The god that failed

Из грязи в еще большую грязь. Новая жизнь началась напичканными, словно гробами, бетонными блоками, серым небом без солнца и кисло воняющими отходами переулками. Чахлые, но дружелюбные дворы давно исчезли за широкими спинами, заменившись пейзажем из набитых преющими овощами и фруктами тележек, узких проходов меж плесневелыми стенами домов и плохо одетыми беззубыми стариками, моющими на крыльце что-то в тазе с мутной водой. Отовсюду несло поверженной жарой провизией, из-за чего приходилось судорожно выдыхать гнилостные пары чаще, чем вдыхать.

Чонгуку подобные картины безжалостной, зловонной нищеты были хорошо знакомы, но не менее отвратны. Пожалеть бедных, настрадавшихся, сгибающихся из последних сил над своими трухлявыми прилавками? Нет уж. Чонгук отчего-то был твердо уверен, что они сами запустили свою жизнь до подобного безобразия, а если и родились в трущобах, то жалость - самое страшное для них оскорбление. Он знал. Оттого и с ненавистью вырывался из горячих рук сердечных преподавателей, избегал их и немел рыбой, когда те пытались хоть как-то утешить его.

Шли они долго и извилисто, в гнетущем молчании, предвкушая что-то страшное и грандиозное одновременно. У Тэхена на лице застыла сосредоточенность, но проскальзывало ликование, а Чонгук тушевался и плелся сзади, стараясь дышать как можно меньше то ли от запаха, то ли от плохого предчувствия. На его робкий вопрос: «Долго еще?» Тэхен лишь отмахивался, бегло оборачиваясь на спутника, будто бы сам не имел представления, сколько им еще идти.

Пару раз Чонгук подумывал сбежать, броситься в кусты или развилку очередного тесного переулка, но одна мысль о том, на что способен Тэхен в гневе, ужасала его и повиновала любым прихотям вора.

Тэхен был похож на дикую рысь, величественную и независимую кошку с цапким характером; он яростно шипел на своих врагов, выпуская когти просто так, позабавиться, и делал то, что желала его необузданная душа. Он мог прогуливаться вразвалку по многолюдной улице, а потом завернуть в приглянувшийся магазинчик с вычурной вывеской и подчинить себе весь персонал, обворожить, заставить отдать все до единой очаровавшей его сознание вещицы. На сами деньги Тэхен падок не был, не считал изяществом с потной маской на пол-лица и приставленным к виску дулом выпрашивать открыть гремящую монетами кассу. Он любил, когда красиво сверкает у дергающихся гортаней лезвие, отражаясь в дрожащих страхом зрачках его жертв. Однако Тэхен никогда не заходил слишком далеко, он умел вовремя выжать стоп-кран и улыбнуться заискивающе, довести до оцепенения, но не посмертного.

О нем часто слагали почти что легенды, слабо походящие на правду, регулярно заявляли в полицию и пытались схватить за вечно поднятый трубой хвост, а Тэхену нравилось до закипающего в крови азартного возбуждения. Он был самолюбив, амбициозен и колок, излучал ледяное величие и хладнокровную тягучую грацию, тянущуюся за ним шлейфом клеветы и слухов. Тэхен любил тайно считать себя чуть ли не властителем зла и сравнивал свою нелестную работу беззакония с искусством. А в глазах строгой и рациональной полиции был всего лишь невыносимо надоедливым уличным вором, увязшем в собственном высокомерии, что не могло не гневать и раззадоривать на еще более безрассудные выходки.

И все же ума у Тэхена хватало, можно сказать, даже мудрости. Трагичная судьба и ошибки взрослых, круживших над ним со своими плаксивыми проблемами, думая, что на ребенка можно вывалить все без зазрения, тот все равно не поймет, многому научили Тэхена еще с самого детства. Он выучился слушать и запоминать, а после, оставаясь один, обдумывать и находить смысл. Тогда он и выработал еще в детском непорочном организме чуйку на все лживое, льстивое и пылью сыпучее в глаза; Тэхен научился распознавать каждый оттенок проскользнувшей эмоции, малейшую деталь, женский волос на мужской рубашке и еле уловимое различие в парфюмерии. Уличив обман, Тэхен принялся обводить вокруг пальца его же, не упуская ни одной мелочи.

