The god that failed

Хлынувший ливень прибивает всю трогательность пылью к земле и смывает с глаз лишнюю соль. В полях шляпы накапливаются маленькие озерца, после собирающиеся маленькими ручейками на краю и стекающие решеткой мимо хосокова лица – своеобразный зонтик, на его губах чуть блещет превосходство, пока Чонгук с Тэхеном отплевываются от небесной воды и становятся похожими на мокрых, облезлых шавок. Хлопок моментально липнет к телу и сдирается в ущерб первому слою кожи, а после получасового кочевания под навесом дешевой закусочной, дождь так и не собирается закругляться. 

Чонгук невзначай чихает, разбрызгивая еще больше влаги в радиусе метра, и Хосоку приходится сжалиться. Не скрывая своего недовольства, он нерешительно почесывает затылок и машет рукой, прося следовать за собой – его квартира буквально в ста метрах, располагается над какой-то кафешкой. Лицо Тэхена, еще недавно выказывавшее всю ненависть ко всему живому тяжеловесным взглядом и упавшими веками, вмиг озаряется победоносными лучами зенитного солнца, пока Хосок не видит, он выбрасывает вперед большие пальцы – Чонгук прыскает.

Заходят они через черный вход, оказываясь почти в довоенном темном подъезде, в единственное мутное оконце над лестницей на них смотрит тонна грязно-синих кучевых. Подъем широкий, но крутой, и все сделано из камня, холод перил заставляет отдернуть руку. Ядовито-желтый свет старых лампочек разливается по ступенькам, расчищая от темноты дорогу.

Хосок живет на третьем этаже – под подающей признаки гниения деревянной крышей. Сдаваемая квартирка низкая и сумеречная, больше похожа на чердак, на котором любят резвиться дети втайне от родителей. По дощетчатым стенам гуляют оранжевые языки расставленных всюду свечек, Тэхен обмолвливается, что это хосоков сосед – ему так больше нравится, говорит, огонь помогает обрести вдохновение.

- И что это значит? – зачем-то настороженно шепчет Чонгук. – Хосок живет не один?

- Да, есть один… - Тэхен запинается, раздумывая, как бы лучше выразиться, в молчании проскальзывает неуверенность. – Художник, наверное, так. Хотя он не продает свои картины с тех пор, как ушел с улиц, теперь работает фальсификатором – подделывает паспорта, права, визы и прочее. Но, знаешь ли, Юнги довольно-таки своеобразный и очень дорог Хосоку, поэтому, прошу, отнесись к нему с понима…

- У-нас-гости, - из прикрытой занавесью небольшой комнаты выплывает тихая тень, загадочный шелест монотонного голоса просыпается сквозь ушные перепонки, взвивается очертание пламени на грубой ткани. 

Чонгук озабоченно ломает брови, ощущая, как дыхание захватывают в плен трепыхающиеся свечки, а зрение пропадает в огненном лоске копны пшеничных волос. Огонь словно обвивается вокруг тонкого силуэта, выжигает начинку человеческих эмоций, но остается лучшим другом, эфемерной тенью. Юнги любит огонь, он называет его душами охладевших.

Пустые глаза смущенно опускаются в пол, губы затрагивает розоватая улыбка. Юнги замирает в нерешительности перед чужаками.

Тэхен ловит вопросительный, кричащий чонгуков взгляд. 

- У него синдром саванта, - приглушенно бросает он, под запретом сообщая одну из самых строгих тайн, покоящуюся в этом доме: о ней непозволительно говорить, шептаться, думать. Хосок выслеживает любое колыхнувшееся нарушение чернильным табуированным взглядом, заведомо проклиная даже без магии Вуду и сломанных иголок. Тэхен знает, как тот из кожи вон лезет, чтобы скрыть заболевание от окружающих, насколько осторожен и предусмотрителен, чтобы ненужная информация не утекла к клиентам, а еще просто видит, чувствует, какой величины у него с Юнги непоколебимая, крепко натянутая нить нерушимой, чуткой связи между двумя несчастными изгоями, природными надругательствами, поэтому Тэхен тушуется, не спешит отвечать и прикрывает варежку для своего же блага. 

