Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Глава 17
Рывок назад, от которого горловина свитера врезалась в глотку. Чон даже не сразу понял, что не летит вниз. Что чьи-то руки затаскивают его обратно, в полную ветра каменную комнату. Что он едва удерживается на ногах, задыхаясь, не веря, что всё ещё жив. Против воли поднося дрожащие пальцы к душащей материи и пытаясь оттянуть её от кадыка. Не зная, благодарить Мерлина или проклинать. Но что за?.. Он хотел прыгнуть. Он разжал пальцы. Тогда почему он здесь? До слуха доносилось хрипящее дыхание из-за спины, а чьи-то руки до сих пор мёртвой хваткой сжимали ткань свитера. Прошло несколько секунд, и эти ладони практически оттолкнули Чона от себя. Стоило Чонгуку развернуться, как удар в челюсть тут же заставил его припечататься спиной к ближайшей каменной стене. Ох ты ж... Перед глазами вспыхнули звёзды, и что-то отдалённо схожее с болью брызнуло в скуле, сопровождаемое хрустом. Уголок рта пылал. Чёрт. Это было почти прекрасно. — Cовсем ёбнулся, блять?! — рёв Чанёля, прямо в лицо. — Совсем ёбнулся, я спрашиваю?! Он тяжело дышал, будто только что очень долго бежал. Кулаки сжимались и разжимались. Словно раздумывая, не врезать ли ещё разок. Чон молча смотрел на друга, чувствуя, как рот наполняется кровью. Металл. Гнилой металл на языке. Кто сказал, что у Чонов чистая кровь? Вкус у неё был измученный и разбитый. Несвежий. Будто прошёл срок годности. Не отводя глаз от друга, он медленно повернул голову и сплюнул. Тягучая нитка тут же легла на подбородок, расчерчивая бледную кожу почти чёрной в темноте полосой. — Какого хуя это было, Чон?! — трясущаяся рука метнулась в сторону окна. Пак был в бешенстве. Впервые Чонгук видел его таким. Отвёл глаза. Пошевелил челюстью, с сожалением отмечая, что боль прошла. Оттолкнулся от стены, но тут же опёрся о неё рукой, прислушиваясь к тяжёлому дыханию товарища и восстанавливая шаткое равновесие. Чувствуя, как отчаянно начинают трястись ноги. Колени почти подгибались. Вот блять. Это смехотворно. И голова словно ватная. — Что ты здесь делаешь? — прохрипел Чон, едва размыкая зубы. Это было похоже на сдавленное мычание. Едва не вздрогнул, когда крепкие кулаки сжались на ткани свитера под горлом и снова впечатали продрогшее тело в стену. — Это ты что делаешь? Чонгук упрямо сжал губы, находя взглядом тёмные глаза перед собой, сосредотачиваясь, шумно дыша через нос и игнорируя стекающую по подбородку кровь из разбитой губы. — Пак... — предостережение. — Хера с два "Пак", понял меня? Отвечай, какого я только что видел? Тон его становился тише, несмотря на то, что глаза по-прежнему метали молнии. Это было чудовищно непривычно. Чанёль. Спокойный Чанёль. Рациональный Чанёль. Рассудительный Чанёль. Плавный и невозмутимый. Вытряхивающий из Чонгука остатки души, колотя того о стену. Несколько секунд они молча созерцали друг друга в тяжёлой и злой темноте. От внезапной мысли, возникшей в голове, стало не по себе: если бы Пак не появился в эту секунду в совятне... Просто если бы. Видимо, к тому же пришёл и мулат, потому что кулаки вдруг отпустили колючую материю. В глазах — откровенный страх. Недоверие. Странное сомнение. — Чон, — он качает головой, всматриваясь в лицо друга так, что в радужках можно различить собственное отражение. Быстрый смешок срывается с губ и тут же умирает. — Блин, просто скажи, что это не то, что я думаю. Чонгук сглатывает. Снова эта гниль. Вязко стекает по горлу. Он чувствует себя уродом. Не от мира сего. Желание подойти и выглянуть в это дурацкое окно без стекла почти больше его самого. Выглянуть и увидеть раскромсанный труп где-то внизу, на отвесных скалах, покрытых изморозью. Он хочет попросить Чанёля бить его снова и снова, пока лицо не превратится в кашу. Вдруг это снова будет больно? О, да. И он потеряется в этой боли. Как безумец. Изрежет себя ею. Чтобы чувствовать. Что-то, кроме пустоты и такой охуенной бездны разочарования, которая ну никак не могла умещаться в нём. Но каким-то образом уместилась. Раскрылась внутри как цветок. Что невольно наталкивало на мысль: а ведь если в нём так глубоко, и это в нём такое огромное... значит ли, что границы его душонки... души... куда шире, чем думалось? Да, эта мысль однозначно стоит того, чтобы её обдумать. Но не сейчас. Сейчас он... ...слышит слова. Охерительно много слов. Вот почему стало трудно дышать. Он говорил. Задыхался и говорил, то тихо, то срываясь на рёв, давясь, то ли новым приступом нервной тошноты, то ли накатывающими слезами и острой жалостью к себе. — ...она снова позволила, блять! Зачем, Чанёль? Зачем она сделала это? Я не понимаю, у меня голова пухнет от мыслей. Вот у меня уже где весь этот пиздец! Я так устал, я... просто, чёрт... чёрт! Она же знала... она собой, блять, пожертвовала тогда, а теперь... Ёб твою... Обнажение. Клубок раскалённых нервов — не касайся, убьет, разорвёт нахрен. А он так и тянет, так и соблазняет своей открытостью — впиться ногтями и разодрать. Снова. А потом лелеять на груди, исходя этим судорожным ознобом, что сотрясал тело сейчас. — ...а знаешь, что самое охуенное? Ха, да это ж я виноват! Я, понимаешь, Чанёль? Ты понимаешь?.. Напряжённый взгляд тёмных глаз. В них понимание. Не слов — ситуации. И ни капли беспомощности, которой был полон Чон. Нет. Пак не позволяет себе беспомощность. Не отвечает. Сейчас нужно молчать. — А знаешь, почему? Потому что нехуй расслабляться. Я мудак... такой грёбаный мудак, Мерлин... Обрадовался, что все закончилось. Я же знал. Знал, что этот урод жив! Он приходил к нам в гостиную... с этими вонючими министерскими прихвостнями. Чонгук тычет пальцем в своё солнечное сплетение. Кривит губы. — Посмотри. Во что я превращаюсь. И как им не надоело ломать меня, да? — и вдруг снова со всей силы ударяется лопатками о камень. На этот раз сам, да так, что из лёгких мгновенно вылетает весь воздух. Сползает вниз по стене, чувствуя каждую неровность. Судорожный кашель. Поднимает ладони и зарывается в них лицом. Молчит. Сейчас нужно молчать. Прекрати. Просто прекрати, нахрен, себя жалеть. А Чанёль подходит. Садится рядом. И остаётся только поражаться, как этот человек одним своим жестом делает так, что становится легче. Просто от того, что Чонгук чувствует горячее плечо рядом со своим, продрогшим. Пак тоже не надел тёплую мантию. Наверное, спешил. А судя по тому, что дыхание его начинало успокаиваться только теперь - бежал сломя голову. Горло саднит от всех этих хрипов и выкриков. Но Чон всё равно спрашивает: — Как нашёл меня? — и тон такой, словно не он только что раздирал свои голосовые. Просто уставший. — Увидел тебя в окно. С третьего этажа. Заканчивал обход как раз. — Ну и почему ты здесь? — Чонгук поднял лицо, глядя в темноту перед собой. В совятню начинали постепенно возвращаться совы, и хлопки крыльев приводили в себя. Будто бы возвращая на место. — Да просто... решил компанию составить. Ну, да, Пак. Заливай. — Быстро добрался. — Да я трусцой. — Оттуда бежать долго. — К другу бежать недолго. Повернул голову. Чанёль смотрел прямо на него, сжимая губы и вглядываясь в глаза. Услышь меня, мол. Да я слышу... И — вот оно! — это ощущение. Что тебя медленно, но уверенно вытаскивают из непомерно громадной кучи дерьма. А ты как муравей. Только лапками дёргаешь. От контакта глаз становится как-то проще. Пак не умел поддерживать словами, а Чон давно разучился принимать слова поддержки. Того, что есть, вполне достаточно. Становится немного легче. Самую малость. Просто перестаёт душить. Забивается куда-то на задворки. До новой встречи. — Пошли отсюда, — Чонгук легко пихнул Чанёля в бок. — Ты как, нормально? — осторожно спросил молодой человек, поднимаясь вслед за ним. Тот лишь махнул рукой, наклоняясь за своей палочкой и следуя к выходу из совятни. Походка была почти тверда. Туфли лишь слегка загребали носками солому. И уже спускаясь по ступенькам вниз с башни, Пак понял, что до костей продрог. Начинал накрапывать дождь.