Контроль, хладнокровие, серьезность - именно с этими неотъемлемыми качествами он принимался за дело, пусть и пускал дым в глаза своей неукротимой легкомысленностью, на деле был расчетлив и строг до соринки меж пальцев. Либо все с иголочки, либо никак - перфекционизм.

Здание, к которому они подошли спустя, кажется, вечность, излучало его же: высокое, ровно застекленное снизу доверху, блестящее на бледном не щадящем солнце, которое раскаляло каждое окно до жгуче желтоватого оттенка. Неприметным его назвать было трудно, но выделяющимся - тоже, здание было больше похоже на офисное, чем на жилое - чинное и простое, однако цепляющее.

- Пришли! - торжественно объявил Тэхен, остановившись прямо у входа - вертящихся катушкой стеклянных дверей. Кажется, вся постройка состояла из одного только стекла, напоминая зеркальный светящийся замок.

- Куда? К тебе на работу, что ли? - недоверчиво сморщился Чонгук, не разделяя тэхенова восторга. Он до предела задрал голову, так, что заболела шея, и, нахмурившись, пытался разглядеть верх.

- Моя работа - это улицы, чтоб ты знал, или думал я сижу в душном офисе с вентилятором под боком и обмахиваюсь отчетами? - хохотнул Тэхен, заходя в прохладу просторного холла. - Здесь я живу, на самой крыше.

- Но разве здесь не должны располагаться офисы? - игнорируя высокомерие в голосе Тэхена, уточнил Чонгук.

- Ну, ты прав, - скинув лишнюю спесь, согласился Тэхен, пожав плечами. - Раньше его полностью занимала какая-то компания, но она разорилась со свистом, так что теперь практически все этажи пустуют. На седьмом находится массажный салон - это все, что я знаю, порой туда заглядываю, - подмигнув, он направился к роскошным полированным дверям лифта. Они плавно сомкнулись, зажглась зеленым кнопка с цифрой двадцать два.

- Но ты же не хочешь сказать, что и впрямь живешь на крыше?

- Нет, конечно, но выход на нее там есть. На самом деле я живу не на двадцать втором, а фактически на двадцать третьем.

- Чердак? - не упустил возможности вставить колкость Чонгук.

- Если стильную и классическую студию с панорамой на город можно назвать чердаком, то да, - скривился в ответ Тэхен.

На деле же стильная и классическая студия с панорамой на город оказалась не совсем таковой, однако удивленное оханье застекленные стены все же вызывали. До того, как пустующее помещение оккупировал наглый Ким Тэхен, здесь располагался склад прогоревшей компании. Практически на коробках из-под устаревших косметических товаров и было выстроено комфортабельное жилище: потасканная с нижних этажей мебель, заброшенная барная стойка, видимо, использовавшаяся для корпоративов и бетонные необделанные стены. Хлипкие перегородки разделяли длинный зал на три комнаты, которые можно было классифицировать как: бар, зал и спальня. Бар оказался самой захламленной, однако же, самой притягательной частью самодельной квартиры, было видно, что хозяин проводил там большую часть своего времени, судя по прозрачной доске с какими-то чертежами и письменному столу с компьютером, что-то разрабатывая. Зал же был маленьким и узким, где к стене лениво привалилась плазма с надтреснутым экраном, и развалился прямо около панорамного вида широкий кожаный диван. В спальню Тэхен пустил Чонгука неохотно, лишь слегка приоткрыв завесу перегородки: огромный пуховой матрас, обделанный по периметру досками под стать кровати, так и манил вымотавшегося и напряженного Чонгука плюхнуться на него с разбегу. Он находился в самом центре комнаты и, если не считать многочисленных коробок, разбросанных по всей квартире, по большей части заменявших тумбочки, был там единственной мебелью. В этот момент Чонгук со всей силой осознал, насколько устал, как болезненно ноют мышцы, и пульсирует от переизбытка событий голова, но Тэхен не позволил ему даже помечтать о долгожданном отдыхе, поведя прямиком в бар.

