Глава 4
На следующее утро, оно было по-летнему теплое, ко мне приехала Лиза. Как ни странно, она обошлась всего одним чемоданом. Бабушка притащила откуда-то пыльную раскладушку — такую древнюю, что, кажется, на ней ещё мог отдыхать сам Брежнев. Устроившись в одной комнате, мы отправились гулять.
— Ну и связь здесь… Как тут люди-то живут?
— Выживают.
— Фу, а ты чего такая неразговорчивая? Деревенский воздух на тебя плохо влияет… Ладно, молчи. А что за котик у вас в доме? Такой лапушка.
— Это Игорь.
— Какой Игорь? Ты научилась из людей кошек делать? Как великий Булгаков в «Собачьем сердце», только наоборот.
— Ха-ха, нет. Просто вчера с Сашей нашли кота. Он предложил назвать его Игорем… точнее, не так — ИИИГОООРЕЕЕМ!
Я, видимо, слишком артистично произнесла последние слова, потому что Лиза залилась смехом — звонко, как чайка.
— Ну вы даёте. Кстати, а где Сашка? Почему не пришёл?
— Не знаю.
— Вы что, контактами не обменялись?! — Лиза уставилась на меня своими огромными, выразительными глазами цвета бушующего моря.
— Нет…
— Ой, ну вы и тупые! В двадцать первом веке не обменяться контактами! — одарила подруга комплиментами.
— Я даже не подумала об этом, — растерянно пробормотала я,
и тут же сама удивилась: а правда, почему не попросила?
— И как вы встретитесь?
— Ну, Сашка сказал, что придёт завтра… то есть уже сегодня.
— Куда? — нетерпеливо спросила Лиза
— Домой.
Ковалёва посмотрела на меня, как на полоумную.
— Так… а чего мы тогда ушли? — вскрикнула она и встала фертом. — Пошли назад, домой! — после секундной «загрузки» она схватила меня за руку и потащила обратно.
Мы просидели в комнате целый день, так никого и не дождавшись. Я дочитала книгу и взглянула на Лизу. Она лежала на ковре, уткнувшись в телефон, разгадывая какой-то криминальный случай.
— Лиз, и не надоело? Голову на каникулах ломать?
— Нет, — она вздохнула мечтательно. — Я уже представляю,
как расследую настоящее дело. Жаль, ещё лет шесть-семь учиться.
Выслушав подругу, я перевернулась на спину и начала смотреть в потолок, думая о своём будущем. Вдруг подруга зашуршала в комнате.
— Романова, давай «Участок» посмотрим. А то помрём со скуки, пока твой Юджин доберётся.
— Ну, Лизка… Давай! Какой это раз мы его с тобой пересматриваем?
— Хм, сто первый? Ну согласись, что Сергей Безруков в нём милашка?
— Да и Павел Деревянко в роли Вадика красавчик.
Тем временем Ковалёва уже запускала сериал, который жил в её ноуте лет десять. Полились знакомые гитарные переборы, и мы дружно затянули легендарную — по крайней мере, для нас — песню «Любэ».
От чего так в России берёзы шумят?
От чего белоствольные всё понимают?
У дорог, прислонившись по ветру, стоят
И листву так печально кидают
Я пойду по дороге - простору я рад
Может, это лишь всё, что я в жизни узнаю
От чего так печальные листья летят
Под рубахою душу лаская
А на сердце опять горячо горячо
И опять и опять без ответа
А листочек с берёзки упал на плечо
Он, как я, оторвался от веток
Мы допели последнюю строчку, и наступила такая тишина, будто лес за окном заслушался и затаил дыхание. И в этой звенящей тишине за окном что-то брякнуло.
Бабушка давно похрапывала в гостиной. Лиза резко поставила на паузу и выключила свет. Мы, затаив дыхание, подкрались к окну. Из-за штор ничего не было видно. Я осторожно приоткрыла створку и выглянула. В ту же секунду чьи-то руки вцепились мне в плечи и резко потащили вниз! Я соскользнула с подоконника и рухнула… прямо на Сашку.
— Дурак! — буркнула я, приземлившись на него, и шлёпнула его по груди.
Сашка что-то невнятно пробормотал. Следом за мной бросилась Лиза, но вместо помощи она закатилась хохотом. Я пыталась перевернуться, чтобы вытащить её, но кто-то сделал это раньше. Смех Лизы резко оборвался, сменившись треском веток и чьим-то испуганным: «А-а-а-ай!».
На секунду мне стало холодно. Я вгляделась в лицо подо мной — да, это Сашка. И он… ухмылялся.
— Щурик, я ранен! Истекаю кровью! — закричал чей-то мужской голос оттуда, куда секунду назад упала Лиза.
