Цветок зла

Больница пахла смертью, замаскированной под стерильность. Джисон пришел в сознание в белой, звуконепроницаемой палате, с трубками в венах и тупой, огненной болью, пульсирующей в животе. Врачи говорили что-то о чуде, о том, что лезвие прошло в миллиметре от крупной артерии, о сложной операции и обязательном постельном режиме как минимум на две недели. Он слушал их белый шум, глядя в потолок, и чувствовал только одно — леденящий страх, тоньше и острее любого скальпеля.

Он нашёл его. Тот настоящий. И он знает, где Минхо.

Мысли были мутными от лекарств, но инстинкт детектива и что-то глубже, темнее, пробивалось сквозь морок. Тот человек, его двойник, хотел не просто убить Джисона. Он хотел мучить Минхо. Значит, следующий шаг — найти его. И показать ему «сувенир».

Джисон медленно, с хрустом костей и пронзительной болью в швах, сел на кровати. Голова закружилась, мир поплыл. Он стиснул зубы. На тумбочке лежали его личные вещи в прозрачном пакете: порванная, засохшая кровью рубашка, пустая кобура, телефон. Телефон. Он потянулся, и агония в теле закричала, но он её заглушил. Набрал номер Бан Чана.

— Где он? — хрипло спросил Джисон, не здороваясь.
—В палате интенсивной терапии, где ему и положено быть, — сухо ответил Чан. В его голосе звучала усталость и напряжение.
—Не я. Минхо. Его ищет тот… второй. Настоящий. Он придёт к нему. Чтобы похвастаться. Чтобы закончить.

Потом он позвонил Хёнджину. Тот, срываясь, рассказал, что прочёсывают все возможные места, где мог скрыться Минхо. Старые адреса, заброшенные здания, мастерские по металлу. Но тихо.

Джисон отключил звонок. Он взглянул на капельницу, потом на дверь палаты. Наступила ночь, дежурная медсестра только что сделала обход. Он был один.

Действовал он с тупой, животной решимостью. Сорвал пластыри с катетеров, иглы выскочили из вен, выступили капли крови. Каждый движенье отзывалось огнём в ране, но адреналин был сильнее. Он натянул свои штаны, вонь которых от крови и пота перебивала больничный запах. Надел куртку, которую кто-то из коллег принёс, поверх больничной рубашки. Шагнул в коридор, прижав ладонь к повязке на животе, будто ему просто холодно.

Он не думал, куда едет. Он ехал туда, где, как ему подсказывало изуродованное любовью и болью сердце, мог быть Минхо. Не в укрытие. Минхо не прятался бы. Он выслеживал. И самое логичное место для начала охоты — около их старого, общего прошлого. Около дома родителей. А рядом с ним — большой, заброшенный парк, куда они в первые годы ходили гулять, потому что Минхо говорил, что там тихо.

---

Парк действительно был тихим, поглощённым тьмой и туманом. Фонари давно разбиты. Минхо стоял под скелетом старого вяза, его тёмная одежда делала его частью ночи. Он не спал все эти часы. Его разум, холодный и точный, как лазер, анализировал каждую возможность. Он пришёл сюда интуитивно, на место их старого «ничего», надеясь, что та тварь помнит те же тропы. Он ждал.

И дождался.

Из тумана, как призрак, вышел Чонъин. Он шёл развязной, победной походкой. В руке у него, блестя в слабом лунном свете, болтался на цепочке окровавленный жетон.

— Братец, — прохрипел Чонъин, растягивая слово. — Скучал? Я принёс тебе гостинец. От твоей половинки.

Минхо не шелохнулся. Но его глаза, когда они упали на знакомый кусочек металла в бурых пятнах, стали пустыми, как глаза мертвеца. Всё внутри него — все годы контроля, все репетиции эмоций, вся сложная архитектура лжи — рухнула в одно мгновение. Осталась только первобытная, белая пустота, заполняемая одним чувством. Чувством абсолютной, тотальной потери.

— Что ты сделал, — его голос не был криком. Это был тихий, безвоздушный звук, страшнее любого рёва.

— То, что ты не смог! — захохотал Чонъин, подбрасывая жетон. — Прикончил его. Аккуратно так, в животик. Он долго мучился, наверное. А это… это на память тебе. Чтобы ты знал, что я могу забирать то, что ты любишь. Как ты забрал у меня всё.

Он бросил жетон. Он упал в грязь у ног Минхо. Тот посмотрел на него. И в нём что-то щёлкнуло. Ярость, которую он десятилетиями хоронил в самых глубоких шахтах своей души, вырвалась на свободу. Это не была ярость убийцы. Это была ярость раненого зверя, у которого отняли последнее.

Минхо рванулся вперёд. Не с криком. В полной, звенящей тишине. Его движения были не изящными, а стремительными, смертоносными, как удар гадюки. В его руке, откуда она взялась, сам не заметил, был нож. Не ювелирный. Обычный, тяжёлый складник, который он носил с собой для «работы».

Чонъин, ослеплённый своей победой, не ожидал такой скорости. Минхо не целился в жизненно важные органы. Он бил по опорам. Первый удар — глубоко в бедро. Чонъин взвыл от боли и неожиданности. Второй — в предплечье, когда тот попытался замахнуться. Нож выпал из ослабевших пальцев убийцы.