Это была самая темная часть квартиры, несмотря на расположенные всюду окна, сюда свет добирался с трудом, и лишь мигала одинокая голая лампочка, подвешенная к потолку на проволоке, да стойка тускло светилась синими флуоресцентными огнями. Чонгук опасливо ступил внутрь, внимательно озираясь, и чуть не подорвался с места, заметив в дальнем углу на губчатой старой софе бледное сияние, исходившее от ноутбука, покоившегося на коленях что-то сосредоточенно печатающего парня в очках, давно упавших с носа в ложбинку над губой. Он негодующе хмурился, сводя темные брови, а в толстых стеклах очков мелькали темно-зеленые строки кодов-змеек.

Парень даже не заметил, как нагрянул хозяин квартиры, но тому было откровенно по фигу; Тэхен лишь закатил глаза, демонстрируя свою беспомощность в проблеме навязчивых незваных гостей, и направился к бару плеснуть в мутный стакан с сухими ликерными разводами джину, но едва пригубил его, после принявшись задумчиво помешивать прозрачный спирт, собирая грязь с краев стакана. Чонгук, застрявший посреди комнаты, неловко подался вперед.

- Кто это? - одними губами спросил он, надеясь привлечь внимание Тэхена, но тот только усмехался и не реагировал.

- Я? - до этого не отрывавший взгляда от компьютера парень вскинул голову, с вызовом уставившись на Чонгука. - Скорее, это я должен задать тебе этот вопрос: кто ты?

- Я, между прочим... - нахально начал Чонгук и замер, не договорив, потеряв мысль среди быстротечных кодов под воспаленными, темными глазами парня и его в ожидании выгнутой брови. Тот явно чувствовал превосходство перед пожаловавшим, пусть и с Тэхеном, новеньким - угрожающе он не выглядел, авторитетно тоже, да и, судя по действиям, у самого хозяина квартиры вызывал одно пренебрежение.

- Он со мной, Чимин, не парься, - скучно выдохнул Тэхен, оторвав наконец взгляд от полупустого стакана и оставив его в сторону.

- Что за говно ты вечно к нам тащишь? - скривился Чимин, натянув очки обратно на нос.

- К нам? - насмешливо удивился Тэхен. - Ты живешь в подвале, если не забыл, а к себе я имею право тащить кого угодно. Не сказал бы, что он говно, ведет себя многообещающе, в любом случае. Без обид, - он устремил сладковато прищуренный взгляд на растерянного Чонгука. - Прости, я вас не представил. Чонгук, это мой лучший друг и задрот - Чимин, - игнорируя возмущенное «эй!» из темного угла. - Чимин, это несчастный парнишка, который помог мне сегодня улизнуть от копов - Чонгук. Спасибо, кстати.

- Серьезно? - откинув все обиды, откровенно удивился Чимин, даже немного вытянулся, чтобы разглядеть расхваленного Чонгука получше.

- Типа того, - подтвердил Тэхен, жадно глотнув из стакана. - Мы устроили небольшое шоу, без фарса никак, ты же знаешь.

Чимин лишь многозначительно хмыкнул, захлопнув крышку ноутбука.

- И что теперь планируешь?

- А хрен его знает, - значительно разморившись, Тэхен осушил весь джин и налил новую порцию, чуть не перелив за края. - По дурости пообещал ему разобраться в какой-то там несправедливости. Что у тебя там... мать издохла, кажется, да?

От такого свинства у Чонгука стиснулись кулаки, но он проглотил, сделав скидку на вжившееся в Тэхена неуважение ко всему живому. Плевать, ведь они никто друг другу, если поможет - хорошо, а откажется - Чонгук просто уйдет и забудет как страшный сон. Всегда можно разобраться самому без прибегания к помощи отбросов общества. Он резко, решительно выдохнул.

- Так ты поможешь или нет?

Вопрос тяжелой глыбой завис в разленившемся знойном воздухе, ударив прихмелевшего Тэхена по голове с размаху. Он сразу посерьезнел, оттолкнув от себя стакан вперед по стойке, тот соскочил и упал; зазвонили вдребезги разбившиеся принципы. Даже Чимин заинтересовался, приспустил очки.
Тэхен откашлялся.

