Цветок зла

Рассвет не принес облегчения. Он лишь окрасил мир в грязно-серые, промозглые тона. Джисон уехал на работу, не притронувшись к завтраку. Его поцелуй в щеку Минхо был сухим, быстрым, как контрактная печать. Минхо ответил на него, глядя ему прямо в спину, и его глаза были холодными и ясными. Он знал.

В управлении царила атмосфера похоронного бюро. Бан Чан стоял перед своей командой в кабинете, дверь была закрыта на ключ. Воздух был густым от невысказанного.
—Все улики, — голос Чана был тусклым, лишенным эмоций, — все совпадения, психологический профиль, материалы, время… всё указывает на одну точку. Мастерская «Тихий металл». Ли Минхо.

Со Чанбин мрачно кивнул, его кулаки были сжаты. Ким Сынмин, который уже несколько дней втихаря вёл своё наблюдение, молча выложил на стол свежие фотографии. Минхо, выносящий мусор поздней ночью. Минхо, покупающий в аптеке большие упаковки перекиси и перчаток. Косвенные улики, но их масса была подавляющей.

Ли Феликс, бледный как полотно, прошептал: «Но мотив… Зачем ему?»
—Мотив у таких, как он, всегда один, — резко вступил Чанбин. — Потребность. Потребность в контроле, в совершенстве, в… красоте, даже если она из крови и плоти. Он как раз такой. Холодный, выверенный ублюдок.

Бан Чан посмотрел на Джисона. Тот сидел, отгородившись от всех, уставившись в свои руки. Его лицо было каменным.
—Джисон, — тихо позвал Чан. — Ты понимаешь, что нужно делать.

Джисон поднял голову. В его глазах была пустыня. — Да. Понимаю.

— Мы не можем рисковать. Он может быть опасен. При себе может что-то иметь. Поэтому… — Чан сделал паузу. — Операция по задержанию. Ты идешь первым. Как обычно. Ты отвлекаешь его. Мы — врываемся. На тебе будет прослушка. Каждое твое слово, каждый звук мы будем слышать. Если что-то пойдет не так…

— Я знаю процедуру, — отрезал Джисон. Его голос звучал мертво.

Ему прикрепили миниатюрный передатчик под рубашкой, чуть выше сердца. Холодный металл прилип к коже. Он чувствовал его, как клеймо. Как прицел. На него смотрели коллеги — Чанбин с яростным сочувствием, Сынмин с холодной оценкой, юный Чонин с ужасом и жалостью. Они были его щитом. И его приговором.

Мастерская выглядела мирно. Витрина сверкала, внутри горел свет. Минхо сидел за верстаком. Перед ним лежал незаконченный кулон из черненого серебра, его пальцы в белых хлопковых перчатках держали крошечную гравировальную иглу. Он работал. Его дыхание было ровным, но всё его существо было напряжено, как струна. Он не просто работал. Он ждал.

Его периферийным зрением он уловил движение за окном. Тень, мелькнувшая в переулке напротив. Не случайный прохожий. Слишком тяжелая, слишком замершая. Затем ещё одна. И ещё. Он не повернул головы. Только его пальцы на микросекунду замерли над металлом. Они пришли.

Дверь в мастерскую открылась с привычным для Джисона звуком колокольчика. Он вошел. Воздух внутри пахло воском и жженым металлом.

— Любимый? — Минхо поднял на него глаза. Его улыбка была тёплой, естественной. Идеальной. — Что-то забыл?

Джисон сделал шаг вперед. Его рот был сухим. Он должен был сказать кодовую фразу. Любую банальность, которая даст сигнал к штурму. «Принес кофе». «Начальник звонил». Но слова застряли у него в горле. Он смотрел на лицо мужа. На эти знакомые, любимые черты, за которыми, возможно, скрывался кошмар.

Минхо увидел всё. Видел скованность в его плечах, неестественный блеск в глазах, тот едва уловимый момент нерешительности. Он видел, как взгляд Джисона на секунду скользнул по его рубашке в районе грудины. И он понял. Понял всё.

Мгновение — и тишина взорвалась движением. Минхо не бросился к выходу. Он рванулся к Джисону. Его движения были нечеловечески быстрыми и точными. Он схватил со стола не острый резак, а тяжелый, тупой борштихель — стальной стержень для правки инструментов. Одним плавным движением он обернул Джисона рукой вокруг шеи, притянул к себе спиной к груди и прижал холодный цилиндрический конец борштихеля к его горлу, чуть ниже челюсти. Не чтобы резать. Чтобы давить. Чтобы сломать трахею.

— Не двигайся, — прошептал Минхо ему в ухо. Его голос был низким, горячим и абсолютно спокойным. Он знал, что его слышат.

За окном замельтешили тени. В дверном проеме показалась фигура Чанбина, его лицо исказилось яростью. За ним — Сынмин с пистолетом на изготовку.

— Отставить! — крикнул Чанбин.

— Выбрось оружие, Ли Минхо! — рявкнул Сынмин.

Но Минхо не смотрел на них. Он смотрел в окно, на их отражения. Он говорил громко, чётко, чтобы микрофон уловил каждое слово:
—Джисон. Сними. Сними с себя то, что они нацепили на тебя. Прямо сейчас.