- То есть он не..? – однако неосведомленный Чонгук продолжает наседать, превращая скрытное перешептывание в раздраженное шипение и высекающуюся из-под зубов слюну.

- Нет, он не псих! – отрезает Тэхен, стреляя немой угрозой исподлобья. – Потом поговорим.

Чонгук не скрывает своего недовольства, однако кончик языка прикусывает, видя, что неизменная тэхенова надменность потихоньку сгорает, тая конфузом в мягком воске. Раньше он никогда не слышал о синдроме саванта, да и в принципе не имел счастья встречаться с душевнобольными, но Юнги не казался отталкивающим, наоборот как-то пугающе сильно притягивал, словно завлекал в свои сети, как в древности величественные сирены околдовывали моряков, лукаво улыбаясь и колыша серебряным хвостом морские волны. У Чонгука в ушах застревает шум древней ракушки, поднятой с Посейдонова царства, хочется непременно подойти к Юнги ближе, сгореть в свечном пламени, лишь бы, уже изнывая от агонии, но узнать его тайну. Однако Чонгук не смеет даже двинуться с места, пока Хосок не берет ситуацию в свои руки и не рассаживает всех троих за небольшим обеденным столиком, в центре которого – скукожившийся воск белоснежной лилии и дрожащий огонек в ее чреве. Хосок всем своим видом показывает, что загадочная сирена и неограненный пшеничный алмаз – его.

Чонгук опасливо косится на Тэхена, тот тоже под властью чар, сглатывает и пытается сдернуть с глаз пелену наваждения. Юнги на всех влияет подобным образом, словно крадет частичку внутреннего мира к себе в коллекцию.

- Вы-промокли, - вдруг шелестит он, оглядывая смешавшихся гостей. – Нужен-жидкий-огонь.

- Чай, - с придыханием переводит Тэхен расплывчатые сравнения Чонгуку на ухо. 

Он немного расслабляется только тогда, когда Юнги уходит заваривать травы в расплавленном пламени. Хосок пасмурно смотрит в окно, сливаясь с бушующей снаружи грозой.

- Думаю, раз так вышло, и мы задержались друг с другом подольше, может, обсудим то, что узнали о матери Чонгука из твоего рассказа, Хосок? Мозговой штурм сразу троих мыслителей, что скажете? – после недолгой паузы предлагает Тэхен, получая в ответ отрешенные кивки. 

- Пока что мы знаем только то, что она была чем-то расстроена в последнее время, - слегка виновато бормочет Чонгук, его гложет, что он не уследил за разительными переменами в настроении матери, хотя еще недавно был почти рад ее кончине.

- Будто знала, что в скором времени умрет, так ты сказал? – беглый взгляд в поиске поддержки в хосоковом серьезном лице и, получив ее: Тогда она явно связалась с какой-то преступной группировкой, возможно, ей угрожали. Что это может быть: азартные игры, наркотики, мафия?

Хосок морщится, выказывая свое несогласие с тэхеновыми опрометчивыми догадками.

- Ну а что тогда? У тебя есть версии правдоподобней?

- «Проституция», - тонкие пальцы быстро мелькают в воздухе, превращая фаланговые заломы в буквы. – «Она могла случайно связаться с кем-нибудь влиятельным, допустим, из круга той же мафии. Начальству понравился хрупкий птенчик, и ее захотели выкупить, засадив в клетку. Мало какой, разве что самой отчаянной, проститутке это понравится. Она стала сопротивляться, но все мы знаем, что делают с теми, кто идет против мафии».

- А ты сегодня разговорчивый, - хмыкает Тэхен. – То есть, ты хочешь сказать, что ее хотела присвоить в свой гарем целая банда? Как мерзко.

Хосок флегматически пожимает плечами – в мире и не такое творится, знаешь ли.

- Погодите, я что-то не совсем догоняю, в смысле целая банда? – надеясь, что его испорченный гормонами мозг выдумал слишком много, переспрашивает Чонгук с застывшим ужасом в зрачках.

- В том смысле, что ее бы трахал в задницу каждый участник банды по нескольку раз в день, а то и сразу двое, - пресекает все наивные надежды Тэхен. – Прости за грубость. 

- Твою мать… - вырывается у Чонгука.

- Да, именно твою.

