обложили место для костра камнями. Покопавшись в сумках, нашли зажигалку, еду — печенье, чипсы, газировку и сардельки. Диета летела к чертям. Заглянув в рюкзак Саши, я обнаружила тёплые вещи и аптечку: йод, бинты, пластыри, жгут, обезболивающее, кровоостанавливающее, перекись — базовый набор. Закрывая её, я заметила на дне маленький замшевый чехол. Расстегнула — внутри лежала планшетка с таблетками. Посветила экраном телефона: «Амитриптилин».
Я замерла. Это же антидепрессант. Сильный. Откуда у парня, который только что дурачился и показывал кулак Кеше?.. Мысли спутались. Его внезапная бледность вчера, резкий уход… Всё вставало на свои места, оставляя во рту горьковатый привкус не столько от тайны, сколько от чужой боли, которую он так тщательно скрывал. Быстро вбила в поисковик, но интернет еле тянул. Успела разглядеть только что-то про мигрень и депрессию, а дальше — зависло.
Я не успев дождаться полной загрузки, услышала голос Лизы.
— Ась, иди сюда! — позвала Лиза. Мы почти не разговаривали все эти десять минут.
— Слушай, мне правда нравится Кеша, но как-то… стыдно.
— Почему?
— Только познакомились, а я уже по уши влюблена. И ты в этого Сашку тоже. Не странно?
— Пф, я? В Сашку?!
Подруга скептически приподняла бровь.
— Ладно, может, и правда. Но что тут странного? Деревня, лето… Летний роман, как в книгах. Правда, там он обычно заканчивается с летом. Но это уже от нас зависит.
— Ох, Ась, ну ты и романтичная натура. Ой, Кеша идёт, тихо, только не заводи эту тему при нём.
— А я-то что, он первый начинает, — уже шёпотом ответила я.
— Что я там первый начинаю? — выглянул мне из-за плеча Кеша.
— Ничего, — оттолкнула я его.
— Ладно-ладно, давайте костёр разведём да сардельки пожарим. Проголодался я с вами, да и вы явно есть хотите, а я не хочу, чтобы вы меня съели.
Костёр разгорелся быстро, отбрасывая на стены штольни гигантские, пляшущие тени. Сидели, болтали о чём-то простом, но я почти не слушала. Я сидела у огня, но тепло не доходило до меня. Верёвка, обмотанная вокруг моей руки, была неподвижна, как мёртвая. Полчаса. Что можно делать в полной темноте полчаса? Осматривать? Или… ждать помощи? Мысль вонзилась, как заноза. Я посмотрела на смеющихся Лизу и Кешу. Они были в своём мире, их лица светились в огне, они забыли и о шахте, и о нас с Сашей. А я — в своём, где из темноты не доносилось ни звука, и от этого молчания становилось физически больно.
— Давайте что-нибудь споём, — предложила Лиза, чтобы разрядить тишину.
— Ну, давай.
— Щас что-нибудь найду.
Она включила на телефоне Uma2rman — «В городе лето». И скоро мы уже подпевали вместе, глядя на огонь:
А небо всё также высоко,
И солнце по крышам, и в городе лето…
Но слова не доходили до сердца. Они увлеклись разговором, глядя только друг на друга, их плечи почти соприкасались.
Пользуясь моментом, я тихо прикоснулась к верёвке — она всё так же лежала мёртвым грузом. Решение созрело мгновенно, вытеснив всё, даже страх.
Я осторожно сняла петлю с запястья, положила её на камень и, не сказав ни слова, шагнула за пределы круга света — навстречу Сашке. На душе было неспокойно, но иначе я не могла.
Фонарик телефона выхватывал из мрака обледенелые потеки на стенах и густую, колючую паутину, цеплявшуюся за лицо. Воздух был спёртым и холодным, пах сыростью и окисленным металлом. Каждый мой шаг отдавался эхом, будто кто-то шёл за мной, повторяя мои движения. Я шла, следя за верёвкой, как за нитью Ариадны.
Метров через шестьсот я чуть не вскрикнула: верёвка была аккуратно перерезана. Ровный, как по линейке, срез.
Я замерла, сердце колотилось где-то в горле. Кто-то перерезал. Но… почему конец, идущий вперёд, был натянут? Значит, Саша шёл дальше? Или… его потащили? Мысль о том, чтобы бежать назад и что-то объяснять Лизе с Кешей, показалась предательством. Он был там один. А я уже здесь.
Я дёрнула за верёвку, идущую в темноту. Она была натянута, как струна, и не поддалась. Значит, другой конец был закреплён. Или на нём что-то висело.
Сжав телефон в потной ладони, я пошла дальше, уже не по тропе, а по тонкой нити надежды и страха.
Ещё метров триста — и свет фонаря выхватил из мрака фигуру, согнувшуюся у стены. Сердце ёкнуло и упало куда-то в пятки.
Саша. Он лежал на боку, прислонившись спиной к сырой бетонной стене, его лицо было скрыто в тени, но по тому, как он судорожно сжимал виски пальцами, будто пытаясь раздавить череп изнутри, было ясно — он не просто отдыхал. Он мучился. Рядом валялся его фонарь, светивший в пол, освещая лишь пыль да его сведённые судорогой пальцы.
— Саша… — прошептала я, опускаясь перед ним на колени. — Саша, ты слышишь меня?