The god that failed

Скверное чувство, когда теряешь то, чего у тебя никогда и не было. Было разве что маленькое и плаксивое, скулящее из люльки ничего, прикрытое тонкой, почти что эфемерной, шелковой шалью из розоватых надежд. А теперь нет даже этого самого ничего, зародышем младенца отяжеляющего плечи. Нет… нет… ничего нет!

В один день он потерял мать, будущее, надежды и сейчас, возможно, потеряет жизнь. Как бы глупо и бесхарактерно это ни звучало, ему правда хотелось, будто нужно было как кислород – прыжок в бездну отчаяния: мирный и тихий, шелестящий равномерными дождевыми нитями, которые сейчас подвешивают на шарнирах за локтевые сгибы в открытом воздухе. Отпустить не стоит больших усилий и даже желания, можно лишь невзначай отвлечь, слегка припугнуть и заскользить по наплывшим лужам прямо в разверзнутое варево. Разбиться дождем о бетон.

Чонгук смаргивает непрошеные слезы, теребя концы вымокшей окровавленной футболки. Он дрожит и не может решиться, подвешенный, словно приговоренный к казни, на столбе, судорожно хватается за тугую петлю и пытается оттянуть, расширить веревку, стягивающую горло, будто пытаясь выжить, но забывает, что, если выберется из петли – упадет в расколотую пропасть. 

Умрет, чтобы жить.

Нога медленно отрывается от твердой поверхности, осторожно пробует воздух, а рот кривится в ужасной муке, в агонии стона искажаются мысли. 

Пора?..

- Чонгук, блять, нет!!!

Равновесие теряется от дикого, почти первобытного крика с залегшим в сердцевине страхом. Чонгук вздрагивает, балансируя на одной ноге, тоже заражаясь ужасом: неужели он и вправду решил прыгнуть? Уже почти поздно и тело опасно накреняется, будто под давлением, но судорожно дрожащие руки стаскивают вниз, в глубокую ледяную лужу, неприятно проходясь камнем по копчику. Чонгук чуть ли не задыхается в сухих рыданиях, сгребает спасителя в охапку и боится поднять голову, вцепившись в полиэстер куртки. Чимин бережно прижимает к себе, с облегчением выдыхая.

- Я знаю, ты думал, у тебя не было выхода. Жить дальше бессмысленно и проще быстро и безболезненно умереть, да? Так все считают, - почти сливаясь с дождем, говорит Чимин, щурясь от летящих в глаза капель.

Чонгук, стиснув зубы, старается перестать всхлипывать, ему и так тошно от самого себя, от допущенной слабости и попытки сдаться.

- Но мы ведь не знаем, что на той стороне, чтоб так просто, очертя голову, бросаться навстречу смерти. Если отведенный срок еще не подошел к концу, лучше жить.

- Не надо, - резко обрывает Чонгук, отнимая голову от чиминовой куртки. – Не нужно меня учить или утешать – я знаю. 

- И, тем не менее, собирался спрыгнуть, - укоряет Чимин, поджимая губы. – Пошли в здание, сколько ты по улицам шлялся? Рассвет скоро.

Чонгук лишь по-детски шмыгает носом, чувствуя, как внутрь проникает вода и жжется в переносице.

- Иди, я тут останусь.

- Чонгук, мы вроде только что это проходили…

- Посидеть. Я просто хочу посидеть и подумать! Хватит меня попрекать! – взрывается он, отталкивая обескураженного Чимина от себя. Тот весь помятый, в домашней одежде и наспех натянутой наизнанку дождевой куртке, толстых безразмерных очков больше нет, из-за чего ярче выделяются темно-серые пятна под веками, болезненно надутые кровью сосуды испещряют белок. Чонгук чуть смягчается, видя понурый вид парня, обиженно сглатывает заливающуюся в рот воду. – Ты вообще спишь?