— Да не ори, сам виноват! — огрызнулась Лиза. В сумерках видно плохо, а ещё и с моим зрением, поэтому Лизу я увидела только тогда, когда мы с Сашей уже подошли к ним. Два рыжика в сирени — мне захотелось смеяться, но я для приличия сдержалась. Парень рассматривал свою руку, на которой набухал и слегка кровоточил укус, а Лиза суетилась, клеила подорожник и дула на рану.
— Эх, Кеш, хватит драму разводить, — похлопал его по плечу Сашка. — Девушка, не переживайте. На нём всё заживает, как на собаке. Он просто в актёры метит, а не в МЧС.
— Ну, Щурик, ну, дружище… Я тут девушку клею, а ты меня позоришь, — фыркнул Кеша. Лизка вся покраснела, я не сдержала хихиканья. Она это заметила и легонько ткнула меня в бок.
— Так, ладно, девчули, подурачились и хватит. Мы пришли сюда, чтобы вам местные байки показать и рассказать, — сказал Саша, и в его голосе сквозил азарт, желание произвести впечатление.
— Ого, как заманчиво! Кстати, это Лиза, моя подруга с детства.
— Саша, приятно. А это мой…
— Я — Иннокентий! Главный экскурсовод и историограф вашего сегодняшнего похода, — с пафосом поклонился рыжий.
Вдруг из дома донёсся голос:
— Девочки, что там у вас происходит?
Бабушка. Видимо, проснулась от шума. Все разом замолчали, затаив дыхание. Время-то уже к полуночи, а мы на улице, «выпали» через окно…
— Мы сериал смотрим! Скоро спать! — крикнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Ладно, внучка. Долго не засиживайтесь. А Игоря покормили?
Чёрт, совсем забыли про котёнка!
— Нет, Ба, покорми ты, пожалуйста.
— Ну, внученька, кому ты его притащила? Ладно, накормлю, — пробурчала бабушка, и её шаги затихли.
— Фух… Так, всё, пошли. Только тихо.
Мы всей гурьбой, почти на цыпочках, а кое-где и на четвереньках, двинулись к калитке. Переступив «границу», парни облегчённо выдохнули.
— Идти не очень близко, минут тридцать, — предупредил Саша.
— А вы же взяли с собой хоть что-нибудь? Просто мы без всего, — спросила Лиза, ёжась от ночной прохлады.
Вид у нас и правда был не походный — лёгкие штаны и топики, лишь на Лизе поверх была тонкая зипка.
— Обижаете! С нами, с МЧС-никами, не пропадёте! — ответили парни и достали из рюкзаков, которые были спрятаны в кустах у калитки, ветровки цвета хаки и протянули нам. Ветровки были грубыми, пахли дымом костра и лесом, но в их тепле было что-то невероятно надёжное.
— Спасибо, — пробормотали мы, с благодарностью натягивая тёплую одежду.
— Всё, выдвигаемся! — скомандовал Кеша.
Лес поглотил нас. Тишина была густой, почти физически ощутимой, нарушаемой только хрустом веток под ногами и далёким уханьем совы. Я заметила, что птицы замолчали ещё десять минут назад. Воздух стал тяжелее, будто его выкачали, а потом накачали обратно старым, спёртым. Молчание длилось недолго.
— Так, девчата, — нарушил его Кеша, и в его голосе появилась странная, лекторская серьёзность. — Краткий инструктаж по технике безопасности. Не отставать. Не теряться. И если компас начнёт вести себя… неестественно — сразу кричать.
— Компас? — переспросила я.
— Да. У нашей сегодняшней «достопримечательности» есть одна… особенность.
— Кеша! — резко, почти зло, оборвал его Саша. Он стоял, отвернувшись, и в свете фонаря его скулы были напряжены. Он не просто не хотел пугать нас — он, кажется, сам побаивался этого места, но теперь уже не мог отступить, не потеряв лица.
— Что «Кеша»? Они же взрослые, ЕГЭ сдали. Им факты подавай. Так вот факт, — он понизил голос до конспираторского шёпота. — В конце семидесятых тут бурила геологоразведочная партия номер семь. Искали, искали полезные ископаемые и… наткнулись. Не на руду.
— Он сделал эффектную паузу, резко развернулся к нам и включил фонарь прямо под подбородок, исказив своё лицо в жуткой гримасе.
— Приборы у них были — не наши смартфоны, — его голос стал металлическим, холодным. — А здоровенные магнитометры, гравиметры. И всё это дружно пошло вразнос. Стрелки ходили кругами, как угорелые. Начальник партии, мужик с двадцатилетним стажем, решил — поломка. Спустился в самый низ, в новый штрек, один, проверить. Его ждали полчаса. Потом час… два…
Кеша выключил фонарь. Темнота сомкнулась вокруг, став ещё плотнее.
— Потом спохватились. Стали искать.
