Цветок зла

Доверие — это рана, которую ты сам себе наносишь, и даёшь другому руку на повязке. А он может либо исцелить её, либо разорвать до кости.

Управление полиции встретило его ледяным молчанием. Воздух в кабинете Бан Чана был густым, как смог, и таким же ядовитым. Джисон стоял по стойке смирно, чувствуя на себе взгляды: тяжёлый, разочарованный взгляд Чана, яростный — Чанбина, аналитический — Сынмина, потерянный — Чонина.

— Он меня отпустил, — голос Джисона звучал плоско, как будто он зачитывал протокол о повреждении муниципального имущества. — В пробке. Сказал, что я ему больше не нужен. Исчез.

— И ты, опытный детектив, позволил ему это сделать? — спросил Чанбин, и каждый его звук был отточен, как лезвие. — Он приставил к тебе тупой инструмент, а ты, будто щенок, подчинился и даже отвёз его в центр города?

— У него была рука в кармане. Я не видел, что там. Не стал рисковать, — отрезал Джисон. Ложь горчила на языке. — Его план был не в том, чтобы убить меня. Его план был — скрыться.

Бан Чан молча наблюдал за ним, его пальцы медленно постукивали по столу. — Хёнджин и Феликс прочесывают район. Камеры, знакомые, связи. Пока тихо. Он словно испарился. — Он помолчал. — Ты веришь ему, Джисон? Веришь, что он невиновен?

Этот прямой вопрос повис в воздухе. Сынмин и Чонин замерли. Чанбин фыркнул, отворачиваясь к окну.

— Я верю уликам, — уклончиво ответил Джисон. — А улики… неполные. Есть нестыковки. В последнем убийстве — слишком много хаоса. Не в его стиле.

— Стиль мог измениться, — тихо сказал Сынмин. — Или это был специальный спектакль для нас.

— Возможно, — согласился Джисон. — Но это нужно проверить. Я хочу поехать. К его родителям.

Чанбин резко обернулся: «Ты с ума сошёл? После всего?»

— Именно после всего, — парировал Джисон, впервые подняв на них глаза. В них горел странный, лихорадочный огонь. — Он что-то сказал… про второго сына. Я должен это проверить.

Бан Чан долго смотрел на него, будто пытаясь прочесть между строк. Потом кивнул. — Хорошо. Но не один. Чонин с тобой.

— Нет, — отрезал Джисон. — Я пойду один. Как зять. Это будет менее… официально.

Он ушел, оставив за собой шлейф недоумения и подозрения. Чонин беспомощно посмотрел на Чана, но тот лишь махнул рукой, давая Джисону уйти. Он понимал, что загнал его в угол. И загнанный зверь способен на непредсказуемые поступки.

---

Дом родителей Минхо был таким же безупречным и мёртвым, как в прошлый раз. Встретили его с той же ледяной, вежливой сдержанностью. Чай. Гостиная. Тишина.

— Мы видели новости, — сказал отец, его пальцы нервно теребили край салфетки. — Ужасно. Про Минхо… это недоразумение.

— Наверняка, — сухо согласился Джисон. Он не стал ходить вокруг да около. — Минхо, когда скрывался, сказал одну странную вещь. Про второго сына. Что вы можете мне об этом рассказать?

Реакция была отточенной, как у актёров, играющих одну и ту же сцену тысячу раз. Мать едва заметно вздрогнула, опустив глаза на свои руки. Отец нахмурился, изобразив полное недоумение.

— Второго сына? — его голос звучал искренне озадаченно. — У нас только один сын. Минхо. Вы же знаете. Возможно, он был в шоке, говорил несуразности. Или… или хотел сбить вас с толку.

Джисон изучал их лица. Видел микронапряжение в мышцах шеи у отца, дрожание века у матери. Они лгали. Но лгали так искусно, так давно и так отчаянно, что ложь стала их второй натурой. Он попросился в уборную, по дороге бегло осматривая коридор. Ковер на стене лежал ровно, ничто не выдавало присутствия потаённой комнаты. Он ничего не нашёл. Ни записей, ни фотографий, ни намёков.

Уезжая, он чувствовал себя опустошённым. Ему дали ключ, но замок к нему исчез. Или никогда не существовал.

---

Тем временем Чонъин, настоящий убийца, кипел от ярости. Его план давал трещину. Он хотел, чтобы Минхо, его тихий, идеальный двойник, сел в тюрьму за его преступления. Или чтобы его застрелили при задержании. Но тот сбежал. Ускользнул. Это было оскорблением.

Нужно было усилить давление. Сделать больнее. Глубже. И что может быть больнее для того, кто притворяется любящим мужем? Конечно, его муж.

Чонъин следил за Джисоном с того момента, как тот покинул участок. Он видел, как тот поехал к его «родителям». Видел, как вернулся ни с чем. Теперь он знал, куда держать путь.

