Chapter Eighteen
Отец молчал ещё несколько секунд. Его взгляд стал холоднее — не от отсутствия чувств, а от решения.
— Если он проснётся, — медленно начал он, — это ничего не меняет.
Я нахмурилась.
— В смысле?
Он подошёл ближе к кровати. Его голос был ровным, слишком ровным.
— После того, что произошло, ты больше никогда его не увидишь.
Слова прозвучали чётко. Без сомнений.
Будто приговор.
— Что?.. — воздух застрял в груди.
— Мы запретим, — продолжил он. — Я уже поговорил с врачами. Тебя переведут в другое отделение, потом домой. И всё. Никаких встреч. Никаких звонков. Никаких ночных побегов.
— Папа... — голос предательски задрожал. — Ты не можешь.
— Могу, — жёстко ответил он. — Ты несовершеннолетняя. И я твой отец.
Мама опустила глаза, но не возразила.
— Он чуть не убил тебя, Скай! — голос отца сорвался впервые. — Ты лежала без сознания! Твоё сердце останавливалось на секунды! Ты понимаешь, что я чувствовал?!
Я смотрела на него и видела не тирана. Я видела человека, который едва не потерял дочь.
— Давай не сейчас... — тихо сказала она. — Она только пришла в себя.
Но он уже принял решение.
— Когда тебя выпишут, ты уедешь к тёте в Бостон. На время. Сменишь школу. Сменишь круг общения. И это не обсуждается.
Я почувствовала, как внутри всё обрывается.
Не просто запрет.
Разрыв.
— Ты увезёшь меня? — голос стал почти детским.
— Я спасу тебя, — твёрдо ответил он.
Спасёт.
От кого?
От него?
Или от самой себя?
Я отвернулась к окну, чтобы они не видели, как ломается моё лицо.
Где-то за стеной, в реанимации, он лежал без сознания. Не зная, что пока его сердце борется, мою жизнь уже переписывают без меня.
В полночь вселенная пахнет звёздами.
А сейчас она пахла антисептиком... И разбитым сердцем.
— 2 недели спустя
Дом пах лекарствами и тишиной.
Мою руку всё ещё сковывал гипс, голова иногда ныла к вечеру, но врачи говорили — повезло. Слишком спокойное слово для того, что произошло.
Телефон лежал на тумбочке. Беззвучный. Папа забрал старую сим-карту в тот же день, как меня выписали. «Чтобы никто лишний не тревожил». Я знала, что это значит.
Гарри.
О нём дома не говорили. Вообще. Будто его не существовало.
Но я слышала обрывки разговоров. Закрытая дверь кабинета. Мамин шёпот. Отцовское: «Он всё ещё не пришёл в сознание».
Каждый раз сердце замирало.
Я сидела у окна, укутавшись в плед, и смотрела, как мартовский ветер гоняет сухие листья по асфальту. Всё вокруг продолжало жить. Машины ехали. Люди смеялись. Мир не остановился.
Только мой — да.
В комнату вошла мама.
— Ты не поела, — тихо сказала она.
Я пожала плечами.
— Есть новости?
Она замерла.
— Скай...
— Мам, пожалуйста.
Она подошла ближе и села рядом.
— Его состояние стабильно тяжёлое. Врачи говорят, что есть положительная динамика. Но он всё ещё в коме.
Я закрыла глаза.
Жив.
Этого должно быть достаточно.
— Папа уже договорился с тётей, — осторожно добавила она. — В конце месяца ты поедешь в Бостон.
Сердце болезненно сжалось.
— Он проснётся, — тихо сказала я. — И меня не будет.
Мама отпустила лицо вниз и закрыла мою дверь.
Вечером, когда дом погрузился в сон, я тихо встала с кровати. Гипс мешал, голова кружилась, но я привыкла к этой слабости.
Я достала из ящика старый кнопочный телефон — тот, о котором папа не знал. В нём был один сохранённый номер. Его друг. Зейн.
Пальцы дрожали, когда я набирала сообщение:
«Он всё ещё там?»
Ответ пришёл не сразу.
«Нет.»
Сердце замерло.
«Что значит нет?»
Пауза. Долгая. Мучительная.
«Он пришёл в сознание.»
Воздух резко вернулся в лёгкие. Я даже не заметила, что всё это время не дышала.
Он проснулся.
Живой.
Я улыбнулась — впервые за две недели по-настоящему.
«Я приеду к нему сегодня.»
Экран снова замолчал. Прошла минута. Потом ещё.
Когда ответ наконец появился, пальцы похолодели
«Он сказал, что не хочет тебя знать.»
Я перечитала. Буквы расплывались.
«Что?»
«Он сказал, что всё это было ошибкой. Что ему не стоило связываться с тобой.»
В груди стало пусто. Не больно — сначала просто пусто. Будто из меня вынули воздух.
«Это из-за родителей?» — напечатала я, почти не чувствуя рук.
Ответ пришёл быстро.
«Нет. Он сказал, что сам виноват. Что увлёкся. Что это было глупо и он тебя толком не знает.»
Толком не знает.... глупо.
Глупо?
Телефон дрожал в пальцах.
«Он просил передать, чтобы ты больше не писала.»
Слова ударили сильнее аварии.
Не злость.
Не защита.
Просто... отказ.
Я медленно опустилась обратно на кровать. Комната казалась чужой. Всё стало слишком тихим.
Две недели я жила мыслью, что он борется. Что, проснувшись, первым делом спросит обо мне.
А он проснулся — и стёр меня.
Слёзы текли беззвучно, не истерично. Просто текли. Папа был прав.
Это и правда была иллюзия. Адреналин. Побег.
Может, он очнулся — и увидел всё трезво.
Я закрыла глаза и позволила себе прошептать:
— Если это была ошибка... то почему она так болит?
Телефон погас в руке.
И впервые за всё время я почувствовала не страх. А пустоту.