***
Тэхён отшвырнул от себя учебник и резко встал с постели. Нет, больше он ждать не станет. Где Чонгук? Почему его ещё нет? Часы показывали без девяти минут час ночи. Он следил за секундной стрелкой. Опускал взгляд, которого хватало ровно на три, максимум - четыре слова, и он снова приковывался к тонкой вздрагивающей полоске, нарезающей медленные, раздражающе медленные круги по циферблату. Терпение заканчивалось. Громкое тиканье словно отмеряло его скудный остаток. И, в конце концов, книга полетела на расстеленную постель, а ноги уже несли к двери. Он понятия не имел, что сегодня произошло с Чоном. Он выглядел как никогда взволнованно. Да куда хуже, чем просто взволнованно. Так, словно внутри него раз за разом кто-то умирал. Тэхён честно постарался обдумать всё, что сказал ему днём. Всё об этом загадочном Минхо, о том, какое отношение этот мужчина мог иметь к состоянию Чонгук. Засовывая босые ноги в кроссовки и накидывая мантию сверху на домашнюю футболку и штаны, Тэхён ругал себя за то, что не пошёл за ним, не проверил, куда он направляется. Не поддержал. Хоть внутренний голос и подсказывал: поддержка принята не будет. Да всё равно, нужно было попытаться. Ты должен был, Ким, нашёптывало сознание. Ноги едва успевали касаться ступенек, перепрыгивая сразу через несколько. Должен был. Хотя бы потому, что... Да, интересный вопрос. Почему? Потому что он стал тебе настолько небезразличен, что стоит его надменному лицу неодобрительно скривиться, как ты тут же ищешь причину? И чаще всего — в себе. Вот, в чём дерьмо, понимаешь, Тэхён? Вот, в чём вся соль. Ты влюбился. И эта мысль ударила в голову как раз в тот момент, когда гриффиндорец сходу едва не налетел на диван в полумраке гостиной. Очередная дерьмовая ситуация, и ты по уши в ней, Тэхён. Молодец, Тэхён. — Потрясающе... — он, придерживаясь за мягкую спинку, обошёл кресло и стол. Влюбился в Чона? Дикость какая-то. Прошло-то всего... а... сколько времени прошло? Почти два месяца. Что, ради Мерлина, могло измениться за это время? Какие полюса соизволили поменяться местами, что вместо того, чтобы чувствовать отталкивающую прохладу, Кима тянуло к этому... слизеринцу с утроенной силой. Практически тащило за шкирку. И теперь... Чертовщина. Теперь. Эта. Чертовщина. Гудит в затылке, не давая покоя. Он пробрался в темноте к двери и дёрнул за ручку. Господи, ты вообще соображаешь, куда идёшь? Ставлю галлеон, что понятия не имею, — мрачно подумала, щурясь от ударившего в глаза света факелов, когда портрет с Жёлтой Дамой отъехал в сторону, покорно выпуская старосту из гостиной. Гриффиндорец вышел в коридор и несколько секунд простоял на месте, переминаясь с ноги на ногу. — Вы ходите во сне? — раздался тихий голос из-за спины, сдавленный зевком. Тэхён вздрогнул, обернувшись через плечо. Дама с портрета протирала кулачками нарисованные глаза и тоже щурилась, будто кто-то вдруг включил свет, разбудив её. — Я... нет-нет, я просто... извините, — и Ким быстро зашагал вперёд, запахивая на груди плотную ткань мантии, лихорадочно соображая, куда же направиться для начала. Может быть, он пошёл в слизеринскую гостиную? Хотя было не похоже, чтобы Чону нужно было общение, когда его отрешённое лицо смотрело сквозь. С тех пор, как ему стал известен другой его взгляд, это "сквозь" вызывало дискомфорт. Так. Ладно. Просто идти прямо. Это вроде бы не сложно. Кроссовки почти не создавали шума, мягко касаясь пола, и Тэхён как раз подумал о том, что хорошо бы надевать эту обувь на патрулирование, когда из-за угла впереди внезапно вышел Чанёль. Прямо за ним — Чонгук. Внезапный облегчённый выдох прервался — оба слизеринца мокрые насквозь. И... чёрт, подбородок Чона вымазан в крови. Появление этой парочки едва не заставило подскочить на месте. От неожиданности, удивления и испуга. Под прицелом сразу двух слегка потерянных, холодных и удивлённых взглядов гриффиндорец остановился, комкая в пальцах отвороты мантии. — Это Ким, — донесся до слуха низковатый недоверчивый голос Пака. Открыл рот, словно хотел что-то сказать, однако застыл, наблюдая, как они подходили. А что ему нужно было делать? Сорваться и бежать назад? Или пройти мимо? Решительно вздохнув, Тэхён выпустил ткань и потёр ладони друг о друга, приковываясь взглядом к приближающемуся светлому лицу. Влажные и слегка потемневшие волосы липли на лоб. Чон был бледен — и это пугало. Не просто бледен. Не сильно бледен. И даже не так, как был бледен часом ранее, покидая Башню. Он выглядел, будто кровь его действительно имела аристократично-синеватый оттенок. Можно поклясться — если бы губы не были сжаты в тонкую полосу, они бы были именно такого цвета — синие. Бордовые разводы на подбородке завершали картину. И кричали: да он в полной заднице. Кажется, Чонгука трясло. Только сейчас Тэхён заметил руку Чанёля, сжимающую плечо друга. — Увидимся на завтраке. Голос Чонгука будто резонировал в груди. Он продолжал смотреть перед собой. — Ладно, брат. Как скажешь. И мулат выпустил его плечо, останавливаясь. На лице Чанёля читался почти откровенный страх и странное сомнение, но всё это он тут же привычно скрыл, стоило Тэхёну оказаться в нескольких шагах. Остроты, которые уже почти автоматически сгенерировал мозг при виде слизеринцев, испарились. Вместо этого в сознании закипело откровенное волнение. Чанёль стоял в паре шагов от него, Чонгук же продолжал идти вперёд. — Чон, что прои... Отодвинул с дороги. Почти отпихнул плечом. Обошёл в два шага, окатив островатым запахом дождя, и двинулся к портрету, опуская голову и не сбавляя шаг. — Чон! — растерянно позвал гриффиндорец удаляющуюся спину. Ноль реакции. Подавив в себе порыв тут же кинуться за ним, перевёл растерянный взгляд на Пака. — Что с ним случилось? Тот смотрел на друга, игнорируя редкие всё ещё скатывающиеся по лицу капли, напряжённо размышляя о чём-то. — Чанёль! Что произошло? Тёмные глаза переместились на его лицо. Прошло несколько секунд. — Иди за ним, — негромко произнёс он. — И следи, чтобы всё было нормально, понял меня? — В каком смысле? — В прямом, блять, Ким. Глаз не спускай с Чона, понял? Он упрямо сжал губы, выставив подбородок. — Расскажи мне, что случилось, — тон был щедро разбавлен порцией нарастающей паники. Непробиваемость Пака бесила. — Неважно. — Расскажи мне, немедленно, — юноша нетерпеливо сжал ладони в кулаки, бросая на Чона, который уже дошёл до Желтой Дамы, быстрый взгляд. — Сбавь обороты, а? — слизеринец скривился, делая небольшой, почти невольный шаг назад. И так задержался здесь... с этим. Однако на лице его в помине не было того искреннего отвращения и насмешки, как обычно. Лишь глубокое, почти утробное беспокойство. — Чёрт возьми, Чанёль! Слишком громко. Чон повернул голову и бросил на них странный острый взгляд, прежде чем скрыться в полумраке гостиной, образовавшейся за открытым портретом. Пак сжал челюсти, заметив это. - Он был в совятне, - сдался. Голос был напряжён почти до предела. - Хотел прыгнуть. - Что?! - Я успел, - быстро добавил он, поднимая руку и проводя по мокрому лицу. - Когда прибежал, он... стоял на бортике. Тэхён уставился на мулата во все глаза. Даже не заметил, что тот запнулся, позволяя голосу дрогнуть. - Годрик милост... - нервно сглотнул, снова рывком оборачиваясь и глядя на скрывающуюся в полумраке гостиной фигуру. - Этого не... Стоял на бортике. Он стоял на бортике. Какого чёрта ты стоял на бортике?! - Господи, я пойду за ним. Он ведь может... он... - Он успокоился сейчас, - тон Пака снова звучал прохладно. Отряхнул руку, усеивая каменный пол мелкими каплями. Он определённо не мог прийти в себя, а Ким стоял и таращился на него в полном ужасе. В полнейшем ужасе. - Он что же... он хотел..? Это было сумасшествие. Он не мог. Чон не мог сделать... это. То, о чём говорит Чанёль. Просто не мог. Несколько раз оглушенно открыв и закрыв рот, прежде, чем успел себя остановить, он схватился руками за влажный рукав мантии, отделанный зелёной тканью. Взгляд носился по мрачному лицу Пака. - Из-за чего? - Даже не проси, - он, видимо, постепенно брал себя в руки, потому что вырвал локоть из сцепленных пальцев и теперь стоял, ревностно отряхивая его. Это было глупо, но странным образом успокаивало. - Ладно, - дыхание было поверхностным и рваным. Ладно. Успокойся. Он жив, он в гостиной. Там безопасно. Но, ради Бога, да что такого могло произойти?! Что может заставить человека встать на краю башни? Чтобы прыгнуть. Чтобы оборвать свою жизнь. Мерлин, если это из-за того, что Тэхён сказал ему, он не простит себе. Никогда не простит, никогда... Закончив оправлять одежду, мулат словил на себе по-прежнему испуганный взгляд. - Хватит таращить на меня свои блюдца, - огрызнулся он, вынуждая гриффиндорца вздрогнуть. - Иди, присмотри за ним. Сейчас, если не додумался, не лучшее время оставлять его самого, - крошечная пауза для рваного вдоха. - Головой отвечаешь, понял меня? Он был прав. Чертовски прав. Его правота заставила собраться и сделать шаг назад. Чуть запоздало, но приказной тон отрезвил. Губы сжались сами собой. - Твой друг чуть не свёл счёты с жизнью, а ты даже не останешься с ним, а? Это и есть проявление слизеринской дружбы? Тёмные прищуренные глаза вперились в его лицо. Почти недоверчиво. И, слава Годрику, вот она, неприязнь. Это заставило окончательно прийти в себя. - Пошёл ты, Ким, ты нихера не знаешь. Он не знал. Конечно, Чон ни слова не сказал ему. Проклятье, Пак, прекрати избивать меня своими голыми фактами. Будто без тебя не заметил, на каком уровне застряло доверие между ним и Чонгуком. Ноль целых, фиг десятых. - Не знаю, - утвердительно кивнул Ким и распрямил плечи. - Потому и прошу рассказать. - Я сказал - нет, - произнёс Чанёль уже в полоборота, обращаясь скорее к каменной стене. Собирался уходить? Отлично. - Не доверяешь мне его слова, но доверяешь его самого, - Тэхён постарался вложить в свой тон побольше насмешки и издёвки. Несмотря на то, что голос дрожал, у него получилось. Слизеринец снова скривился. - Не просто так же он ебёт тебя, а? Ай. Это было неожиданно и очень неприятно. Словно шилом под рёбра. - Он не... - Ну да. Конечно. - Закрой рот, Чанёль. И проваливай отсюда. Мулат дёрнул бровью, любезно игнорируя выпад. - Ты хоть и грязнокровка, но ты не дурак. Моргнул, сделал вдох, будто хотел сказать что-то ещё, но лишь кашлянул. А затем развернулся и пошёл по коридору. Чёртовы слизеринцы. Тэхён смотрел в удаляющуюся спину несколько секунд, а затем поспешил в сторону гостиной, лихорадочно перебирая варианты — что могло случиться с Чоном. Жёлтая Дама не сказала ни слова, пропуская гриффиндорца в Башню. Лишь бросила на него встревоженный взгляд.