В этот момент к столу возвращается Юнги с двумя раскаленными чайными кружками, ставит перед уже подсохшими, согревшимися парнями ароматный улун и аккуратно присаживается напротив. В его глазах плещется интерес, пусть он болен и мыслит абстракциями, Юнги порой понимает намного четче рациональных окружающих с прямолинейным складом ума, а сейчас чувствует, что его помощь не будет лишней.

Хосок мягко теребит его по рассыпавшимся зерном прядям в знак благодарности, впервые представая в нежном и чутком образе, угрюмые глаза наполняются лунным сиянием полумесяцев. 

- Умерла-женщина, - не узнавая подробностей, даже не спрашивая, наобум утверждает Юнги, скользя соленым от морской воды флером по глазам резво споривших парней. – Кто-она.

Чонгук нерешительно поворачивается на проглотившего недавнюю дерзость вместе с дыханием Тэхена, тот отвечает на спрашивающий взгляд, коротко кивает, разрешая. Из потяжелевшей мокрой джинсы выуживается помятая, волнистая от влаги фотография осунувшейся, болезненно бледной женщины. Под вспышкой фотоаппарата ее кожа кажется почти прозрачной, и только глаза впалыми дырами чернеют на белом фоне стены. 

Юнги, чуть приоткрыв рот и высунув розоватый кончик языка, трогательно прорезающийся между ряда зубов, внимательно сканирует протянутую дрожащими пальцами фотографию. Она небольшая, выкопанная со дна тумбочки – предназначалась для паспорта или какого-то документа – Чонгук не уверен.

- Я-ее-знаю, - вдруг, не колеблясь, сообщает Юнги, возвращает фотографию. На мгновение его холодные, несмотря на духоту в помещении, пальцы соприкасаются с чонгуковыми разбухшими от жары, - он еле уловимо вздрагивает. – Грустная-женщина-с-потухшим-внутри-пламенем. Из-нее-лилось-много-воды.

- Значит, она была опустошена и все время плакала, - себе под нос переводит на человеческий язык Тэхен. – Хосок, ты знал об этом?

Но мим лишь обескуражено разводит руками, беспокойно смотря на Юнги – откуда он знает ее, и есть ли связь между открывшимся знакомством и приходами женщины на шоу пантомимы? 

- Юнги, нам очень важно знать, точнее, Чонгуку очень важно – это его мать, она умерла несколько дней назад, и теперь мы пытаемся разобраться в истинной причине ее смерти. Сможешь вспомнить, откуда знаешь ее? – по порядку, с расстановкой объясняет Тэхен, словно маленькому ребенку рассказывает, как важно чистить по утрам зубы. Юнги это не задевает, – он привык к подобному отношению – а вот Хосок злобно скалится, клацая зубами, – он такой же нормальный человек, как и ты, Ким Тэхен, ублюдок.

- Твоя-мать… - Юнги болезненно охает, с дрожащим пламенем свечи в черных бездонных глазах, смотря на напрягшегося Чонгука. – Она-просила-меня-срисовать-ее-жизнь. Заменить-чужой. Говорила-что-должна-уехать-вместе-с-сыном. Тобой.

На последнем слове Чонгуку кажется, что вся его жизнь повернулась вспять, собралась по кусочкам и разрушилась вновь: в этот раз с особой жестокостью стерлись в порошок осколки, стоптались пылью в сухой асфальт. Ему мало понятны образные, метафорические выражения Юнги, но последняя фраза ясна как день: мама хотела уехать, забрать его с собой, начать новую жизнь, возможно, где-нибудь далеко от Кореи, а он… а Чонгук тайком желал ей смерти. 

Осторожно, ведь желания имеют особенность сбываться.

- Черт, - сдавленным прозрением вырывается у Тэхена. – Она приходила подделать документы. Хотела сбежать!

- Но не успела… - капает с чонгуковых губ.

Хосок подтверждает страшные слова мрачным безмолвием. А Чонгука душат тиски обреченности, слишком громко простосердечно хлопают ресницы Юнги. 

Он вежливо отказывается от еще одной кружки чая.