- Допустим. Да, я помогу тебе. Но только потому, что меня тоже до ужаса бесит бесчестность легавых. Довольно-таки странный парадокс, учитывая, что я сам ворую и не собираюсь останавливаться. Да у меня вообще, блин, нет совести! Но у них... у этой сраной полиции отсутствует даже душа. Несчастный случай, да? Ты и сам прекрасно понимаешь, сколько в этом деле несчастных обстоятельств и сколько грязных подробностей, которые с илом нужно поднимать со дна. Но им похуй. А почему? Потому что твоя мать, Чонгуки, шлюха и алкоголичка. Она - позор для нашего белого и пушистого государства. Хах, как там говорят? Корея - безопасная и светлая? - он с омерзением сплюнул на пол. - Черта с два, блять.

У Чонгука невольно приоткрылся рот. Сначала он хотел возмутиться, разораться и забрызгать слюной все тэхеново самодовольное личико за оскорбления в сторону матери, но потом заткнулся. Ведь все, что сказал Тэхен - правда. Грязная, вонючая, поднятая слизью с канализационного дна, но правда. И он был благодарен за нее, потому что впервые без утешений, бесполезно выдавленной насильно жалости и скупых тошнотворных слез.

Тэхен в действительности такой же, как и Чонгук - настрадавшийся, избитый и изгнанный, он знает, прекрасно понимает и поэтому видит в Чонгуке задатки чего-то грандиозного, пусть и извращенного своим порочным рассудком. Подсознательно Тэхен не хочет отпускать его в распутный мир одного, боясь, что малой впадет в забытье и поддастся искушению саморазрушения.

Чонгук проглотил ком, застрявший в горле.

- Так ты что же, современный Робин Гуд? - из переполненного нутра, где варилось в котловане месиво чувств, удалось выплюнуть только насмешку.

- Нихуя, - вернувшись в свое обычное состояние, Тэхен вновь присосался к джину. - Я Робин Бэд, детка.

В наступившей тишине был слышен даже треск изживающей лампочки.

- Это все, конечно, прелестно, - растопил повисшую неловкую паузу Чимин, нервно трясущимся пальцем указывая куда-то в сторону Чонгука. - Но мне кажется, твоей детке не помешает для начала медицинская помощь, а после уже все остальное. Шоу, говоришь, вы устроили?

К треску добавились глухие удары чего-то жидкого о бетонный пол, будто протекали трубы, однако для воды субстанция была слишком густой и черной в мрачном свете бара. Капли крови скатывались по шее и рисовали узоры на белой замызганной футболке, некоторые попадали Чонгуку на ладонь, он удивленно поднял ее к лицу, разглядывая покрасневшие линии жизни, в которые впитывался соленый рубин. С напоминанием о свежей ране боль вернулась и заалела рассеченной глоткой с новой силой, пришлось сжать зубы.

- Сколько крови он уже потерял, черт возьми?! - завопил Чимин, откинув с колен ноутбук, и в панике побежал рыться в наваленных грудой коробках в поисках аптечки.

- Подумаешь, - Тэхен, вальяжно развалившись на высоком стуле у стойки, рассматривал свои аккуратные длинные ногти, вновь помешивая в стакане мутноватый джин с каким-то сухим осадком, - всего лишь царапина. Не будь таким слабонервным, Чимин.

- Да у него вся футболка в крови, твою мать!

На безразличность Тэхена Чонгук не обижался, понимая, что у того нет причин за него беспокоиться, а вот бурная взволнованность Чимина вызвала слегка охмелевшую улыбку. Внезапно закружилась голова, и все попытки сделать хоть шаг в сторону софы оказались непосильными.

Видимо, в этот день и правда утекло слишком много крови.

***

Чонгук очнулся в кромешной тьме, заглотил слишком много и почти испугался. Оказалось, что он лежал на все той же прохудившейся софе с разорванной кожей и губчатыми внутренностями, рвущимися наружу, - уснул из-за большой потери крови. От поворота головы шею неприятно стянуло, Чонгук пощупал кадык - пластырь. Что ж, спасибо за заботу. Он с остервенеем содрал мешающую липкую ленту, больше напоминавшую скотч. Кровь уже не текла, от царапины чуть уловимо веяло едким йодом. В комнате за перегородкой виднелась оконная стена, а на полу бледнели сумеречные разводы посеревшего неба - в Сеуле темнеет рано.

Зевнув, Чонгук скомкал прилипающую к пальцам ленту и заделал ею одну из диванных дыр. В баре никого не было. Как оказалось, Тэхен, уже прилично выпивший, валялся на кровати в спальне, в забытье елозя руками и ногами по простыни; на коробке рядом стояла полупустая бутылка джина. Чимина на горизонте не наблюдалось.