- Когда мозговые процессы отключаются, тогда и сплю, - устало вздыхает Чимин. – Ну, пошли хотя бы под навес.

- Дождь почти закончился, - упертое бурчание в ответ.

Чимин удивленно поднимает голову к небу. И правда, густые облака расступаются, открывая оранжевые предрассветные дыры, горизонт медленно расчищается, будто открывая дорогу перед его величеством солнцем. Настегивающие хлысты превращаются в робкое накрапывание, щекочущее щеки.

- Ладно, тогда давай думать вместе, - осторожно предлагает Чимин, радушно заглядывая в чонгуковы глаза. Но тот молчит, лишь подбирает ноги и обнимает колени, не сводя бдительного взгляда с разукрашивающегося неба. Чимин решает не трогать и тоже замирает, глубже погружаясь в природу.

- Спасибо, - через некоторое время подает голос Чонгук. – Если бы не ты, я бы не увидел подобный рассвет. Уже никогда.

- Стоит ли говорить, что после темноты всегда наступает утро? – по-доброму усмехается Чимин.

- Банально до ужаса.

- Да ладно тебе, зато правдиво. Закрываешься от всех и вся, придумывая несуществующие причины для ненависти, – цинизмом попахивает.

- А ты что же, такой хороший, обожающий жизнь праведник? Может, в священники подашься, раз так любишь все живое? – бычится Чонгук, но Чимин лишь широко, почти смеясь, улыбается.

- Ненавижу.

- Что? – непонимание в лице Чонгука смешивается с раздражением.

- Ненавижу жизнь, людей, общество и мир, в котором мы живем ровно так же, как и ты. Меня раздражают упомянутые тобой праведники и оптимисты с розовыми очками на пол-лица, офисные клерки и прозябающие свою жизнь ради эфемерного успеха трудоголики тоже бесят. Просто мне больно видеть, как другие становятся такими же: начинают скрываться в темных подвалах, влюбляются в одиночество и меланхолию, одним словом, разрушают себя изнутри. Мое добродушие прорывается наружу в такие моменты, прости.

Чонгук долго не отвечает, буравя одну точку на горизонте, обдумывая прозвучавшее.

- Почему же ты тогда не спишь ночами? – неторопливо спрашивает он, переводя наполненные горечью глаза на Чимина, у которого на губах застывает печальная усмешка.

Не сплю, потому что думаю; не сплю, потому что дышать трудно; не сплю, потому что в голове стоит гул из оскорблений. И по сей день все принимается слишком близко к сердцу. В подростковом возрасте это нормально, только вот незадача – Чимин давно преодолел его, проскочив как что-то страшное. Однако осадок в виде болезненной бессонницы и компьютерной зависимости остался.

Еще со школы Чимин увлекался компьютерными технологиями, программированием, скоротечными змейками различных комбинаций из букв и цифр, именуемых кодами. Все это было для него чем-то запредельным и завораживающим: как может в такой маленькой пластиковой коробочке помещаться столько информации? Как это работает, где хранится и каким образом взаимодействует с окружающим миром?

Ответы на мозолящие детское сознание вопросы Чимин нашел, превратил машину в лучшего друга и посадил зрение, сделав свои и без того небольшие глаза еще меньше за толстой оправой окуляров. В старшей школе, правда, променял на линзы, а после сделал операцию, хотя до сих пор порой надевает по привычке. И через заляпанные жирными отпечатками стекла будто вновь видит смеющихся над ним одноклассников, тыкающих в него пальцем, кривящих рты в безобразных ругательствах. Чимина дразнили за часто сальные, отросшие волосы, неопрятность и неуклюжесть, клеймили наркоманом. На его спину любили клеить оскорбления, когда он засыпал на уроках из-за того, что снова всю ночь сидел за компьютером, учителя упрекали за медлительность и частое зависание в процессе ответа у доски. 