Джисон, парализованный шоком и давлением на горло, замер.
—Я не буду повторять, — голос Минхо стал тише, но в нём зазвенела сталь. — Или я надавлю. Смерть будет некрасивой и долгой. Сними.

Дрожащими пальцами Джисон расстегнул две верхние пуговицы рубашки, залез внутрь и отцепил передатчик с липучки. Он держал его в раскрытой ладони.

— Положи на пол. Раздави каблуком.

Джисон повиновался. Хруст пластика и металла прозвучал невероятно громко.
—Теперь, — Минхо повернул голову к двери, к окну, его глаза метали искры холодного безумия, которые он изображал с гениальностью отчаяния. — Вы. Чанбин. Сынмин. Чонин. Я вас вижу. Я знаю, что вас больше. Отойдите. Отойдите от этой улицы. Отойдите на сто метров. Все. Иначе я превращу горло вашего детектива в кровавое месиво. Вы слышали хруст? Следующий хруст будет его.

Он придавил борштихель сильнее. Джисон издал сдавленный хрип.
Чанбин зарычал что-то нечленораздельное,но Сынмин, хватая его за плечо, молча отступал. Они исчезли из поля зрения. Минхо ждал, его слух был напряжён до предела. Тишина снаружи стала глубже. Он не отпускал хватку.

— Теперь, — прошептал он, уже только для Джисона, его губы почти касались его уха. — Слушай. И слушай внимательно. Я не убивал этих людей. Ни этих. Ни старых. Это не я.

Джисон пытался вырваться, но хватка была стальной. — Врёшь… — выдавил он.

— Нет. Это подстава. Идеальная, чёртова подстава. Кто-то знает. Кто-то знает обо мне… о том, кем я был. И мстит. Или использует. Плащ… осколки камней… это намёки, Джисон. Намёки для меня. Но вы принимаете их за улики против меня. Ты понимаешь? Я — не твой убийца. Я — его цель.

В голосе Минхо не было привычной, отрепетированной мягкости. В нём была голая, незнакомая Джисону ярость отчаяния. И искренность. Та самая, которую невозможно подделать, потому что она рождается на краю гибели.
—Почему я должен тебе верить? — хрипел Джисон.
—Потому что я люблю тебя, — выдохнул Минхо. И это прозвучало не как клятва, а как констатация страшного, неудобного факта. — И если бы я был тем монстром, за которого ты меня принимаешь, ты был бы мёртв в ту секунду, как переступил порог. Или… или ты был бы моим самым прекрасным творением. Я бы не стал играть в эти игры.

Он немного ослабил хватку, позволяя Джисону перевести дух. — Мне нужна твоя помощь. Чтобы поймать настоящего. Но для этого мне нужно время. И мне нужно, чтобы они, — он кивнул в сторону улицы, — отстали. Сейчас.

Он отпустил Джисона, оттолкнув его от себя. Борштихель со звоном упал на пол. Джисон, кашляя, повернулся к нему. Он видел перед собой не холодного маньяка, а загнанного в угол зверя. И в его глазах читалась правда. Ужасная, но другая правда.

— Что… что мы делаем? — пробормотал Джисон, его мир рушился и складывался заново в уродливую, новую форму.

— Ты будешь моим заложником, — быстро сказал Минхо. — По-настоящему. На виду. Мы выходим, садимся в мою машину. Ты за руль. Я сзади, как будто угрожаю тебе. Мы уезжаем. Я выпрыгну где-нибудь в пробке, потеряюсь. А ты… ты скажешь, что смог вырваться. Дай мне сутки, Джисон. Одни сутки, чтобы найти того, кто это делает. Чтобы доказать.

Это была авантюра. Безумие. Но в безумии была железная логика. И Джисон, детектив, видел её. Его долг кричал схватить его сейчас. Но его сердце… его израненное, обманутое сердце видело в этом шанс. Шанс на спасение. На спасение их обоих.

Он кивнул. Один раз. Коротко.

Они вышли из мастерской. Минхо шёл за ним, прижимаясь близко, одна рука в кармане куртки, будто сжимая оружие. На улице было пусто, но они чувствовали на себе десятки глаз из-за углов, из окон. Джисон сел за руль машины Минхо, тот прыгнул на заднее сиденье. Машина рванула с места.

Они ехали в гробовом молчании. Через пятнадцать минут, в гуще утреннего трафика недалеко от крупной аптеки, Минхо сказал: «Останавливайся. Здесь».

Джисон притормозил у тротуара. Он ждал удара, выстрела, чего угодно. Но Минхо просто открыл дверь и выпрыгнул. Перед тем как скрыться в толпе, он наклонился к открытому окну. Его лицо было бледным, решительным.
—Одни сутки, Джисон. И проверь… проверь моих так называемых родителей. Покопайся в их прошлом. Там есть второй сын. Настоящий. Ищи его.

И он растворился в потоке людей. Джисон сидел, сжимая руль, его тело дрожало от выброса адреналина и от осознания того, что он только что совершил. Он отпустил подозреваемого. Помог ему скрыться. Нарушил каждый протокол. Ради чего? Ради призрака невиновности? Ради любви, которая, возможно, была самой искусной ложью из всех?

Он опустил голову на руль. Вокруг гудел чужой, равнодушный город. А его муж, человек с лицом любимого и душой незнакомца, исчез в его лабиринтах, неся с собой разгадку. Или новую, ещё более страшную тайну.