Йольский бал и чуждые звезды
Йольский бал был событием, от которого Элара с удовольствием отказалась бы, если бы это было возможно. Но это было обязательное мероприятие для чемпионов и их партнёров, а также для всех учеников от четвертого курса и выше. Нарцисса прислала ей изысканное платье - не по любви, а из чувства семейного долга и, возможно, желания не ударить в грязь лицом. Когда Элара открыла коробку, она на мгновение задержала дыхание.
Платье было черным, из тяжелого, струящегося шелка, который казался сотканным из самой ночи. Его края были отделаны причудливой серебряной вышивкой, напоминающей морозные узоры на стекле или созвездия. По всей ткани были рассыпаны крошечные блестки, мерцающие, как далекие звезды. Вырез был достаточно открытым, обнажая плечи и ключицы, рукава длинные и узкие. К платью прилагались серебряные украшения: серьги-капли и ожерелье, инкрустированные черными камнями, которые поглощали свет, а не отражали его. Нарцисса написала короткую записку: «Пусть помнят, из какого рода ты происходишь. И пусть твои звезды будут холодными и вечными».
Элару это тронуло странным образом. Это не была материнская теплота. Это был вызов. Покажи им нашу силу. Наше достоинство.
В ночь бала она надела платье. Оно сидело безупречно. Она уложила свои короткие черные волосы с помощью простого, но эффективного заклинания, оставив пряди слегка небрежными, как будто их трепал ночной ветер. Макияж был минимальным - лишь немного подчеркнутые тушью ресницы и бесцветный блеск на губах. В зеркале на нее смотрела не девочка, а молодая женщина с лицом, от которого веяло ледяной, чуждой красотой. Нокс, сидевший на сундуке, мурлыкнул одобрительно.
На бал ее пригласили многие - от слизеринцев, желавших заполучить «трофей» в виде дочери Беллатрисы, до любопытных представителей других домов и даже от одного нахального семикурсника из Дурмстранга. Всех она вежливо, но твердо отшила, сказав, что пришла как наблюдатель. Она вошла в Великий зал, который был преображен до неузнаваемости, и заняла место у стены, в тени ледяной скульптуры.
Зал сверкал. Ученики кружились в танцах, смеялись, флиртовали. Элара наблюдала за этим, как за сложным спектаклем. Она видела, как Гермиона Грейнджер, неожиданно прекрасная, танцует с Виктором Крамом, и как Рон Уизли смотрит на них с кислым видом. Видела, как Гарри и Парвати Патил выглядят неловко и отстраненно. Видела, как Драко важно вышагивает с Пэнси Паркинсон. Мир, кипящий эмоциями, которые она не разделяла.
Но в ее груди клокотало странное беспокойство. Это сверкание, этот шум, эти чужие радости - все это было слишком громко, слишком ярко. Ей нужно было тишины. Воздуха.
Незаметно проскользнув между группами гостей, она вышла на один из балконов, выходивших в замковый сад. Холодный зимний воздух ударил по ее горячей коже, и она с облегчением вздохнула. Здесь, в тишине, под огромным, усыпанным звездами небом, она могла дышать. Луна, холодная и полная, висела среди черного бархата ночи. Элара оперлась о каменную балюстраду, подняла лицо к звездам и позволила напряжению медленно уйти. Ее звезды... те, в честь которых ее назвали. Они были здесь, холодные и далекие, и в их молчании было больше понимания, чем во всей этой бальной суете.
Она не знала, сколько времени простояла так, погруженная в свои мысли и в созерцание космоса, когда услышала шаги за спиной. Она не обернулась, но узнала его присутствие даже раньше, чем он заговорил.
«Я думал, ты можешь быть здесь, - сказал Гарри Поттер. Его голос был тихим, немного хриплым. Он подошел и тоже оперся о балюстраду, не смотря на нее, а глядя в сад. - Там... слишком много всего».
Элара не ответила. Она просто позволила его присутствию быть, как будто он был еще одной деталью ночного пейзажа.
«Ты выглядишь... иначе, - проговорил он после паузы. - Не так, как все. Как будто ты с другой планеты. Или со звезды».
«Возможно, так оно и есть, - тихо ответила она наконец. - Согласно семейной традиции».
Они помолчали. Музыка из зала доносилась сюда приглушенным, печальным эхом.
«Я не должен был выжить там, с драконом, - внезапно сказал Гарри. - Кто-то... что-то помогло. Или помешало. Я не знаю».
«Ты выжил благодаря своему умению летать и своей воле, - сказала Элара, все еще глядя на звезды. - Не приписывай это мистике. Но да... кто-то пытался повлиять на игру. Я видела это».