Но Чимин не был глупым, далеко нет. Просто давил в себе все данные от природы способности, топил как бешенный врожденный запал к классической математике, игнорировал любые художественные произведения и лишь морщился от одного упоминания об иностранных языках. Чимин похоронил в себе жизнерадостность и задорность, привив повадки серого ночного червя, горбящегося перед экраном. Он сделал технологии своей вселенной.

Однако все же крохотный задаток ребяческой мечты создавать компьютерные игры сохранил глубоко в сердце, до сих пор иногда с горестью вспоминая о нем. К сожалению, воплотить этот небольшой кусочек человечности в жизнь так и не удалось: Чимин прогорел на вступительных экзаменах в университет – сказалось упорное пренебрежение всеми остальными науками, которые не касались информатики и программирования. В поисках работы пришлось уйти в начинающие, неудачливые айти компании, в основном помогающие старикам с включением роутера и: «Почему у меня снова не работает интернет?!», «А Вы вай-фай подключили?». 

Но однажды в офис одной из таких захудалых компаний забрел довольно солидный, статный мужчина. Чимин до сих пор помнит, с каким интересом тот рассматривал старые, пыльные, наваленные друг на друга гаджеты, словно видел в них что-то прекрасное. Засаленная клавиатура, испещренный крошками экран, длинные, запутанные провода под ногами и куча мелких устройств, перемешанных с мусором на столе – так выглядело рабочее место Чимина, но мужчина остановился почему-то именно около него, заискивающе подмигнул и всунул в груду мусора визитку. После выяснилось, что он был частным детективом, давно наблюдавшим за Чимином и подметившим в том зря пропадающий талант. С тех пор Чимин стал с головой зарываться в основы хакерства и с упоением познавать азы криминалистики. Детектив нанял его на временную работу для одного дела, а после зарекомендовал и отпустил в свободное плавание.

Чимин втянулся. Настолько, что вернуться к обычной жизни уже не смог, превратился в еще большего затравленного циника, поселившегося в откровенно подвальной каморке, избегающего дневного света, словно вампир-одиночка, со шкафом, заполненным устройствами из разряда «шпионаж для чайников» и горстью жучков за пазухой. 

Во время погружения в одно из подобных дел, Чимин и встретил Тэхена. На самом деле вор был замешан в преступлении и мог запросто загреметь в тюрьму, если бы хоть чуточку оступился, но Чимин никогда не был поклонником добродетели, рассудил, что Тэхен вообще здесь под боком случайно затерялся, и не сдал детективу, на которого работал, а с хитрющим воришкой в награду спелся и даже сработался. Как ни странно, выручки от тэхеновых авантюр получал больше, чем от правоохранителей порядка, поэтому быстро променял честно-заработанные зеленые на хрустящие в истоме лукавых афер, пахнущие свежестью чьего-то дорогого парфюма купюры. Хотя до сих пор порой подрабатывает у частников, украдкой от Тэхена помогая тем взламывать системы и устанавливать слежку.

Все это Чимин и поведал Чонгуку душевно, истерзанно и тягостно, с заржавевшим скрипом на сердце. Тот слушал, затаив дыхание, лишь изредка ловя распухшими от недавней истерики губами кроткие капли подошедшего к концу дождя. Он проникался и переживал, замечая, что у Чимина в глазах воспоминания крутятся на черно-белой ветхой пленке. Что-то понимал, что-то пытался, но все прочувствовал неприятным копошением в животе. Возможно, так подействовал голод и недомогание, слившиеся с оранжево-персиковым маслом рассвета, но Чонгук вдруг так просто и без слов обнял Чимина, устроив потоп сантиментов в искалеченных душах. 

Чимин откинул со лба черную мокрую челку, сквозя намеком неловкости в улыбке, но комфортнее устроился в легких объятиях. 

- Эй, еще недавно кто-то тут просил не утешать его, а сам теперь чем занимается?