***
Рука Соён дрожит. Свет от камина, отбрасываемый острым и широким лезвием, пляшет по стенам темницы. Сердце бьется как ненормальное. Чёрт возьми, чёрт. Не нужно. Он не хочет видеть. — Мама, нет! Не смей делать этого! Губы размыкаются. Женщина запрокидывает голову и хохочет, жмуря глаза. Чонгук смотрит, как извивается перед ней закованная в цепи девушка. Серая дорожная мантия изорвана в нескольких местах. Ужас на белоснежном лице. Искривлённый в гримасе страха рот. Нож ходит ходуном в тонких пальцах матери. Глаза её открываются, и вот она уже смотрит прямо на Чона, а губы продолжают улыбаться. Секунды давят. Каждая будто последняя. Капают на переполненные чаши весов. А затем... — Я убила их! Девушка вздрагивает. Соён снова заливается хохотом. — Мой милый Чонгук, это я убила и-и-их! — гомерический смех - визжащий, чужой - разносится по темницам. Вокруг начинают появляться люди в тёмных одеждах, наступая, оттесняя от алтаря. И первым идёт он. Худое лицо, чёрные глаза, острые скулы. Тёмные волосы собраны на затылке. И хочется кинуть в него Авадой, но изо рта не вырывается ни звука. Просто... никак. Полное бессилие. А Минхо подходит всё ближе, ведя за собой шлейф из этих безликих теней. Оставляя мать за спиной. И лишь её голос, снова криком: — Я убила их! И с этим воплем в ушах Чон резко поднимает голову, вздрагивая всем телом, судорожно втягивая в себя воздух. Темнота. Промаргивается несколько секунд. Спина отдаётся тянущей болью. Как и затылок, и шея. Тело слегка лихорадит. Какого черта здесь такая темнота? Взгляд против воли ищет людей, что только что окружали его повсюду. Ищет скрытые капюшонами глаза. Ищет Минхо и прислушивается к мёртвой тишине Башни. Сердце до сих пор колотится как сумасшедшее, и только теперь, быстро окинув взглядом комнату, Чон понимает, что уснул в кресле у кровати. Пальцы, стискивающие ручки, разжались. Конечно, это сон. Но как горько после него внутри. Он медленно выпрямился, ощущая миллион иголок, впившихся в затёкшие плечи. Глаза снова закрываются. Рот приоткрыт, ловит воздух сухими губами. Чонгук замирает и сидит, не двигаясь. Ждёт, пока кровь снова разогреет сжатые в ледяные комья мышцы. Как хорошо, когда темно. Можно представить, что тебя здесь вообще нет. Будто ночь проходит мимо, а не сквозь тебя. Будто ты просто... наблюдатель. Или даже вершитель. Как это просто, должно быть - вершить чужие судьбы. Взгляд медленно поднялся к потолку. Слышишь? Я завидую тебе. Если ты там, конечно. И если ты не особенно занят насыланием на меня очередного грёбаного проклятия. Чёртов ты урод. В груди спирает, и хочется кашлять, но Чонгук только подаётся вперёд, опираясь локтями о разведённые колени и свешивая голову. Вцепившись взглядом в свои лакированные туфли, блестящие в темноте. Вспоминая, как под этими острыми носками была пустота. (Как сейчас — внутри. Полная, замкнутая, циркулирующая пустота). Появление Чанёля. Дождь. Поднял руку и прикоснулся к уголку рта. Пальцы ощутили шероховатость и лёгкую влагу. Привкус крови на языке становился уже почти привычным делом. Ранка отдалась жжением. Ну вот, Чон. Видишь, как хорошо. Ты так упорно восхвалял её. А теперь пей. Пей, пока не захлебнёшься. Кристально-чистой. Приторно-правильной. По спине прокатил холодный липкий озноб, и Чонгук понял, что на нём до сих пор не высохший до конца свитер, неприятно колющий кожу. Даже не разделся. Просто рухнул без сил в кресло, затушил свечи и закрыл глаза, прислушиваясь к тому, как бродит в своей спальне Ким. Он пришёл почти сразу. Дверь в гостиную открылась синхронно с той, что закрылась за ним в его спальне. Гриффиндорец сразу юркнул в свою комнату. Чон мог поклясться, что он прислушивался к тишине за стеной. Он мог поклясться, что Чанёль попросил его проследить за ним. Будто просьба была уместна... чтобы Тэхён и не сунул свой любопытный нос за выяснениями после всего того, что увидел. И наверняка приоткрыла створку в ванную, чтобы слушать, чем же занимается его сосед. А через некоторое время не вытерпел, хотя прошло только минут десять — Чонгук отсчитывал секунды, — поскребся к нему в дверь. — Чон? Он сидел молча, откинув голову на мягкую спинку кресла, рассматривая танцующие на потолке тени. Снова тихое царапанье. — Чон, ты не хочешь... — Нет, — он ни черта не хотел. — Хорошо. Молодой человек почти рассмеялся этому кроткому и быстрому согласию. Всегда бы так, маленький зазнайка. Выдрессировать бы в тебе это послушание. А потом он ушёл к себе, и Чонгук понял, что всё же не отказался бы увидеть сейчас его глаза. Те самые, которые он вспомнил, стоя на краю совятни. Веки закрылись. Он вслушивался в шорох лёгких шагов из соседней комнаты, пока сознание не отключилось. Интересно, сколько он проспал? Судя по окружающему мраку — час, или того меньше. Судя по ломоте во всём теле — лет пятьдесят. И проснулся только для того, чтобы открыть глаза и умереть, но прежде всего осознать, какое ты херово ничтожество, Чон Чонгук. Просто сраный неудачник. Самый уставший во Вселенной сраный неудачник. Смаковать эту мысль он не стал. Принял как данность. Когда он поднялся на ноги, голова закружилась. Очередная волна дрожи пронеслась по телу. Твою мать. Холодно. Напряг руки, схватился пальцами за горловину свитера сзади и потянул, стаскивая с себя противно-влажную, тяжёлую ткань. В горле саднило, но он не обратил на это внимания. Ощущая рябь мурашек по всему телу, он выхватил из шкафа первую попавшуюся рубашку и торопливо застегнул на все пуговицы. В голове было так неестественно пусто, будто несколько часов назад он всё же прыгнул с башни. Сиганул вниз, и тело сейчас валялось где-то там. На земле. И было бы так хорошо. По крайней мере, не было бы ни одной догадки о том, что в данный момент происходит дома. Почему не было мыслей? Почему ни одной мысли о том, что с Соён? Почему только эти горящие, затягивающие в себя образы. Из прошлого, из снов, из памяти, из воображения. Пропитанные смертью видения. Надо же. Иногда он чувствовал, как сходит с ума. Кихён всегда говорил, что самые счастливые люди — сумасшедшие. Отлично. Я согласен. Одно смущало — счастья не было. Был страх. Был всегда, а сейчас - особенно. Стоял рядом с Чонгуком в полной темноте спальни. Смотрел в затылок и ждал. Ждал очередного промаха, чтобы впиться своими когтями, что привычно касались спины, в нутро. Верный спутник, прошедший с ним сквозь всю жизнь. Дерущий, прибивающий страх. Внезапно глаза обожгло, и Чон стиснул зубы. Ну, нет. Не смей, блять. Грёбаная баба. Возьми себя в руки, соберись. Что сказал бы отец, увидев тебя сейчас? С губ сорвалось рычание. Он знал, что сказал бы отец. И что бы он сделал. Херова немощь. Просто приведи себя в порядок. Стань прежним, и мысли тоже встанут на места. Прекратят хаотично летать в голове, срезая своими острыми крыльями остатки твоего разума. Рассудительности. Сдержанности. И можно будет собраться. И что-то решить. Он ведь может, не так ли? Он должен решить что-то, блин. Ты же грёбанный аналитик, Чонгук. А ведёшь себя как отсталый кретин. Думай! Думай, что можно сделать, а не жалей себя. — Акцио, палочка. Тёплое древко легло в ладонь, и в груди стало будто бы немного легче. Увереннее. Уже хорошо. Чонгук сжимал губы, пока шёл в ванную. Включал свет, подходил к зеркалу, чуть щурясь. Откладывал палочку на край раковины. Медленно открывал вентиль, наклонялся, набирал в ковш сложенных ладоней тёплую воду и умывался. Смывал размазанную по подбородку кровь. Проводил мокрыми руками по волосам, заводя их назад, но они падали на лоб, и кожа чувствовала влажное прикосновение. Всё будто со стороны. Снова набрал воды. Снова она на лице. На секунду задержанные на щеках ладони. Вернись. Вернись, Чон, мать твою. Он почти не чувствовал, что кожа под пальцами куда горячее, чем обычно. Смутная догадка была ещё с того момента, как в горле начало печь и саднить. Проторчать на ледяном ветру, а потом ещё и промокнуть — это жесть. Уметь нужно. Поэтому подхватить банальную простуду — раз плюнуть. Чон ещё какое-то время грел пальцы под бьющей струёй воды, ощущая