— И… нашли? — прошептала Лиза, прижимаясь ко мне. Её пальцы вцепились мне в рукав.
— Нашли, — Кеша приблизился так, что мы чувствовали его дыхание. — Но не там.
Он произнёс следующую фразу шёпотом, от которого по спине побежали мурашки:
— Через трое суток его тело обнаружили в десяти километрах отсюда, на краю болота. Он лежал на спине, абсолютно не тронутый природой. Знаете, обычно в лесу… там птицы, насекомые, процессы. А это было… идеально сохранившееся.
Я слушала, и рациональная часть мозга строила опровержения: шок, обезвоживание, магнитная аномалия. Но под рёбрами, там, где живёт древний, доразумный страх, что-то ёкнуло и сжалось в холодный комок.
— За три дня? Не верю, тем более в таких условиях, — сказала я, но мой голос прозвучал тише, чем я хотела.
— Я бы тоже не верил, — не дал мне договорить Кеша. — Если бы не два «но». Первое: он был полностью обезвожен. Не просто сухой, а… мумифицированный. Кожа — как пергамент, натянутый на кости. Ни гниения, ни следов животных. Будто все соки из него высосали за миг. А второе…
Он снова включил фонарь, но теперь светил им в сторону тропы, оставляя наши лица в тени.
— В его застывшей, скрюченной руке был зажат компас.
— Об этом даже в старом деле в сельсовете запись есть, — тихо, без выражения, добавил Саша.
— Да. И я не просто так про компас сказал. Стрелка на том… она не указывала на север. Она вращалась. Медленно, с мёртвой точностью. Полный оборот — ровно за шестьдесят секунд. Без остановки. Как секундная на часах. Только… тиканья не было.
Тишина вокруг стала абсолютной, давящей, будто сам лес затаил дыхание.
— Это… технически невозможно. Если только весь корпус не намагничен… — я до конца не хотела верить в эту байку, но отдам должное — Кеша хорошо навёл ужаса.
— Они проверяли. Корпус был обычный. А стрелка вращалась ещё два дня, пока её кто-то не сломал, пытаясь остановить. Шахту засыпали на следующий же день по приказу «сверху». Говорят, засыпали чем попало, лишь бы побыстрее. Но… во время этого «процесса» тросы рвались, и люди друг за дружкой падали в эту пропасть. Так и засыпали их всех, братская могила получилась.
— Я поняла, — голос Лизы дрогнул. — Вы ведёте нас в место, где сломалась физика, человека превратили в вяленую говядину за три дня, и там теперь братская могила. Отличный план для знакомства. Ребята, вы точно из МЧС, а не из клуба любителей экстремального суицида?
— Точно из МЧС, — твёрдо сказал Саша, но в его твёрдости была трещина — напряжение человека, который зашёл слишком далеко, чтобы казаться крутым. — Поэтому, если компас начнёт вращаться… у нас есть план «Б».
— План «Б» — это немедленно выйти на свет, не оглядываясь и не слушая, что бы ни происходило сзади, — пояснил Кеша, и в его шутливом тоне впервые проскользнула серьёзность.
— А как мы вообще попадём туда, если всё засыпали? — спросила я, чувствуя, как подступает холодная тревога.
— Всё, что засыпали, давно провалилось глубже. Не волнуйтесь, в самую глубину мы не полезем. Мы не настолько… — Саша запнулся, ища слово.
— Самоубийцы? — закончила за него Лиза.
— Да, — коротко бросил он.
Мы шли ещё минут десять. Ветви деревьев вокруг скрючились неестественно, будто отшатнулись от чего-то впереди. Лес наконец расступился, открыв чёрный провал в склоне небольшого холма.
— А теперь… добро пожаловать в ГОК, — прошептал Кеша, и его фонарь выхватил из мрака груду обломков бетона, ржавые остатки механизмов и зияющую, сырую пасть штольни, уходящую в неведомую глубину. Воздух оттуда тянуло запахом прелой земли, ржавчины и пустоты — так пахнет место, где никогда не было жизни.
Мы замерли на краю, глядя вниз, в зияющую пасть штольни. Фонарь выхватывал лишь первые метры сырого бетона, а дальше начинался абсолютный, поглощающий свет мрак. Всё во мне кричало «нет». Инстинкт самосохранения, голос матери, даже голос разума. Но было и другое — то самое цепкое, любопытство, которое заставляло рассматривать в учебнике картинки с патологиями. И ещё — взгляд Саши. Я не могла струсить перед ним. Казалось, оттуда, из темноты, на нас смотрело что-то древнее и равнодушное. Что-то, что до сих пор медленно вращало стрелку сломанного компаса в мёртвой руке.
— Ну что, — голос Саши прозвучал приглушённо, будто его поглотила та самая тишина. — Идём?