Чонгук, по обычаю, промолчал, поджав губы и несчастно выдохнув пепел прошлого, крепче обхватил чиминовы плечи.

- Ладно-ладно, разрешаю. Все равно я достаточно слащавый на чувства для подобного дерьма. Как-то смешно работать в подобной сфере, имея такой мягкий характер, - отрывисто проговорил Чимин, доставая из кармана куртки сигарету и спешно прикуривая. – Да и вообще моя жизнь – одна сплошная насмешка.

Спустя трехминутную пробежку до фильтра и чонгуковы стабильные, задумчивые объятия:

- Насиделся?

- Пожалуй, - наконец согласился Чонгук, отпуская худые плечи. 

Занялся новый день, а оба так и не ложились, вкушая собственные страдания со вкусом и смаком, терроризируя разум и убивая нервную систему в каком-то извращенном мазохистском наслаждении. В отличие от Тэхена, который предпочел завалиться и забыться на мягкой перине, вспомнив о со скандалом прогнанном, непутевом мелком только к полудню, когда тот уже мирно посапывал на раскладном диванчике в зале перед телевизионным оконным экраном. 

Чимин впустил.

***

Кругом обступает толпа, разинуты, словно оголодав, рты, из которых вырывается каким-то вязким громогласным клокотом смех. Толпа беснуется, все сильнее искривляя лица и вырезая глубокие морщины в уголках глаз – смеется. Глаза исчезают в щелях, обнажаются острые зубы, растягиваются порозовевшие щеки. Шкодливые дети бегают под ногами, все норовя рассмотреть поближе, вылупить бездонные карие глаза и замереть на несколько настороженных секунд, оценивая, а после прилюдно обсмеять своим маленьким беззубым ротиком. Ярко выраженная издевка, а не веселье; чернильная слеза не выносит натиска, тает от жары и стекает по выбеленному гримом лицу. 

Немного похоже на обезьяну в зоопарке: она так же кривляется перед публикой, выпрашивая еду, и Хосоку приходится делать то же самое ради пропитания – пародировать, примерять образы прохожих, дразнить и разыгрывать сцены только чтобы получить заветную горсть позвякивающих монет в черной фетровой шляпе. Он ярко улыбается в благодарность, но это лишь издержки профессии, истинное лицо отражается в тоскливой густо намазанной кляксе на щеке. Как бы широко Хосок не улыбался, в душе он проклят на вечные скитания и детские истерики.

Он не особо талантливый уличный мим, один из многих бродячих актеров в поисках зрителей, признания и, возможно, щепотки славы. Хотя Хосок никогда не гнался за лаврами, ему не особо нравились бурные овации и крикливое поклонение публики, в груди не замирал нежный цветок медовой услады, омывающий сердце реакцией на собственное творчество. Он предпочитал внутреннюю тишину и гармонию, которую, увы, не мог обрести в спокойной обстановке, пугаясь слишком громкого ничего, обволакивающего болотистой нефтью, поэтому Хосок терялся в переулках Хондэ, игрался с шумом и создавал огромные квадраты пустыми ладонями. 

Он нашел себя в пантомиме еще в средней школе, всерьез увлекся иллюзиями, вытекающими из тишины, и окунулся в страсть с головой после выпуска, предпочтя улицы университету. Доход, конечно, не был велик, из-за чего первое время приходилось жить впроголодь, экономить и ночевать на рваных жестких матрасах среди голых стен. Однако подобная жизнь быстро надоедает и замучивает развивающимся гастритом, приходится включать смекалку, мухлевать, выучиваться слову жалость и что значит давить на нее. В этом деле у Хосока, по истине, был талант, в отличие от сдавливаемой желанием грудь, но не доходящей до схожего с эйфорией восторга пантомимы. 