Он повернулся к ней, и она почувствовала его взгляд на своем профиле.
«Ты видела? Что?»
«Боль в драконе. Целенаправленную ярость. Это не было естественно.»
«Почему ты мне говоришь это?»
«Потому что ты спросил. И потому что незнание - худший союзник твоих врагов.»
Он снова замолчал, переваривая ее слова. Потом сказал: «Спасибо. За... тогда. За то, что не стала смеяться. И за то, что заставила тех слизеринцев замолчать».
«Я делала это для собственного спокойствия, а не для тебя», - возразила она, но в ее голосе не было прежней ледяной резкости.
Он шагнул ближе. Слишком близко. Элара почувствовала его тепло, контрастирующее с холодом ночи. Она наконец повернула голову и посмотрела на него. В его глазах, за стеклами очков, отражался лунный свет и что-то еще - смятение, одиночество, благодарность, и что-то иное, более острое, более настоящее.
«Ты всегда так... далека, - прошептал он. - Как будто между тобой и всем миром стена из льда. Иногда мне кажется, я единственный, кто ее видит. И единственный, кто хочет...»
Он не закончил. Вместо этого он наклонился и поцеловал ее.
Это было нежно, неуверенно, по-мальчишески неопытно. Но в этом прикосновении была такая искренность, такая потребность в связи, что на мгновение лед внутри Элары дрогнул. Она почувствовала не тепло, а шок - электрический разряд, пронзивший ее от губ до самых пяток. Это было чуждо. Это было страшно. Это было... живое.
Но почти сразу же инстинкт самосохранения, выкованный годами одиночества и недоверия, сработал. Ее рука поднялась не для того, чтобы обнять его, а чтобы оттолкнуть. Она резко отстранилась, ее глаза, широко открытые, сверкнули в лунном свете не гневом, а паникой - чистой, животной паникой, которую она не испытывала с детства.
«Что ты делаешь?» - ее голос прозвучал тихо, но с лезвийской остротой.
Гарри отшатнулся, как от ожога. Его лицо исказилось от смущения, боли и досады.
«Я... я думал...»
«Ты думал неправильно, - перебила она, отступая еще на шаг. Ее спина уперлась в холодный камень балюстрады. - Ты с ума сошел? Ты... я...»
Она не могла подобрать слов. Хаос бушевал внутри. Она ощутила на губах привкус чего-то чужого, теплого, человеческого, и это было невыносимо.
«Ты сама... ты смотрела на меня, - пробормотал он, защищаясь.
«Я смотрю на многих людей! Это не приглашение! - она вытерла губы тыльной стороной ладони, жест был почти детским, но в нем была такая интенсивность отвращения, что Гарри побледнел. - Ты нарушил договор. Ты перешел границу. Ты... ты не имеешь права.»
Он смотрел на нее, и в его глазах что-то погасло. Обида, злость и что-то похожее на стыд.
«Ладно, - резко сказал он. - Понял. Извини, что побеспокоил твое величество. Я ошибся. Кажется, я всегда ошибаюсь, когда дело касается тебя.»
Он резко развернулся и ушел, хлопнув тяжелой дверью на балкон.
Элара осталась одна, дрожа, хотя ночь не была такой уж холодной. Она снова повернулась к небу, но звезды теперь казались ей не утешительными, а насмешливыми. Она подняла дрожащие пальцы к губам. Отчуждение, которое она так тщательно выстраивала, дало трещину. И через эту трещину ворвалось нечто непрошенное, неконтролируемое. Чувство. Простое, человеческое, запутанное чувство.
Она чувствовала гнев на его наглость. Унижение от своей собственной растерянности. И странное, щемящее сожаление, которое было хуже всего. Потому что на долю секунды, прежде чем сработали защиты, это было... не совсем нежеланно.
«Глупость, - прошептала она звездам. - Чистейшая глупость.»
Она глубоко вдохнула, собирая вокруг себя разбитые осколки своего спокойствия. Она снова стала ледяной, твердой, отстраненной. Но внутри, глубоко внутри, остался странный, тревожный осадок. Поцелуй Гарри Поттера оставил на ее душе след, более стойкий, чем яд василиска. И она не знала, как с этим быть.
Не оглядываясь на яркий, шумный зал, она спустилась с балкона и ушла прочь, в тишину подземелий, где ее ждал только Нокс и привычная, безопасная темнота. Но даже там, в тени, она чувствовала жар того невольного прикосновения и холод стыда за свою слабость. Йольский бал закончился для нее не музыкой и танцами, а тихим, личным землетрясением.