— Ты… сука! — захрипел Чонъин, спотыкаясь, хватаясь за рану на ноге, из которой хлестала тёплая струя.
—Где он? — спросил Минхо. Его голос был спокоен. И от этого в тысячу раз страшнее.
—Мёртв! Я тебе сказал! — выкрикнул Чонъин, пятясь, оставляя кровавый след.

Минхо шёл за ним. Не спеша. Как палач. Его глаза в темноте горели нечеловеческим светом. Чонъин, охваченный животным страхом, пополз, потом встал на одну ногу и побежал, хромая, вглубь парка, к полуразрушенной детской площадке. Минхо следовал за ним, как тень, его нож был влажным и тёмным.

На заброшенной площадке, у ржавой горки, Чонъин споткнулся и упал. Он перевернулся на спину, увидел над собой фигуру брата. Впервые в его глазах, кроме ненависти, мелькнул настоящий, примитивный ужас. Минхо встал над ним, занёс руку с ножом. В этом движении не было ни ритуала, ни искусства. Только чистое, нефильтрованное намерение уничтожить.

— МИНХО! СТОЙ!

Крик разорвал ночь. Это был сорванный, полный боли голос Джисона. Он стоял на краю поляны, прислонившись к дереву, его лицо было пепельным, одна рука прижимала живот, из-под пальцев проступало алое пятно на свежей повязке. За ним, выскакивая из машин с включёнными фарами и сиренами, были Бан Чан, Чанбин, Сынмин.

Минхо замер. Его взгляд переметнулся с брата под ним на Джисона. На живое, дышащее, истекающее кровью, но живое доказательство лжи. В его глазах что-то дрогнуло. Ярость не утихла, но её вектор сместился.

— Он… жив? — прошептал Минхо.
—Отойди от него, Минхо! — скомандовал Бан Чан, его пистолет был направлен на них обоих, он не понимал, кто из них кто.

В этот момент Чонъин, увидев момент слабости, с хриплым рыком выхватил из-за голенища второй, запасной нож и рванулся вверх, целясь Минхо в горло.

Раздался выстрел. Один. Чёткий, громкий, окончательный.

Пуля вошла Чонъину точно в центр лба. Его тело дёрнулось и рухнуло обратно, мёртвым грузом. Нож со звоном отскочил в сторону.

Бан Чан, с дымящимся стволом, медленно опустил пистолет. — Угроза жизни офицера и гражданского лица ликвидирована, — произнёс он глухо, протокольно.

Наступила тишина, нарушаемая только сиреной и тяжёлым дыханием Джисона. Минхо всё ещё стоял над телом брата, нож в его руке безвольно опустился. Он смотрел на Джисона. А Джисон, превозмогая слабость и боль, шагнул вперёд, оттолкнувшись от дерева, и пошёл к нему. Он прошёл мимо Бан Чана, мимо замерших коллег, и остановился в шаге от Минхо.

— Ты… должен был… лежать, — выдохнул Минхо, его голос снова стал человеческим, сломанным.
—А ты… не должен был… верить, что я мёртв, — с трудом ответил Джисон. И упал вперёз, теряя сознание от боли и потери крови.

Минхо поймал его, осторожно, как самое хрупкое своё творение, опустил на землю, прижимая к себе. Его руки, те самые, что только что держали нож, теперь дрожали, прижимая окровавленную повязку на животе Джисона. Он не обращал внимания на подбежавших медиков из скорой, на коллег, которые уже надевали наручники на прибежавших, рыдающих родителей Чонъина, которых задержали у въезда в парк. Он смотрел только на лицо Джисона.

Обвинения с него сняли ещё до рассвета. Все улики, все старые дела пересмотрели. Нашли тайную комнату, дневники Чонъина, медицинские отчёты. Родители сознались в сокрытии и соучастии. История о двух сыновьях, об украденной жизни и чудовищной мести, выплыла наружу во всех своих неприглядных подробностях.

Минхо стоял у окна в больничном коридоре, глядя, как первые лучи солнца трогают город. К нему подошёл Бан Чан.
—Ты свободен. Официально. Хотя… — он кивнул в сторону палаты, где под седативными спал Джисон. — Всё только начинается.

Минхо кивнул. Он знал, что свобода — это иллюзия. Его настоящая тюрьма была не в обвинениях, а в правде, которую теперь знал Джисон. И в той ярости, которую он в себе обнаружил. Но пока Джисон дышал за той дверью, эта тюрьма была единственным местом, где он хотел быть.

Цитата, прозвучавшая в его голове, принадлежала не ему, а, казалось, самому городу, поглотившему столько тайн: «Зло не рождается в вакууме. Его выращивают, лелеют, прячут в роскошных домах и тихих мастерских. И самое страшное зло — не то, что режет по ночам в переулках. А то, что годами молча сидит за семейным ужином, притворяясь человеком, пока его не тронешь. А тронешь — увидишь, что внутри уже давно сгнило всё, кроме ненависти.»

И он понял, что это было правдой и о его брате, и о нём самом. Разница была лишь в том, что внутри него, под всеми слоями лжи и контроля, остался крошечный, живой уголёк. Имя ему было — Джисон. И ради этого тепла он был готов снова научиться быть человеком. Или, по крайней мере, очень старательно изображать его. Уже не для мира. Только для него одного.