Хосок строил щенячьи глазки, бросался под машину и притворялся тяжело раненым, плакал черной краской и рассказывал душещипательные трагедии из собственной жизни. Деньги сразу начинали литься рекой, стоило лишь чуточку нажать в нужном месте, преувеличить и приоткрыть дверь в холодную меланхолию, таящуюся за профессиональной улыбкой. 

Были и те, которые, пораженные глубиной хосоковой судьбы, его фантазий и иллюзий, готовы были броситься к бедному парню в слезах на шею, чуть ли не подарить пухлый кошелек и накормить горячим ужином – в основном скорбящие вдовы или тоскующие матери-одиночки. Были и растроганные мечтательницы, почти умолявшие об одном романтичном вечере, кружке чая и крупице задушевных разговоров, сахаром растворяющихся в огненных черных травах. Но каково же было их расстройство, писклявое, несдержанно громкое восклицание ужаса и буквой «о» раскрытый напомаженный ротик, когда Хосок отказывался говорить. Точнее, не мог. Он лишь беспомощно разводил руки, сочувственно поджимал губы и блестел охлажденным равнодушием в глазах. Нет, ему не нравились настолько докучливые женщины. Хосок предпочитал сохранять конфиденциальность самых мрачных глубин своего детства.

Будучи еще желторотым шестилетним птенчиком, только познающим этот мир, он был до ужаса, до безобразия болтливым, задавал около ста вопросов в день и, даже оставаясь в одиночестве, не переставал рассуждать вслух или громко, будто скандируя, читать невидимым слушателям. Не мудрено, что чрезмерно активный, шумный ребенок раздражал многих взрослых, был непереносим даже родителями, каждый день Хосока просили только об одном – заткнуться, но тот не слушал, продолжал по обыкновению визжать, скакать и греметь посудой, грозясь в один день развалить весь дом. Однажды это и случилось: семейный очаг превратился в пепел, раскололся скрепленный свадебной клятвой союз, жизнерадостный мальчик замолчал навсегда.

Говорят, что личность формируется до шести лет включительно. К сожалению, так вышло, что Хосок оступился на последнем году. 

К ним в дом два раза в неделю приходила домработница: добрая, красивая женщина, она была единственной, кто не просил мальчика заткнуться, отвечала на все интересующие его вопросы и нежно трепала по волосам, даря родительскую заботу, которой тому так недоставало. Каждый раз Хосок радовался ее приходу как обезумевший, но еще больше он радовался, когда узнал, что домработница подружилась с мамой, – строгой, неприступной и величественной женщиной – ведь после этого она будто бы размякла, полюбила Хосока и даже дарила ему ласковые материнские взгляды, одним словом, расцвела. Женщины могли проводить в компании друг друга часы, во время которых по всему дому разносился карамельный сладкий смех, лились из уст веселые шутки и устраивались различные задорные игры вместе с сияющим от перемен Хосоком. 

Мальчику казалось, что он попал в сказку. Он не мог молчать, рассказывал всем знакомым о чудесной домработнице, изменившей маму, о несоизмеримом веселье, поселившемся в их доме, и был настолько ослеплен безразмерной радостью, что, не видя ничего запретного, обмолвился даже отцу. С блестящими глазами, почти задыхаясь от эмоций, сказал, что мама и домработница любят друг друга и счастливы вместе, что иногда они запираются в маминой комнате и подолгу оттуда не выходят, а на вопросы отвечают, что в эти моменты рождается их любовь. Хосок настолько увлекся, что не понял, когда перескочил черту, в какой момент нужно было прикусить язык, и забыл, что женщины запретили говорить на эту тему с хозяином дома. Но зато он до сих пор помнит, как почернели отцовские глаза, как сгустились у носа брови, и губы… губы побледнели от страшного гнева. 