себя истончившейся оболочкой. Потом поймал себя на том, что смотрит в своё отражение, кусая пересохшие израненные губы. На мокром и бледном лице выделялся нездоровый румянец. В карих воспалённых глазах вопрос. Что? Что теперь? Потому что сил, даже банально для того, чтобы заточить себя в прежний стальной кокон, не было. Белки краснели все сильнее, но он знал, что плакать не будет. Эти сопли — никогда больше. Не позволит себе. Это последний, самый окончательный этап. Это будет значить, что он проиграл. Перед ними всеми и перед собой. Горло сдавило, и он всё-таки закашлялся, вцепившись в края раковины. Опустил взгляд, сплюнул. К слюне примешалась кровь из разбитого рта, а взгляд упал на палочку, что лежала за краном. Ты ведь и без своих грёбаных слёз проиграл. Чонгук протянул руку. Сжал деревянную ручку. Ты волшебник, мать твою. И внезапно сознание захлестнуло отчаянье. Такое отчаянье, что на мгновение оно практически ошарашило. Сначала даже показалось, что это Чонгук вернулся в собственную голову. Вернулись его чувства. Вернулось ощущение существования. Чувство бьющегося сердца. Но это была всего лишь накрывшая новой волной, уже знакомая бездна. Пальцы сжались сильнее — он рывком поднял руку и приставил кончик палочки к собственной глотке, вжимая его в кожу, судорожно сглатывая. Ощущая корнем языка давление. Ещё немного — и проникнет внутрь. Дыхание сбилось и вырывалось хриплыми лихорадочными выдохами из-за стиснутых зубов. Злой взгляд буравил отражение. Даже румянец стал светлее. Чон видел, как вода стекает по лицу вниз, к подбородку и шее, обходя место соприкосновения с деревом. Так просто. Просто, верно? Ты же на краю этой ночью. Ну так давай, блять. Скажи одно-единственное слово, чтобы окончательно всё решить для себя. Сорваться к хуям и сдохнуть здесь, посреди ванной комнаты. Скажи. Произнеси любимое заклинание твоего отца. Дыхание такое тяжелое, что, кажется, изо рта сейчас польётся кровь. Сильнее стиснул зубы, сильнее вдавил палочку куда-то под челюсть. Давай же. Не будь трусом, давай! Он зарычал, чувствуя, как дрожит верхняя губа. И снова, будто в попытке произнести заклятие. Сердце что-то кричало, но шум воды, который стал вдруг почти оглушающим, не давал этого услышать. Ты жалок, Чон. Ты. Жалок. Глаза зажмурились. Сейчас. А в следующий момент палочка вылетела из пальцев, царапнув кожу горла — эхо разорвавшего напряжённый воздух ванной "Экспеллиармуса" до сих пор отдавалось в голове. Судорожный выдох вырвался из трясущихся лёгких вместе с разворотом тела. Дверь в спальню Кима открыта. Гриффиндорец стоит на пороге, пылая своими распахнутыми глазами. А в них вопрос. Такой огромный и такой испуганный вопросище, на который Чонгук не мог дать ответа. Просто... не знал. Тэхён смотрел в ужасе. В полном ужасе, открыв рот. И это щедро чередовалось с недоумением. Рука с палочкой так и замерла, глядя куда-то в грудь молодому человеку. Шикарно. Супер. Отличный момент, блять. Дайте два. — Чон? Чонгук сглотнул, натужно дыша и не отрывая взгляда от неё. Ты только не спрашивай, ладно, Ким? Не спрашивай. Потому что я бы всё равно этого не сделал. А то, что ты видишь, слишком унизительно, чтобы говорить об этом. Спину окатил озноб, и внезапно стало очень тихо. Всё ещё шумела вода, всё ещё дрожали руки. Но иначе. Будто сквозь. Слизеринец нахмурился и закрыл глаза, отворачиваясь. Просто не ночь, а пиздец какой-то... — Эй... Его голос, сквозь темноту под веками. Осторожный, тихий. Сейчас посыпятся вопросы. Чонгук чувствовал себя идиотом. Полнейшим идиотом, стоя в этой полутёмной кафельной комнате перед гриффиндорцем. И что мне ответить на твоё "эй"? Проваливай? Что ты здесь забыл? Откуда во мне желание безостановочно просить у тебя прощения за весь сегодняшний грёбаный день? Совершенно бесконечный день. Чону казалось, что солнце не взойдёт никогда. И утро никогда не наступит. Будто где-то там сломались те самые огромные часы, которые задают время всему миру. Опомнился от собственного хрипящего голоса, отдавшегося в ванной: — Эй, — видимо, не придумал ничего лучше. Это походило на приветствие случайно встретившихся в парке знакомых. Глупо донельзя. Особенно если учесть тот факт, что Ким стоит, недоумевающий, перед ним, а из крана справа от слизеринца всё ещё бьет в дно раковины вода. И где-то там, за спиной, валяется его выбитая из пальцев палочка. И на нём эти херовы брюки, всё ещё местами мокрые от дождя. Это так до охуения глупо, что захотелось просто заржать в голос. А потом рухнуть на колени и умереть, захлебнувшись в рыданиях. Тэхён тряхнул волосами. Сделал шаг вперёд, пряча палочку в карман. — Что ты делал только что? Вздохнул. Закатил глаза. — А на что это было похоже? Ещё несколько шагов к нему и лёгкий удар кулаком в плечо. Чон невольно отступил, хмыкая, молча принимая толчок. Нахмуренные брови Кима и откуда-то взявшаяся дрожь, сотрясающее тонкое тело, почти возвратили его к жизни. — Это смешно, по-твоему?! — Невероятно, — и немного нервный смешок сорвался с губ Чонгука. Тут же, однако, молодой человек поднял руки к лицу, потёр щёки и лоб, а затем зарылся пальцами в волосы. Медленно приходил в себя. Судя по стойкому желанию орать и в то же время еле слышно шептать, он был очень близок к срыву. Нет, серьезно. Чувство, будто на бочонок с порохом посадили... Пака и дали спички поиграть. Эта мысль вызвала ещё один слишком-громкий смешок. Тэхён приоткрыл рот. Потом закрыл и какое-то время просто смотрел. Моргал так, словно не понимал. Наверняка не понимал. — Ты не хочешь ничего рассказать? Этот вопрос оказался таким нелепым. Мерлин, Ким. Ты можешь лучше. Что же ты? — Нет, — сказал Чон, и голос его стал уже куда твёрже, чем пару секунд назад. — Я хочу, чтобы ты не лез не в свое... Ещё один толчок, более ощутимый, чем предыдущий. Отступил, опешил. Это ещё что за... — Я только что спас твою хренову жизнь, Чон! — закричал он, и от этого крика зазвенело в ушах. Будто кто-то просил. За уши притянул в ванную комнату. Он скривился. — Твою мать, тише... — Нет! Не тише, иди ты на фиг, я видел твой взгляд! Ты готов был сделать это! Какого чёрта, я тебя спрашиваю! Интонации исключительно восклицательные — вопросом там и не пахло. Что, Ким? Страшно, когда смотришь вот так и проектируешь смерть, которая, ты знаешь, сейчас произойдёт. Я знаю, страшно. В моей голове это безвылазно. — Успокойся. — Нет, ты расскажешь мне! — снова замахнулся и впечатал ладонь ему в грудь. На этот раз он не двинулся. — Ты расскажешь и поклянёшься, что никогда, — никогда, Чон! — понял меня, или нет, не посмеешь больше и помыслить об этом, ты понял?! Теперь они оба дышали, словно обежали вокруг Хогвартса по пять кругов каждый. Как этот мальчонка умел заводиться. За пару секунд из гриффиндорского тихони превращался в растрёпанную, злую бестию с самыми пылающими глазами на свете. И это я - крайность, а, Ким? Он смотрел на него почти в восхищении, наверное, потому что он снова — в четвёртый раз — ударил его в грудь. Чонгук перехватил руку только из пробудившегося самолюбия. Действительно — сколько можно его лупасить? Тёмные глаза впились взглядом в его пальцы, сжимающие тонкое запястье. Чонгук с удовольствием отметил, что прикосновения — его прикосновения — оказывают на него слегка оглушающий эффект. — Ты расскажешь мне, — наконец прошипел он, возвращаясь к его лицу. — Немедленно расскажешь. И я действительно не шучу. Ладонь ощущала, как гриффиндорца трясёт. Надо же. По-настоящему ведь испугался. И Чон вдруг решил — неожиданно. Манерно отпустил, почти оттолкнул его. — Акцио, палочка, — и со вздохом поджал губы. — Ладно, твоя взяла. Тэхён так и застыл с поднятой рукой. Моргнул, наблюдая, как он ловит тонкое древко. И через пару секунд выдавил: — Что? — Что слышал. Спускайся в гостиную. — Зачем ещё? — Ты хочешь поговорить здесь? — ядовито осведомился он, кривя губы. — Нет, я просто... а ты куда? Слизеринец остановился у двери в спальню. Обернулся через плечо. Приподнял бровь. — Брюки переодену. Хочешь помочь? Нежные щёки тут же вспыхнули румянцем. С