***

Гнев на самого себя окружает куполом, заставляет капли шипеть от соприкосновения с разгоряченной кожей, осушает одежду и тушит ливень. Гроза, взбунтовавшаяся на улице, перемещается в Чонгука – ему хочется кричать, нет, орать, чтобы все слышали. В воспаленное сознание закрадывается избитое: я виноват в ее смерти. Я убийца!

Чонгук бредит – какая-то часть мозга все еще это осознает, но большинство давит неоспоримыми убеждениями. Сила мысли – страшная и действенная штука, с ней нужно быть аккуратным, а Чонгук ослушался, забылся в словах, на которые наложены табу и решительно, твердо подумал: ненавижу. Поверил с точностью в сто процентов, вознес до главенствующей мысли и неосознанно молился каждую ночь, когда слышал грохот в закутке, именуемом кухней, шварканье жестких каблуков по полу, льющуюся жидкость и громкие разговоры по телефону, а ближе к утру: хлопок двери. Чонгук думал: ненавижу, умри, ненавижу, сгинь, не возвращайся, ненавижу!

Он думал, что хотел этого, желал всей своей взращенной в сердце ненавистью, потому что сам убедил себя в подобном. А потом ему позвонили из полиции и сообщили, что же, самую лучшую весть в его жизни, не так ли? Чонгук, твоя мать умерла. Эй, Чонгуки, от твоих рук, от твоих убеждений, мыслей, желаний. Не стыдно, сиротка? Она мертва, очнись. Все это твоя вина.

А потом: говорила, что должна уехать вместе с сыном. Тобой.

Пока ты молча ненавидел ее, она любила тебя, дорожила и хранила, как драгоценное сокровище. Она думала о том, чтобы уехать с тобой далеко, прочь от нищеты и прозябания, хотела бросить пить, старалась, но без поддержки трудно. А ты когда-нибудь пытался ей помочь, Чонгук? Собственной матери, а? Нет? Ой, как неловко… А она копила, каждый день плакала и копила на самолет, знала, что у вас мало времени. Но упорно молчала.

Почему же ты молчала, мама?! Почему ничего не сказала мне?! Я вбил себе в голову, что ненавижу тебя, но это не так! Не так, мама! Пожалуйста… пожалуйста, прости меня.

Хотя тебе уже все равно. Ты пропала, исчезла с лица Земли. А вообще, ха, скатилась ты уже давно, матушка, и выбраться из самодельного дерьма тебе было не суждено. На что ты надеялась? О чем мечтала? Все это теперь – призрачный прах. И ты – тоже. 

Пропащая женщина. 

Чонгук глотает дождь, а думает, что воздух – захлебывается. Вода в носу, во рту, глазах, из ушей капает, течет с волос – гроза не унимается, а он вновь стоит перед знакомым, уже приевшимся стеклянным исполином – новым убежищем и обителью. Внутри тепло, а дрожь не унимается, его отпустили одного с огромным беспокойством, но с тэхенова разрешения – не убежит, уверил он, а Юнги все хватался за рукава и просил не ходить, переждать грозу в доме, видимо, подразумевая далеко не природные катаклизмы. 

Ноги сами ведут мимо лифта – к лестнице; не наверх – к небу, а вниз – в ад. Чонгук заслужил, он достоин геенны и будет в припадке хохотать, пока набухшее тело будет вариться в раскаленном котле с жидким огнем.

В подвале облезлые бежевые от времени стены, кругом бетон и массивная дверь с кучей замков, включая электронный. Чонгук давит на звонок, в исступлении облокачиваясь на дверь – мутит. Чимин спрашивает несколько раз: кто? Перебирает имена, останавливаясь на Чонгуке, приходится слабо кивнуть, но движение головы не дает звука.

- Да легавые, что ли, в самом деле, хватит звонить! – не выдержав оглушительного трезвона, Чимин распахивает дверь: у него заломанно-выгнутые брови и искаженное возмущением лицо, а Чонгук падает, потеряв опору, испугавшемуся айтишнику в руки. Слышен мелодичный перелив электронной системы, дверь закрывается.