После их дом больше никогда не посещал задорный смех и похожие на песню разговоры. Любовная ария сменилась похоронным маршем; перед маминым заплаканным лицом навсегда закрылась дверь, в тот момент позади несчастной женщины стояла та самая домработница, она больше не улыбалась, лишь успокаивающе придерживала маму за плечи. Захлопнув вход уже бывшей жене в свой дом навсегда, отец даже не колыхнулся, спустя год женился вновь на легкомысленной, повиснувшей на шее мужчины только ради денег даме. У Хосока с ней была взаимная неприязнь. С первого взгляда мачеха невзлюбила немого мальчика, презирала и оскорбляла его, просила мужа отказаться от него, отдать в пансион, но мужчина был непоколебим. Несмотря на хосокову внезапную немоту он продолжал выполнять свой родительский долг, обеспечивал его лучшими репетиторами и старался как можно больше облегчить жизнь, даже заставил новую жену выучить язык жестов. 

А потом Хосок увлекся пантомимой, что не могло не возмутить мужчину. Он попытался образумить сына, объяснить, что значит бизнес, престиж, семейное дело, силился вбить в подростковую голову, что Хосок в состоянии заправлять компанией даже со своим недугом, а если и будет трудно, то это ничего, ведь совсем скоро он вылечится, вновь заговорит и затараторит как прежде, мистер Кан – знакомый востребованный психиатр – обязательно поможет ему. Но Хосок и слушать не хотел, он заболел навязчивой идеей дать обет молчания в жертву профессии, не хотел говорить вновь, боясь ненароком произнести что-то роковое, повторить историю на реплее и разрушить чье-то невиновное счастье. Поэтому после окончания школы он, без каких-либо объяснений, ушел на улицы, навеки закрыв для себя дверь в отчий дом.

О принятом решении Хосок не жалеет, не тоскует по ледяному замку, наполненному хладнокровной работой и решительными бизнес-сделками, в котором провел детство и отрочество. На улицах и в незыблемом безмолвии ему комфортно, а оживленный Хондэ принимает как собственного сына, навевает воспоминания, в которых трое: ласковая мама, добрая чудо домработница и шестилетний неуловимый Хосок – они вместе хохочут над очередной шуткой. Зачастую именно это воспоминание помогает держать профессиональную улыбку такого забавного, несуразного и противоречивого образа немого Пьеро. 

Он обводит пристальным взглядом окружившую его толпу и надевает ее на губы вновь, вызывая бурю среди зрителей. Но вдруг вечно печальный взор натыкается на знакомое помятое, нахальное лицо с краю плотного круга публики. Хосок напрягается, спешно высыпает дневную выручку в карманы и надевает шляпу, продираясь сквозь толпу, отрешенно раскланиваясь на прощание.

Тэхен лениво зевает, привалившись к фонарному столбу, и ждет. Рядом, нервно кусая губы, мельтешит Чонгук, явно не разделяя спокойствия старшего, когда к ним на всех порах спешит недавно нелестно охарактеризованный мим. 

- К кому мы идем? – по дороге, запыхавшись, спрашивал Чонгук, когда Тэхен, после нескольких дней сонного застоя, сорвался с места и потащил куда-то, озаренный идеей, но не объяснял причины.

- К чудаку одному – моему хорошему знакомому. Думаю, у него точно будет полезная информация. Этот парень хоть и не разговаривает, но знает все, что творится в округе. 

- Не разговаривает? Совсем?

- Есть у него такой грешок.

Когда Хосок распрощался с последним, особо растрогавшимся зрителем и поравнялся с Тэхеном, тот расплылся в приветственной улыбке, превращая протянутую для рукопожатия руку в дружеские объятия с похлопыванием по спине. Хосок заметно расслабился, получив шанс оторваться от работы, а вот Чонгук еще больше сжался за Тэхеном, не двигался и будто бы сам сделался немым.

- Дружище! – воскликнул Тэхен, оторвавшись от Хосока и обернувшись к стушевавшемуся Чонгуку, приобнял того за плечи в знак поддержки. – Мы тут по делу заглянули, нужны твои обширные знания по части городских событий.