возвращением, Ким. — Нет, я... — Вот и славно. И за ним захлопнулась дверь. Он на мгновение прислонился к ней лопатками и прикрыл глаза, окунаясь в темноту комнаты. Было проще, когда она возвращалась в своё привычное для него состояние. Смущения при каких-либо намёках, никакого — скрытого или не очень — возмущения в глазах. Мерлин. А он ведь почти целиком отвлёкся на него. Удивительное свойство гриффиндорца полностью перекрывать собой любую кипящую в душе херню. Чонгук оттолкнулся от дерева и шепнул заклинание, заставляя свечи в спальне зажечься прохладными огоньками. Стащил с себя брюки, вновь ощущая дрожь. Не совсем понял, холодно ему было, или жарко — как-то всё сразу и одновременно. Мерзко. Нужно будет зайти к мадам Помфри. В гостиную он спускался уже через пару минут, переодетый. Избавив тело от одежды, в которой был там, продуваемый ветром как херов флюгер, Чон почувствовал себя уютнее. Вот что за неподходящее слово? И с каких сраных пор он начал его употреблять? Закатил глаза — сегодня этот жест был в явных фаворитах у слизеринца — и вошёл в гостиную. Ким переминался у окна с ноги на ногу, и только сейчас Чонгук заметил, что — совсем немного, самую малость — на улице начинает светлеть. Или это был не свет — просто бледное лицо настолько выделялось в плотной темноте. Он так ни разу и не взглянул на часы. Зато теперь всматривался в застывшую фигуру юноши. Штаны и кофта. Не ложился, значит. Дежурил? Интересно, что рассказал ему Чанёль. Пожалуй, с этого вопроса и можно было начать, хотя Чон был на сто процентов уверен, что друг не сказал ему ни слова о том, что случилось. Или спросить, какого чёрта ему вообще от него нужно? Почему бы не оставить его в покое? Зачем он вломился в ванную посреди ночи? Зачем позволяет себя трахать, а потом смотрит так, будто... — Решил не включать свет? — и опёрся плечом об арку, разделяющую лестницу с гостиной, наслаждаясь тем, как гриффиндорец вздрагивает. Да, это был явно немного не тот вопрос. А Ким судорожно ищет говорившего глазами. Утыкается взглядом куда-то чуть левее Чона и жмёт плечами. Немного оборачивается, совершая почти незаметное движение рукой: — Инсендио. Маленькая пылающая сфера срывается с кончика его палочки и летит через помещение, оставляя за собой тонкий горящий след, разбавляя плотную темноту, в сторону камина, разрываясь за решёткой крошечным салютом и поджигая сухие брёвна. Комната тут же оживает. Лёгкие тени ложатся на обивку дивана, на стол, на шкаф, старый ковёр и неровные стены, журнальный столик и полку, где аккуратной стопкой были сложены книги. Сразу становится правильнее. И почему-то особенно сильно замечается, насколько мала эта гостиная. Словно специально для них двоих. Чонгук переключает внимание на Кима, который тут же пытается сделать вид, что не рассматривал его, пока он отвлечённо обводил взглядом помещение. — Почему ты не спал? Тэхён выпрямляет плечи, тут же прикидывая, о каком моменте его бессонницы говорит Чон. Удерживает спокойный взгляд на его бледном лице. — Просто не спалось. И сжимает губы, вздёрнув подбородок, когда он иронично усмехается. Не выдерживает и добавляет. С нажимом: — Я читал. — Уже среда. — И что? — Рано вставать на занятия. — Я часто засиживаюсь допоздна. — Думал, ты правильный мальчик. В десять — баиньки. Он огрызнулся: — Ты знаешь, что нет. О, блин, Мерлин. Он совсем не то хотел сказать. — В смысле... мы же иногда патрулируем до одиннадцати вообще-то. Прищуренный взгляд заставляет его подобраться. Ощутить дрожь по спине. Карие глаза так и шепчут: знаю я, какой ты правильный мальчик. — Ну, да, — слизеринец медленно проходит к камину, чувствуя острый взгляд Тэхёна практически на всём своём теле сразу. Опускается на диван. Закидывает одну ногу на угол стола. — Зачитался, потому что получил приказ присматривать за мной? Он фыркнул — Чон услышал. О, ради Бога, только не цепляйся к... — Приказ? Блять. — Да. Разве не так? Тэхён медленно втянул в себя воздух. — Твои дружки и ты тоже вместе с ними — можете катиться к чёрту, если думаете, что те... глупости, что исторгают ваши рты — приказы, которым будет повиноваться каждый. Никто — и я в частности — не собирается воспринимать этого твоего Пака — и тебя тоже — всерьез. Чонгук помолчал. Кивнул, поворачивая голову и глядя на Тэхёна прямо. Он к тому моменту уже стоял около кресла, уткнув кулаки в бока. Метал своими глазищами горячие молнии и кривил душой напропалую. — Естественно, Ким. Гриффиндорцы такой независимый народец. У вас свой... вождь. С исцарапанным лбом. Куда уж нам. И Чон хмыкнул, даже не скрывая кривой улыбки, рассматривая Тэхёна из-под светлой чёлки. Ему в лицо тут же уставился кончик грейнджерского указательного пальца. — Немедленно убери её. — Кого? — Эту свою дурацкую улыбочку. Я здесь не затем, чтобы выслушивать гадости о себе и своих друзьях. Слизеринец дёрнул бровью, но вернулся к серьёзному выражению. По правде сказать, оно сейчас давалось проще, чем издевательская маска, которая, ему всегда казалось, уже так накрепко прикипела к лицу. — Зачем же ты здесь, Ким? — Чонгук закинул руку на спинку дивана, сильнее разворачиваясь и пристально всматриваясь в тёмные радужки. — Просвети меня. Он смутился моментально, но подбородок не опустил. Лишь сильнее сжал зубы. — Объясни мне, что с тобой происходит? — Не обязан. Ему не нравился его повелительный тон. Тут же мозг выкидывал информацию о том, что перед Чоном грязнокровка, на поверхность. Видимо, он что-то почувствовал. Или ощутил холод в голосе, потому что на секунду сжался. А потом нахмурился, осторожно садясь на другую сторону дивана. На секунду обмирая и... такая мелочь, господи. Они впервые сидели на одном предмете мебели. Вдвоём на диване. Дурость такая. Но чёрт. Это было странно. И, наверное, заметили это оба, потому что переглянулись и почти синхронно поморщились, отворачиваясь. На чарах они сидели рядом... но это было не так. Сейчас они одни. Это... недопустимо? После всего, что было — смешно. Особенно в твоих соображениях, Чон. — Ладно, Ким. Давай поскорее покончим с этим и... — он сложил руки на груди, лениво откидывая голову на спинку дивана, чувствуя прямой взгляд справа, — и ты дашь мне хоть немного отдохнуть. Чонгук не успел увернуться, отшатнуться или вообще как-либо среагировать, лишь краем глаза заметив это движение, но в следующий момент прохладная ладонь уже легла ему на лоб. — Эй, что ты... Только ощутив это прикосновение, он понял, как горела кожа и какое облегчение приносили прохладные пальцы. Мерлин... он даже не стал отодвигаться, только слегка напрягся, потому что Ким оказался теперь куда ближе, а это наталкивало на мысли, отдалённые от серьезного разговора. — У тебя температура, Чон, — тихий выдох выдавал беспокойство. — Ничего подобного. Я отлично чувствую себя. — У тебя голос хрипит и ты горячий. — М-м. Неоднозначные симптомы, не находишь? Он проигнорировал слабую колкость, хотя и немного покраснел. Ладошка переместилась на висок, а потом на щёку, разворачивая голову слизеринца так, чтобы взгляды их с Тэхёном встретились. — Тебе нужно к мадам Помфри. Он вздохнул, обдавая тонкое запястье дыханием, и тяжело посмотрел в тёмные глаза перед собой. — Сейчас, Ким? Мне сейчас туда пойти? Не сопротивлялся прикосновению. Эта мысль заставила его почти ликовать. Прохладные подушечки легко зарылись в светлые волосы над ухом, а большой палец осторожно погладил скулу, и в следующий момент гостиная исчезла — Чонгук закрыл глаза, растворяясь в прикосновении. Так хорошо. Так действительно хорошо. — Нет. У меня где-то была бодроперцовая настойка. Мы с мамой... — он запнулся. То ли ожидая, что упоминание о матери в присутствии слизеринца повлечёт за собой гром и молнии, развергнувшие небеса, то ли очередного подкола. Но ни того, ни другого не последовало. Он смотрел на тёмные опущенные ресницы с замиранием сердца. Брови Чонгука слегка хмурились, а лицо было напряжённым и горячим, согревая пальцы. Так просто было прикоснуться к нему губами, снять застывшую печать беспокойства, убрать морщину на лбу. Может быть, даже вернуть