- О, проснулся, - завидев Чонгука, Тэхен сел на постели: весь взлохмаченный, елейный и поминутно облизывающийся, будто пытающийся сцедить капли алкоголя с влажных губ. - Скучноватый вечер какой-то, не находишь? Пропустишь со мной по стаканчику? В баре еще много бухла, а работу над твоим делом... че там у тебя было... А, неважно. В общем, работа - синоним к слову завтра - четвертое правило! - гордо провозгласил Тэхен, довольно скалясь своим же вроде как остроумным разглагольствованиям.

- Я не буду пить, Тэхен. Давай ты лучше пойдешь спать? - с расстановкой, осторожно начал Чонгук, тяжело вздохнув. Захлебнувшись в детстве реками алкоголя, пить не хотелось пожизненно.

- Че ты как целка, я не знаю, - забормотал Тэхен, поднимаясь на ноги и беря с коробки бутылку. - О! У тебя же сегодня был день рождения, да? Девятнадцать, точно! Теперь точно надо выпить - это же идеальный повод, - внезапно засуетился он, закружившись в суматохе, будто пытаясь что-то найти. - На совершеннолетие обычно дарят вино... А у нас есть дорогое изысканное вино? Чимин?!

- Он ушел, Тэхен, - пытаясь успокоить, Чонгук положил руки активизировавшемуся Тэхену на плечи и мягко надавил, чтобы тот сел. - Я не буду пить, сказал же. Алкоголь горький.

Подобное заявление вызвало у Тэхена не что иное, как заливистый громкий смех, он схватился за живот и захохотал пуще прежнего, повалившись на подушки.

- Алкоголь горький, Чонгуки? - между приступами, схожими с эпилепсией. - Не думал, что ты настолько ребенок.

- Тэхен. Прекрати, - нахмурился Чонгук, совсем посерьезнев. Ему было неприятно, что к его болезненному прошлому так наплевательски относятся. Ладно еще просто говорить, но зачем заставлять его делать то, что доставляет одно отвращение и неконтролируемую ненависть? - Я сейчас уйду, если ты не успокоишься.

Но Тэхен даже и не думал прекращать - ему было безумно весело наблюдать еще нераспустившийся девственный бутон чонгуковой якобы взрослости. Мальчик ведь совсем еще зеленый, будто вымоченный в парном молоке, пусть и повидал много страхов и боли, жить с ними в гармонии так и не научился. Люди становятся полноценно самостоятельными и независимыми, когда принимают мировое дерьмо таким, какое оно есть, что-то пробуют, от чего-то отказываются, но не уходят в себя, убегая от реальных вещей. А Чонгук только так и спасался, закрываясь на железный ключ в своем мире, делал вид, что взрослый, но ни черта не понимал во взрослой жизни.

- Ну и уходи, боже ты мой, кто тебя держит? - все еще посмеиваясь, ласково говорит Тэхен, с забавой смотря на задетого Чонгука, маленького такого еще, неспособного. Его предстоит еще многому научить.

- Так просто?

- Ну да. А ты думал, ты мне для какой-то особенной цели нужен? Да иди на все четыре стороны, если хочешь, можешь и нахуй заглянуть, говорят, у них там чаепитие с блядями по пятницам.

- Тэхен!..

- Что? Ну вот что ты ко мне привязался? Да проваливай уже, раз даже пить не собираешься! Не буду я тебе помогать, нафиг мне сдалась твоя дохлая мать с ее проституцией и алкоголизмом?!

Чонгук будто онемел. Он стоял перед шатающимся Тэхеном и смотрел сквозь, куда-то в прошлое, где яркие вспышки фотоаппаратов обжигают заледеневшее тело его матери, испачканное землей и мокрым песком. Внезапно он оказался в той канаве, только в сто раз глубже и темнее, здесь было мокро и холодно, а в ушах все стоял тэхенов издевательский смех.

Не выдержав, Чонгук сорвался с места и пошел вон, как его и просили секундами раннее. Тэхен останавливать не собирался, лишь подгонял еще большими красноречивыми ругательствами.