Хосок многозначительно вскинул брови, вмиг концентрируясь на ситуации, задержав взгляд на Чонгуке, вопросительно кивнул в сторону Тэхена. Тот не заставил ждать объяснений.

- А, это Чонгук – ради него и пришли. Мм, боюсь, деликатно тут выразиться не получится: у него на неделе умерла мать, и теперь он сирота. Женщина была алкоголичкой, да и проституцией развлекалась, поэтому полиция быстро закрыла это дело, замяв несчастным случаем. Ну и вот, Чонгук желает узнать правду, а я ему помогаю.

Хосок раскрыл рот в безмолвном «ах», будто только что узнал ужаснейшую тайну, снял перед опешившим Чонгуком шляпу в знак приветствия и элегантно протянул руку, которую неловко пожали. 

- Хватит выпендриваться, оставь уже свой образ, - в ответ на развернувшуюся сцену Тэхен лишь закатил глаза, на что получил тонко сжатые губы и упертое мотание головой. – Скажи лучше, видел ли когда-нибудь эту женщину?

Чонгук вытащил из кармана джинсов помятую фотографию и как-то затравленно протянул Хосоку, стараясь смотреть куда-то в сторону, но только не на него. Мим долго рассматривал портрет худой, уставшей женщины с пустыми глазами, и у него на дне зрачков вдруг тоже заблестела печаль. Вернув фотографию обратно, он кивнул.

- Где? Можешь рассказать все в подробностях, пожалуйста? – с нажимом попросил Тэхен, почти сбиваясь в мольбу. – Я знаю, ты предпочитаешь не разговаривать даже с помощью языка жестов, но без какой-либо информации мы сто лет с места не сдвинемся.

Хосок нахмурился, тяжело вздохнув, вновь кивнул – ладно.

Лицо Тэхена озарило ликование, запоздало обернувшись к Чонгуку, он бросил короткое:

- Я тебе переведу, - и принялся взапой, сосредоточенно слушать или, точнее, наблюдать.

Хосок с секунду подумал, а после начал аккуратно, с расстановкой припоминать каждую деталь, связанную с женщиной. 

Она была частой гостьей на его уличных представлениях, приходила почти каждый день, часто вздыхала и отрешенно смотрела куда-то сквозь, будто совсем не видя происходящего вокруг, не знала, что нужно смеяться и веселиться вместе с толпой, все только стояла, не колышась, и смотрела на Хосока большими печальными глазами. Порой, на самых смешных моментах, по ее щекам текли слезы. Этим она и выделялась среди остальной публики, запомнилась Хосоку своим пронзительным взглядом, полным отчаянного крика. 

Однажды Хосок проезжал как раз по той трассе, на которой обычно кочуют шлюхи в поисках клиента на ночь. В одной из них он узнал мать Чонгука, удивился не на шутку и, чтобы проверить, не показалось ли, принял решение остановиться. Но Хосок не ошибся – женщиной, перед которой он опустил окно, была разодетая во все блестящее, слегка подвыпившая и ярко разукрашенная госпожа Мисук. Она, не мешкая, раскрыла дверь машины и села на пассажирское место рядом с Хосоком, обворожительно улыбнулась ему, поправив аккуратной ручкой волосы. 

- Трогайтесь, - промолвила она. – Но деньги вперед.

Хосок обомлел, руки одеревенели и вросли в руль, а ноги занемели, отказываясь жать на газ. Как та грустная, чувствительная женщина могла быть этой распутной, бесцеремонной дамой, сидящей сейчас перед ним?

- Трогайтесь, я же сказала, Вы глухой? – начала раздражаться Мисук. – А, или Вы в первый раз, еще неопытный в подобном… Посмотрите на меня, ну же, расслабьтесь, пользоваться подобными услугами вполне нормально… - и тут, внимательней вглядевшись в хосоково не разукрашенное белой краской лицо, она замерла. – Это же… Господи, что Вы тут..! Какой позор..!