былую надменность — что угодно вместо этой пустоты. Но сейчас нужно было... — Нет, стой, — слишком быстро произнёс он, открывая глаза, против воли перехватывая отстраняющуюся тонкую руку пальцами. — На фиг. Не нужно мне настойки. Чон поймал удивлённый взгляд Тэхёна и тут же выпустил ладонь, отстраняясь. — Завтра посещу Помфри. Обыкновенная простуда. — Зачем ты ходил туда? Он кашлянул. Одёрнул рубашку и вновь отвернулся к камину, пока гриффиндорец находил место для своей руки: положил её на бедро, поправил штанину. Сложил на груди, постучал пальцами. Опёрся ею о диванную подушку, схватив и прижав последнюю к себе. Замер. — Куда — туда? Да, он просто тянул время. — На улицу. Вы с Чанёлем были насквозь мокрые, когда я встретил вас в коридоре. Вряд ли вы вместе принимали ванну, — тут же язвительно добавил он, поймав на себе холодный и быстрый взгляд. — Я ждал письма. — От матери, не так ли? Раздражённо зашипел. Нет, Чонгук уже решил, что расскажет ему — мозги Кима могли бы пригодиться в этой ситуации, тем более... какую-то роль во всём он уже играл. Но всё равно, это было дико — сидеть и говорить с ним, всё ещё ощущая нежное касание на своём лице. Чон чувствовал себя, как... гриффиндорец, ей-Мерлин. — Да, — сдержанно ответил он. — От матери. И в гостиной повисла тишина. Только тихое дыхание Тэхёна, треск поленьев из камина и выжидающий взгляд. И ещё гигантское сомнение, волнами исходящее от Чонгука, полулежащего на диване. Он поднял руку и потёр переносицу. — Слушай, — нахмурился ещё сильнее, а в следующий момент снял ногу со столика и сел ровно, вполоборота к Тэхёну, что заставило напрячься. — Это серьезно, очень серьезно. И, как ни... омерзительно это признавать, но мне нужна твоя помощь, ладно? Последние слова он почти выдавил из себя так, словно они причиняли физическую боль. Или кто-то перекручивал их на мясорубке прямо там, в его охрипшем горле. Ким приподнял брови, но додумался промолчать. Лишь кивнул. Чон не понял, чего в этом взгляде было больше — любопытства, недовольства, лести, радости... или ещё какой-то чепухи, поэтому просто отвернулся, демонстрируя ему свой профиль. Кашлянул, упёрся локтями в разведённые колени. Переплёл пальцы и вздохнул. Дохера этих ненужных махинаций, но он правда не знал, как начать. Потому что ему казалось, что это было важно. Или Чонгук просто боялся вернуться к этому. Сознательно. Пятнадцать минут назад он из-за этого стоял с палочкой у кадыка. А два часа назад — над бездной тьмы и ветра. Под ногами и в груди. Да. Наверное, это было важно. — Я думаю... а точнее, теперь я уверен, — медленно произнёс, глядя в пылающий огонь и чувствуя новую волну озноба по спине, сбегающую с плеч к пояснице, — что ко всем этим убийствам и исчезновениям о которых... пишет «Пророк», — он ощутил напряжение, моментально достигшее своего апогея со стороны Кима, — причастна моя мать. Он говорил совсем тихо, но Тэхён услышал. Он понял по тому сдавленному то-ли-вдоху, то-ли-всхлипу, что ударился о сознание Чонгука, заставляя на секунду... нет. Жалеть он не будет. Лишь сильнее стиснул руки, понимая, что хочет увидеть реакцию, но не может заставить себя повернуть голову. Не нужно было поднимать взгляд, чтобы мысленно нарисовать полное недоумение на лице гриффиндорца. Шок и, быть может, растерянность. Разочарование — почему нет? Или... отвращение. Как вариант. Вот, получи, Чон. Сейчас он скажет одну из своих фразочек, вызывающих в нём крышесносящую злость, и все благие мысли полетят к чертям. Но. Только одно слово. — Как... И снова тишина. И в этом "как" Чонгук услышал... что-то. Во что не поверил, потому что уже ждал, почти был готов к своей ярости. Наверное, поэтому всё-таки посмотрел в лицо Кима. Просто убедиться, что ошибается. А оно ещё бледнее, чем было. И от чистой, кристально вылизанной до идеального блеска самим Чонгуком эмоции, прочтённой на нём, вдруг защемило в груди. Страх. Почти чёрные глаза распахнуты, а в них... Господи, в них можно прочесть всё. Всё об этом мальчонке, маленьком, испуганном, сидящему рядом с ним — и вся жизнь в этих замкнувшихся тёмной сферой радужках. Но теперь — под такой плотной плёнкой страха, что видно лишь его. И отражающийся в темноте огонь. И - да. Вот оно. Он начал жалеть. Так быстро и сильно, что пальцы, переплетённые между собой, почти захрустели от силы их сжатия. Нет. Прекрати. Что угодно, чтобы убрать это из нужных — нужных, твою мать — глаз. Надо объяснить. Успокоить. Успокоиться самому. — Точнее... — Чонгук смотрел на Кима, забирая часть его ледяного ужаса, чувствуя его прикосновение в груди. Боже, уставился так, будто думает, что это шутка. Что он сейчас рассмеётся, похлопает Кима по плечу и признается, что всё это фарс. Один Мерлин знает, как бы хотелось этого самому Чону. — ...Она не является прямой участницей, а предоставляет Мэнор в качестве... прикрытия для них. Наверное. На последнем слове голос упал, и он быстро кашлянул, чувствуя сухость в воспалённом горле. Тэхён не двигался. И снова тишина, даже деревяшки в камине горят бесшумно. Словно время стоит на месте. — Значит, это... и Ким Лиён, и... Пак Дахён... они все, да? В... твоём доме. Он не знал, как правильно назвать это выражение в прерывистых, вырывающихся из пересохших губ Кима, словах. Отсутствующее? Оно подозрительно напоминало его собственное. Тонкие пальцы впились в углы подушки так, словно вот-вот разорвут её на две части. Ждал ответа, которого не последовало. Сам всё понял. Сухо сглотнул. — Мерлин. Но... Кажется, шок постепенно начал отпускать. Он осторожно посмотрел в глаза Чонгука, будто спрашивая разрешения продолжить. Хватило одного маленького кивка. — Суд Визенгамота признал твою мать невиновной, разве нет? — Да, но... — взгляд Чон замер где-то в полутёмном проёме окна, а затем метнулся к лицу гриффиндорца, удивлённый. Со смутной догадкой на самом дне. — Откуда ты знаешь? Сухие губы вмиг поджались, а тёмные ресницы опустились вниз. Молчит. — Ким. Ты что, подслушивал тогда? Он не разобрал, злость была в этих словах или простое недоверие, на всякий случай продолжая смотреть на свои колени. Но через несколько секунд нахмурился. Вздёрнул подбородок. — Да ты знаешь, как был зол этот... мужчина, что искал тебя?! Я думал, они растерзают тебя на части, стоит тебе явиться в гостиную! И... там был Бён, значит, наверняка что-то серьезное! Чон почти рассмеялся, потому что — чёрт возьми — был благодарен за этот звенящий и полный возмущения голос, отбивающийся от каменных стен, разряжающий застывший воздух. И даже почти захотелось улыбнуться, но молодой человек сдержался, фыркая и качая головой. — Ну, конечно, — протянул он. — А что серьезное может пройти мимо твоего длинного носа... Заткнись, Тэхён! — заорало сознание так, что юноша вздрогнул. Немедленно забудь фразу, которую ты сейчас хочешь... — У меня не длинный нос! Чонгук поднял брови так высоко, что это выглядело почти комично. Выглядело бы. Если бы не намешанная куча таких противоречивых эмоций в груди, от которых хотелось кричать и трястись, берущих начало в настоящем, оглушающем ужасе и заканчивающихся дурацкими обидными словами, брошенными им. Гармошка морщин на лбу слизеринца и не думала разглаживаться. Кажется, эта дурацкая фраза даже позабавила Чона, потому что в уголках глаз у него вдруг появились такие длинные и тонкие бороздки, будто он сдерживал улыбку. — Мерлин, я знаю, это здесь вообще ни при чём, — быстро пробормотал Тэхён, отчаянно краснея, сжимая ледяные ладони. — И я совершенно не это хотел сказать. — Конечно, — голос Чонгука подозрительно дрогнул, но ему удалось вернуться к серьезному выражению лица. Тем более, несмотря на эту нелепость, настроения веселиться не было никакого. Хотя факт того, что Ким уже знает об Обливиэйте, не мог не радовать. Рассказывать об этом в подробностях он бы не смог. Гриффиндорец молчал, и Чон понимал — он ждёт дальнейшего повествования. Поднял руку и потёр горячий лоб. — В одном из этих министерских уродов, которые приходили сюда... я узнал человека, работавшего раньше с отцом над уничтожением