Тонны чая, шерстяной плед, Чонгук, чуть подремав, приходит в норму, подтягивает мягкую теплоту к носу и зарывается в ворсинки, будто пытаясь скрыться. Усталый Чимин сидит рядом, сцепив руки между ног и опустив голову, засыпает от усталости, но мысленно бодрствует. Он провозился с каким-то ядерным вирусом чертовых два дня, но тот так и не поддался, а тут еще полумертвый бледный Чонгук, лепечущий несуразицу как в горячке, Чимину оставалось только поить сладким чаем с ложечки и повторять на автомате: ты не виноват. 

У него в квартире большая часть тэхеновых коробок со склада, металлолом какой-то арматуры, непонятной техники и нет окон. Пахнет сырой землей, от чего в груди по странному свежеет, несмотря на неизменные груды мусора и пыли за рабочим местом. Тесновато и прохладно, - рекомендуется смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о черновую версию бомбы для взлома – может взорваться и лишить любимой обуви. 

У Чимина слишком много всего и в нем – тоже. Наверное, поэтому Чонгук не особо смущается и удивляется, но взгляд прячет в мягкой шерсти пледа и вышитых на нем геометрических фигурах. На Чимина вылилось сегодня много, теперь они квиты или уже чуть больше. Обмен душами загружается где-то на тридцати процентах, удастся ли завершить установку без ошибок?

- Дождь все хлещет, - изнуренно сообщает Чимин, не поднимая головы от голого бетона, заменяющего пол.

- Но у тебя же нет окон, - слабым голосом, все еще ища во всем подвох, возражает Чонгук.

- Я выходил покурить, - хотя в квартире все равно густо накурено и легкий смог под потолком – «так работается легче».

Переборов головокружение и прилив черных точек к глазам из-за резкого оттока крови, Чимин садится ровно, шумно выдыхая усталость. За работой, зарытый среди электронных, светящихся и бренчащих устройств, он почти похож на робота с бегающими строками вместо очков и автоматическими рычагами вместо рук, но в такие моменты напоминает, что все еще человек – самый обычный и никчемный. Клубы дыма густятся в алмазную пыль в труднодоступных углах – Чимин редко убирается.

- Много я тебе рассказал? – осторожно интересуется Чонгук, боясь случайно наговорить лишнего.

- Все, - выдавливает радушную улыбку Чимин. – Но стоит ли упоминать, что половины я не понял? Ты бредил неизлечимой виной по отношению к своей матери, - вздох. – Правда, в общих чертах я разобрался и не особо согласен с отвратительными, извращенными теориями Хосока и Тэхена. Никто не собирался ее выкупать – все-таки уже немолода, далеко не элитная для настоящих мафиози, да и какой банде понадобится замухрышка с трассы, мало ли, у нее какие-то венерические заболевания и прочее.

- Тогда у тебя есть своя теория? – у Чонгука отпадает какой-то грязный комок напряжения от сердца, больше не воспринимается всерьез тэхенов черный юмор и излюбленная дерзость.

- Думаю, да. Раз она пыталась подделать документы у Юнги, которого можно отыскать только по связям, значит, с замешанностью с преступными группировками парни попали в яблочко, а вот причина… Моя версия – долги. Скорее всего, твоя мать влезла в огромные долги, но не сдавалась, все чаще посещая трассы, а потом осознала, что не смогла бы выплатить такую сумму за всю свою жизнь и попыталась сбежать, потратив накопленные деньги на фальсифицированные документы. Наверняка началось все безобидно, с небольшой суммы, но после ее поставили на счетчик. Невыплаченные деньги могли капать месяцами, даже годами – все зависит от терпения людей, в лапы которых она попала.

- Но какова причина такой большой задолженности? – у Чонгука загораются глаза, мозг возвращается к нормальному функционированию, скрежещут шестеренки. 

- Не нужно ходить далеко и плутать в дебрях, как Тэхен, или уходить в крайности, как Хосок, - это явно. Все должно быть предельно просто… - Чимин трет виски указательными пальцами, недосып скромно покалывает головной болью.

Чонгук замирает, думая, ответ должен быть совсем близко, будто до него можно дотронуться. Что-то вертится на кончике языка…

Он бьет себя по лбу.

- Мошенничество! 

Поселившись в кругу аферистов и жуликов, не сразу видишь то, что находится под носом. Чимин округляет глаза, почти крича триумфальное «эврика!».

- Намджун!