Женщина закрыла рот руками, засуетилась и попыталась выйти, но в этот момент машина тронулась, Хосок резко выжал газ, приковав взгляд к дороге. Мисук разрыдалась. Она долго и безудержно просила прощения, кричала и ругала себя, кусала пальцы, громко шмыгая носом, а потом припала к хосокову плечу и омыла слезами рубашку. Пришлось остановиться на обочине. Пока женщина плакала, Хосок успокаивающе гладил ее по волосам и все пытался понять, в чем же причина такой глубокой печали, засевшей в ней? Сейчас он мог разглядеть среди переизбытка чувств страх, агонию, терзание – дело было далеко не в том, что Хосок поймал ее с поличным, страдала она по другому поводу. Было что-то еще, занозой мучающее ее каждый день, не дающее спать по ночам, будто Мисук знала, что скоро ей суждено умереть.

Успокоилась она спустя полчаса, когда охрип голос, и иссякла вся вода, разум ее прояснился, весь алкоголь вытек вместе со слезами. Женщина стыдливо утерла лицо краем платья и потупила взгляд, пряча смущение за накладными ресницами. Ей было неудобно за свой порыв и молчаливый, рассудительный, но сочувствующий взор Хосока, однако она знала, что тот не осудит, видела в нем то же гложущее чувство, выедающее с годами все больше счастья из сердца. Отчаяние топило их обоих.

- Извините, я пойду… - тихо промолвила она, снова пытаясь выйти из машины. Их окружал лес, лишь изредка проносились горящие фарами автомобили, место работы «бездомных» проституток осталось в нескольких километрах позади. 

Хосок остановил ее, заблокировав двери, иного выхода не было, ведь сказать он не мог. Мисук вскрикнула, но мим лишь быстро напечатал на телефоне записку.

«Где Вы живете? Я отвезу Вас домой», - протянул он ей светящийся сообщением экран.

- Почему Вы… Почему Вы не говорите? – удивленно раскрыла глаза женщина, понемногу успокаиваясь.

«Издержки профессии», - Хосок мягко улыбнулся.

До дома Мисук они доехали спокойно, без лишних слов и слез, женщина притихла и лишь смотрела в окно, периодически поджимая края платья на коленях. Когда машина остановилась около неосвещенного, тесного переулка, она смущенно сообщила, что живет неподалеку, явно стыдясь настоящего жилища. 

- Спасибо, - одними губами вымолвила Мисук и потянулась к дверной ручке, но вдруг остановилась, опасливо оглянувшись на Хосока, словно спрашивая «можно?», тот замешкался на мгновение, коротко мотнул головой и перехватил хрупкую, тонкую руку женщины, чуть было не порезавшись о выступающую кость на запястье. 

«Держитесь» - рябью тишины пробежало по его губам, женщина затаила дыхание, будто надеясь услышать еле уловимый голос мима, но тот так и не прозвучал. Она подняла на Хосока затопленные слезами глаза и потянулась ближе, мягко прильнув односторонним поцелуем к его недрогнувшим губам. Щеку Хосока окрасила прозрачная, кроткая женская слезинка.

- Прощайте, - отстранившись, Мисук высвободила руку из крепких мужских пальцев и выпорхнула на улицу, скрывшись в том самом темном, нищем переулке.

С тех пор так явно отделяющуюся от шумной массы кроху тишины Хосок на своих представлениях больше не видел.

…Под конец рассказа у Чонгука в глазах стояли слезы, он смотрел перед собой, слушая исковерканный перевод из тэхеновых уст, и ощущал, как дрожит на краю века соленая капля. Не удержавшись, она скатилась по щеке и упала с подбородка на высохший асфальт. А затем еще и еще, дождевые капли окрашивали землю вокруг троицы, смывали с лиц пот и запылившийся грим. 

Дожди этим летом вошли в привычку.