грязнокровок до того, как... их остановили. Я сначала не понял, откуда он мне знаком, но... — Да! Внезапное восклицание перебило Чонгука, и он на мгновение раздражённо прикрыл глаза. Голос, однако же, был спокоен. — Да? — Я тоже узнал одного из мужчин. Высокого, с тёмными глазами. Он был... самым молодым из всех. Чон на мгновение нахмурился. Потом вспомнил схожесть Минхо с Богомом и утвердительно кивнул. Глаза Кима же метались по его лицу, словно он никак не мог ухватиться за нужную, но ускользающую мысль. — Значит, в живых остался ещё кто-то, кроме Соён, — прошептал он, потерянно моргая. — Но как это допустили? — Так и допустили. Никто не знал о его причастности. — Как? Министерство должно было вынести вердикт, суд постановил... — Ким, он и есть Министерство, — Чонгук не сдержал рычания, давясь кашлем и глядя прямо на него. — Он был в форме министерского работника, если ты забыл. — Я не забыл, я лишь пытаюсь найти общие точки соприкосновения с тем, что твоя мать написала в письме, которое ты получил. Он прикусил губу, раздумывая несколько секунд. — Она написала, что с сегодняшнего дня этот человек будет использовать поместье в... своих целях, — плечи Чона напряглись, когда он замолчал. — И следующее письмо я смогу написать ей только через неделю. И не факт, что можно будет поддерживать переписку. — И... в Мэноре будут убивать? — пересохшее горло едва выдавливало из себя звуки. Чонгук молчал, и Тэхён расценил тишину как положительный ответ, от которого внутренности сжались в ком. — Но... твоя мать, она ведь не причастна к этому... напрямую? — Она дала Непреложный обет. Она должна предоставлять этому ублюдку помощь. А значит — она причастна. — Чон... — Это скажет тебе любой министерский пёс, Ким, — прорычал он. — Если кто-то из верхов узнает об этом, если дело раскроется, её казнят. Её не помилуют во второй раз. Тяжёлый рваный выдох сорвался с губ гриффиндорца. — Я так и не вспомнила, где могла видеть его. Вдруг это как-то помогло бы... Чонгук сжал губы. Перевёл взгляд на огонь и нахмурился. — Его имя Минхо. О нём ты меня спрашивал. В камине переломилось напополам небольшое поленце. Чон проследил за угасающими искрами взглядом, пока в гостиной висела густая тишина. Он почти слышал, как быстро вращаются шестерёнки в голове Кима, и благодарил Мерлина за то, что этому юноше ничего не нужно было объяснять. Сам всё поймёт. Даже быстрее, чем он. — Ты хочешь сказать... — тихий, сдавленный шёпот коснулся уха, как если бы он боялся предположить такой вариант событий, — что Богом тоже имеет ко всему этому отношение? Что-то в голосе гриффиндорца задело его внутри. Сильно. Так, что заставило почти поморщиться. Забота? Разочарование? Смятение? Чонгук перевёл на него прямой взгляд. — Что, разрушился образ святого Пака, а? — поинтересовался, кривя губы. Надеясь, что он сейчас просто отмахнётся, скажет, что это глупости и ему всё равно. Но он не спешил отмахиваться. — При чём здесь это... я просто... — кашлянул, сжимая пальцы на подушке. Взгляд постепенно становился твёрже и категоричнее. — Нет, Чон. Он не может... Это ошибка. Ну, всё. Грёбаный взрыв. — Твою мать, Ким. Не будь такой ёбаной слепой сукой! Буф-ф. В камине переломилась ещё одна деревяшка. Молодые люди несколько мгновений молча сверлили друг друга взглядами. Чонгук чувствовал, как под кожей вибрирует злость. Какого чёрта он выгораживает его? Какого, нахрен, чёрта? Или, может быть, этому патлачу он верит больше, чем ему, Чону? Или может быть... — Думаешь, он такой уж хороший и милый, а? — выплюнул слизеринец, сжимая зубы. — Думаешь, он такой хороший с одним тобой? — Нет, и вовсе я так не думал, просто он другой, понимаешь? — он тоже повысил голос. — Такие люди как Богом не участвуют в подобном, это... это невозможно! И да, он действительно милый. — Милые ребята не ебут своих баб ночью посреди коридора, Ким! Тэхён на секунду застыл с приоткрытым ртом. Натужно усмехнулся. — Ты врёшь, Чон, — и посмотрел на него с сардонической улыбкой. Так, будто перед ним сидел капризный маленький ребёнок. — Прекрати так низко врать. Он встречается с Ким Лиён. И вообще, это... это бред. — Что не очень тебе помешало лизаться с ним на моих... на глазах моих друзей. Чонгук покривился, заметив в своём голосе такую громкую ревность, что даже глухой бы понял, что разговор уже ведётся отнюдь не о Паке, а о личном и наболевшем. Воспалённом как гнойник. Ким только вздёрнул подбородок. О, да. Конечно. У неё были свои мотивы. Глупо донельзя. Бесит донельзя. Слизеринец привёл свой тон в порядок прежде, чем заговорить снова: — Я видел их. Его и рыжую шлюху Кэтти из Когтеврана. Встретился с ними на патрулировании, том самом, когда ты был у Кима. Я снял им очки с факультета за то, что они трахались у двери в кабинет трансфигурации. Вот с ума сойти, да? Старик бы оценил их стремление к изучению предмета. Ким фыркнул, глядя на Чона недоверчиво. Потом моргнул и покачал головой. — В любом случае, мы говорим сейчас не об этом, — не потрудившись убрать язвинку из голоса, произнёс он. Чонгук закатил глаза — снова, блять — и отвернулся, демонстрируя гриффиндорцу свой затылок. Ему нужно было, чтобы он не увидел ревности. И нужно было немного воздуха, не пропитанного корицей — с этой стороны, кажется, его было больше, чем там. В нескольких сантиметрах от этого заносчивого, зазнавшегося... Мерлин, он так злил его тем, как реагировал на Пака. Защищал, как будто он что-то мог значить. Или как будто узнал его настолько хорошо, что действительно мог поручиться за доставучего когтевранца. Вспомнились его слащавые улыбочки и распахнутый для всего мира взгляд. Это называется пыль в глаза, слепой дурак. Ничего, может быть, когда-нибудь поймёшь. Чон скрипнул зубами. И чуть не подскочил на месте от моря мурашек, промчавших вдруг по спине. Блять, что за... Горячих, волнующих. Вряд ли это было от наступающей болезни. Скорее это прохладные пальцы Кима, которые внезапно коснулись его шеи, поглаживая выступающие позвонки. Словно извиняясь. Несмело и чуть дрожа. Что ты делаешь. Убери свою руку. Я зол. И мне вовсе не... не приятно... От прохлады, которую так требовало горячее тело, гостиная качнулась перед глазами. А от прикосновений — нежных и осторожных, уже знакомых — захотелось наклонить голову, чтобы дать толчок: заройся пальцами в волосы или скользни ими вниз, по спине. Вцепись в лопатки. Оставь царапины. Хочу, чтобы остался след. Чтобы кровь проступила на рубашке. Так много. Сегодня крови. Но. Конечно, он не шевелился. Молча вслушиваясь в удары набирающего обороты сердца. — Ну и какого чёрта? — голос звучал глухо. В ответ короткие ногти слегка царапнули горячую кожу. Он бесшумно втянул в себя воздух сквозь сжатые зубы. Верхняя губа напряглась. Что ты делаешь... Господи... Это пугало. Напрягало. Каждое его прикосновение — или даже прикосновения не нужно — и он мог думать только об одном. Его руки. Губы. Тело. Жар. Влажное, дарящее, дающее. Пошло и громко. Он и пошло — несовместимо. Заводит, так заводит... Опустив веки, Чонгук постарался не сбиваться с дыхания. — Ким, прекрати. Тэхён царапнул ещё раз, более длинным и долгим движением — вниз, отодвигая воротник рубашки. Твою мать. Чон прогнулся в спине, чуть не зарычал. Подставляясь под касания, противореча собственным словам. Сжимая руки и делая глубокий рваный вдох. Плотнее закрывая глаза, ощущая: ...