Вечер опустился на Сеул, фиолетовый и тяжёлый. Джисон вернулся в свой пустой, чужой теперь дом. Он не включал свет в прихожей, прошёл в гостиную и упал на диван, уставившись в потолок. На нём всё ещё была рабочая одежда, а на груди, на тонкой цепочке под рубашкой, болтался его служебный жетон — небольшая металлическая табличка с фото, именем и званием. Последний атавизм долга, который он теперь предал.

Он не услышал, как скрипнула дверь балкона на кухне. Старый замок, который Минхо всё собирался починить. Чонъин, одетый в чёрное, проскользнул внутрь, как тень. Он видел силуэт Джисона в гостиной. Слышал его тяжёлое дыхание.

Он ждал. Наслаждался моментом. Потом сделал шаг в дверной проём.
—Скучаешь по нему? — раздался его хриплый, незнакомый голос.

Джисон вздрогнул, резко сел. В полумраке он видел лишь высокую фигуру в капюшоне.
—Кто вы? — его рука потянулась к кобуре, но она осталась в машине. Глупость. Роковая глупость.

— Я — тень твоего мужа, — Чонъин сделал шаг вперёд. Уличный свет с улицы упал на его лицо. И Джисон замер. Сходство было поразительным и уродливым. Те же черты, но искажённые злобой, ожесточением, безумием. Это был тот самый «второй сын». Он существовал.

— Ты… — прошептал Джисон.
—Я — настоящий, — прошипел Чонъин. — А он — вор. Украл мою жизнь. Моих родителей. А теперь… теперь он украл и тебя. Но я заберу своё. Начну с тебя.

Джисон попытался вскочить, оттолкнуться, но диван предательски провалился под ним. Чонъин был быстр и силён. Он рванулся вперёд, и в его руке блеснуло лезвие. Не изящный ювелирный инструмент, а грубый, широкий охотничий нож.

Разговор был коротким и односторонним.
—Он думает, что он чистенький, — бубнил Чонъин, прижимая Джисона к спинке дивана. — Что он всё контролирует. Но это я всё контролирую. Я убивал. Я. Чтобы он понял. Чтобы все поняли, кто тут настоящий монстр.

— Он… он не убивал? — хрипел Джисон, пытаясь вывернуться.
—Нет, святой отец семейства, — усмехнулся Чонъин. Его дыхание, пахнущее дешёвым сигаретным перегаром, било в лицо. — Он просто убирал мой беспорядок. Раньше. А теперь… теперь будет убирать тебя.

И он вонзил нож. Не в сердце. Не в горло. В живот. Глубоко, с оттягом, разрывая плоть. Горячая, обжигающая волна боли пронзила Джисона. Он ахнул, и изо рта вырвался тихий, удивлённый стон. Чонъин вырвал лезвие. Кровь хлынула, тёплая и липкая, заливая одежду, диван, руки.

Чонъин наклонился. Его пальцы нащупали на груди Джисона цепочку. Рывок — и он сорвал жетон. Металлическая табличка, теперь тёплая и скользкая от крови, легла ему на ладонь. Он смотрел на неё, на фото уставшего, но честного лица Джисона, и смеялся. Тихим, безумным смехом.

— Скажи ему, что это от меня. Его сувенир, — прошипел он и, развернувшись, исчез в темноте кухни так же бесшумно, как и появился.

Джисон лежал, прижав ладонь к ране. Боль была всепоглощающей, мир расплывался, темнел по краям. Он думал не о смерти. Он думал о Минхо. О его словах: «Одни сутки». И о его, Джисона, собственной слепоте.

---

Через сорок минут в дверь квартиры постучали. Затем послышался звук отпираемого замка — у Хёнджина и Феликса был служебный ключ на экстренный случай. Они вошли, окликая его.

Тишина их встревожила. Хёнджин первым увидел свет из гостиной. Он заглянул внутрь и замер.

— Нет… — выдохнул Феликс за его спиной.

Джисон лежал в луже крови, бледный, без сознания, но его грудь слабо вздымалась. Хёнджин, превозмогая шок, бросился к нему, скинул куртку, смял её и прижал к страшной, пульсирующей ране.
—Феликс! Скорая! Немедленно! Жив! Он жив!

Феликс, с трясущимися руками, уже набирал номер. Хёнджин, прижимая окровавленную куртку, говорил Джисону, хотя тот его не слышал:
—Держись, брат. Держись, чёрт возьми. Мы тебя не отпустим.

А в кармане Чонъина, уже далеко от этого места, лежал окровавленный жетон. Доказательство. Послание. И вызов. Минхо искал его, а он уже нанёс удар в самое сердце. Цитата Джисона, промелькнувшая в его сознании перед потерей сознания, была обжигающе простой: «Иногда, чтобы увидеть правду, нужно посмотреть прямо в лицо смерти. И понять, что единственный, кто мог тебя спасти — это тот, кого ты сам приговорил.»