Выйдя на улицу, Чонгук не ощутил свежести, окунувшись в сауну. На небе сгустились и потяжелели облака, предвещая долгожданную непогоду, однако дышать от этого легче не становилось. Схватившись за раскалывающуюся от мучительных мыслей голову, Чонгук побежал прочь, как можно дальше от блестящего офисного здания, в котором неписаной картиной отражался небосвод.

Тэхен стоял в мыслях своей заносчивостью и неординарностью. Что от него ожидать в следующий момент? Смеха, гнева или безумия? Но при этом в каждом его действии невидимо сочилась боль, проникала в улыбку и злорадство, в пьяные дебоши. Чонгук не знал, почему Тэхен напился, а Тэхен не спешил раскрывать первому встречному душу. У него просто нестерпимо стянуло скорбящей тоской сердце. Отчего Чонгук так похож на него? Отчего он угадывает в нем свои детские неловкие повадки, которые хочется забыть как страшный сон? Отчего в его больших печальных глазах плещется алкоголь?

Ведь Тэхен перекроил себя, порезал на кусочки и склеил вновь, словно аппликацию. Полюбил не жить, а играться, принимая все за погорелый театр, где он в центре внимания, освещенный лучом софитов. А вот Чонгук... он пока оставался целым, его еще не надрезали.

...Незаметно для себя, Чонгук оказался перед собственным домом - ветхой лачугой, от которой веяло унынием. Те же зловонные переулки, гнилые фрукты и беззубые нищие, никаких стеклянных окон и прохлады кондиционеров, никаких высот и вычурности. Низы общества во всей ее уродливой красе, очерченные красной пластиковой лентой по периметру. Чонгуков дом обыскивали. На предмет его самого или случайных улик - неизвестно, однако кровь в жилах стынет неизбежно, превращаясь в мороженое с металлическим вкусом.

Чонгук сглатывает. Какого черта?!

Попытка возвратиться в родное крыло с треском провалена, а еще со спешным ломанием подвернувшихся веток под ногами и сверкающими вдалеке пятками. Чонгук бежит без оглядки, потому что все-таки страшно, в голове стоит тэхенова фраза: «Тебя повяжут как моего сообщника...» и хочется скрыться с лица земли как можно скорее.

Но выхода у Чонгука нет, уже стемнело, ночевать ему негде, разве что идти на вокзал и кочевать с местными бомжами. Светлое будущее, которое он пророчил себе после своего совершеннолетия, рушится карточным домиком, свобода пресекается властью полиции, которой на глаза первое время лучше не попадаться, надежды рассыпаются прахом умершей матери.

Ноги сами ведут его к постепенно остывающему от жаркого солнца офисному зданию, верхушку которого трудно разглядеть, даже задрав голову. С неба Чонгуку на лицо прямыми полосами капает дождь - первый за продолжительную засуху, холодящий и приятный, но не вызывающий радости. Он усиливается с каждой секундой, уже хлеща по щекам и шее, сдирая тонкую корочку со свежей царапины. Чонгук жмурится и шипит, лохматя намокшие волосы, словно продрогшая дворняга.

На земле ему делать нечего, решает он, надеясь забраться как можно выше.

***

На самой крыше, прямо над тэхеновой квартирой, мокрый бетон и свирепый ветер, а еще головокружение. Навязчивое желание спрыгнуть вниз, если подойти к краю слишком близко. Здесь нет перегородок, поэтому Чонгук свободно стоит на небольшом выступе, окольцовывающем крышу, и смотрит вдаль, выглядя как совершенно поехавший, отчаявшийся самоубийца. У него руки по швам и судорожно ловящие тяжелые дождевые капли ресницы, равномерное, но тяжелое дыхание, словно перед обмороком - еще чуть-чуть накрениться, забыв о равновесии, и можно отправиться в свободное падение.

Чонгук слабо усмехается, может быть, хоть так он обретет свободу.

А потом зачем-то думает, что было бы хорошо, если бы Тэхен увидел в свои бесчисленные окна его устремляющееся к смерти тело. Пожалел бы он? Да нет, глотнул бы еще джину.

Дергающийся край губ и свободно болтающаяся в невесомости левая нога. Еще чуть-чуть, всего один толчок, один шаг...

- Чонгук, блять, нет!!!

Вот и тот самый толчок.