диванные подушки опускаются, а в следующий миг кожи касаются сухие губы. Чонгук замирает. И в мозгу что-то рассыпается. Наверное, здравомыслие. Наверное, безысходная бездна. Сначала это просто прикосновение. А потом. Поцелуй. Медленный, мокрый, скользящий. От которого мутнеет в голове, а из горла вырывается слишком громкий выдох. Или тихий стон. Ты такой дурак. Ты полный мудила, если думал, что мог бы отказаться от этого. Просто разжать руки и выпустить то, что было в ладонях. Твоё. Горячее. Желанное. Ласкающее... вот так... Полететь с грёбаной башни, оставив на ней всё. Свою жизнь, ощущения, Кима и его эти... о, боже... губы, влажный язык. Язык, который обводит несколько позвонков, и это прикосновение кипящей кровью разносится по венам, вырывая из груди приглушённое рычание. — К-ким... — Ты очень горячий, — его шёпот касается влажной кожи, и следует новый взрыв мурашек по спине, новое медленное прикосновение языка и кажется, что ещё немного и... Ещё один поцелуй куда-то за границу волос, и Чонгук чувствует, как его нос зарывается в его пряди на затылке. Ему уже всё равно, что ночь отошла на задний план. Был Ким. Был он. И возвращение к жизни. Ответ на приглушённую реплику умирает на языке в приоткрытых, ловящих воздух губах. На несколько мгновений юноша застывает. Чон не может видеть его зажмуренных глаз и улыбки — как же давно, Мерлин, он хотел прикоснуться к нему вот так. Прижиматься со спины, скользя руками по плечам, вниз, к груди. Широкой, пылающей сквозь одежду. Обнимать, впитывать. Запах дождя в сухих и мягких волосах. Внезапные, неожиданные прикосновения его ладоней к своим и медленные движения вверх, к локтю — кожа к коже. Хочется благодарить за это. Он нежен. Он ведь почти не бывает нежен. Только сейчас. И от этого хочется плакать. Так нужно, что сводит зубы. И так нельзя, что сжимается сердце. Чувствуя его, целиком. Дыхание, глубокое и частое. Жар кожи. Умудрился же заболеть. Поскорее бы утро, чтобы мадам Помфри напоила его своим оздоровительным зельем. Силу. В каждом движении, каждом взгляде. Гипнотическую, лишающую воли. Отчаяние. Делись со мной этим отчаянием, Чон. В тебе его слишком много для одного человека. Его горячие ладони продолжают гладить его руки, просто по инерции, и наконец-то Чонгук расслабляется. Проходит несколько минут, пока Ким обнимает его, уткнувшись носом в тёмные волосы, вдыхая в себя его запах. И оба чувствуют, что это не более, чем вырванные из реальной жизни мгновения. Чувствуют, как они уходят, не спеша задерживаться. И совсем не хочется двигаться. — Твои порывы несколько внезапны, Ким, — тихо произносит он, чувствуя, как губы Тэхёна растягиваются в — он уверен — смущённой улыбке. Тонкие руки обхватывают его за шею. Хотелось бы видеть его перед собой, но тогда бы они оба уже были раздеты, и, кажется, гриффиндорец тоже хорошо понимает это. Хотя прижимающаяся к его лопаткам тёплая грудь отнюдь не способствует успокоению. Чонгук почему-то уверен, что все эти махинации... не ради секса. Не прелюдия. Это будто сон. Словно ты бодрствовал, а потом на мгновение прикрыл глаза, представляя себе тепло и уют. Это как те странные прикосновения, которые он никогда не понимал, наблюдая со стороны. Когда люди стоят рядом, и кажется, каждый из них думает о своём. А потом Он вдруг просто кладёт руку Ему на плечо. Или Он просто касается Его пальцев. На секунду. На миг. А затем оба продолжают заниматься своими делами. И кажется — кому был нужен этот контакт? Но это прикосновение... и они уже вместе. Не поодиночке. Теперь Чон понял. Поддержка. Ты не один в мире. Вас двое. А как можно было назвать их сейчас? Случайный наблюдатель сказал бы, что они пара. Но отчаяние, скользящее между их телами, только подчёркивало невозможность этого предположения. Они просто... ...просто. Спасаются. Спасают. Потому что если не так — то никак вообще. На дно, камнем. Чонгук пошевелился. — И чего ты добиваешься? — Ничего. Он повернул голову так, что Тэхёну стала видна высокая скула и длинные ресницы. — Не ври, Ким. — Просто благодарю за то, что рассказал. Он фыркнул. Вздохнул. И вдруг он крепко прижался щекой к его плечу. — Из-за этого ты сегодня... да? Жест его смутил. Заставил напрячься. Будто он только что подтолкнул его в спину, шагая по тонкому лезвию. Чон сжал губы. — М-м? — Ну... — у него явно не поворачивался язык. — В ванной. О, да ты не знаешь, что было до ванной, Ким. Пожал плечами. — Наверное. — Не делай больше этого. Никогда не делай, даже не думай. Всё будет в порядке, мы что-то придумаем. И оба сжались от этого "мы", слишком сильно резанувшего слух. Тэхён прикусил губу и закрыл глаза, готовый признать свою оплошность в любой момент. Но Чон ничего не сказал. Только невесомо кивнул. Потом кашлянул, размыкая тонкие руки на своей шее, и встал. Только сейчас обратил внимание, что серый свет уже льется из окна. Часы показывали начало пятого утра. Тэхён остался сидеть на диване, сцепив пальцы. — Ты уже знаешь, что напишешь ей? — Ким, я рассказал тебе не затем, чтобы потом поболтать об этом, ладно? — огрызание получилось. Но... почти дежурное. Он поморщился, пожала плечами. — И всё же? — Нет. — Ты ответил слишком быстро. А значит, думал об этом, — гриффиндорец следил за тем, как слизеринец обходит диван и фыркает, направляясь к арке. — Я пошёл спать, у меня зелья первыми стоят. Он проводил его глазами, уткнувшись подбородком в спинку дивана и стараясь не обращать внимания на то, как стало холодно. Это была просто поддержка. Повториться подобное не должно. И без комментариев ясно, пожалуй. Взгляд отлепился от каменных ступеней. Наткнулся на рабочий стол и стопку тетрадей на нём. И вдруг... Тэхён едва не подпрыгнул от внезапной мысли, пришедшей ему в голову. — Чон! Вскочив на ноги и перебираясь прямо через спинку дивана, Ким подбежал к лестнице. — Чон! Чонгук был уже у самой двери в спальню, поэтому сделал несколько шагов вниз, хмурясь в полумраке. — Что? — Дневник! И тишина. Жесть. — Дневник? — тупо переспросил он. — Ты мог бы отослать матери свой зачарованный дневник! — голос, умноженный лёгким эхом, оборвался. — Он же не имеет ограничений на расстояние. И не пришлось бы ждать ответа каждый раз, чтобы узнать что-то — у меня ведь есть второй. Да что он... Чон моргнул. Раз, другой. Чёрт возьми. Он смотрел в горящие глаза Кима, глядящего на него с первой ступеньки. Смотрел и думал. Мозг практически с маниакальным удовольствием перерабатывал новую пищу, отмечая положительные стороны предложенной идеи. Даже почти позабыл о возбуждении, вызванном этим тёплым телом, что сейчас едва ли не танцевало от радости. А ведь. Если бы у Соён был дневник, было бы куда легче и удобнее связываться с ней. Справляться о том, что и как происходит дома. Но разве Чон решил, что будет вариться в этом? Разве не он опустил руки, обрёк себя на отступление? Разве он хочет помочь? Но как здесь поможешь, сидя в школе, не имея связи ни с кем, кроме преподавателей. Мерлин, найти бы какие-то рычажки влияния... и это было бы... просто отличным решением, чёрт. Стоп, Чон. Сначала соображать, потом — делать. Нужно ли тебе ввязываться в это? Конечно. Это его мать. Нужно обдумать. Ведь есть время. Соён сама дала ему эту неделю. Тем более, он на самом деле не был абсолютно уверен в том, что хочет ввязываться в это. Тем более, мать может не согласиться делиться с сыном. Проклятье. Ким по-прежнему заглядывал в глаза Чону. Слизеринец заставил себя невозмутимо пожать плечами. — Может быть. Ещё несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом он открыл дверь и исчез в своей спальне.
***
"...утро четверга 24-го октября принесло ещё одно исчезновение нечистокровной семьи. Министерство бездействует. Когда восстановится криминальный контроль? Сегодня в рубрике "Мы за правду" специальный гость из Министерства Магии, Ким Джено, который ответит на некоторые интересующие волшебников вопросы и расскажет нам, как обстоят дела с расследованием данного дела..." — Хватит читать этот бред! Газета вылетела из пальцев Тэхёна, и тот с возмущением воззрился на Кима, который уже складывал "Пророк" пополам и пытался засунуть его в карман мантии. — Намджун! Там пишут важные вещи вообще-то. — Ты читаешь её в сотый раз, — брюнет нахмурился, справившись, наконец, с газетой, которая теперь на большую половину торчала из складок материи, грозясь вывалиться, и потуже затянул шарф на шее. — Третий день пошёл, как это случилось, а ты всё никак не успокоишься. — Интересно, как я могу успокоиться, когда семьи магглорождённых исчезают, как будто так и надо? — прошипел гриффиндорец, отворачиваясь и хмуро уставившись в серое небо. Они вдвоём сидели под каменным навесом на школьном дворе, не рискуя высовываться из-под крыши под моросящий дождь. Кучки студентов, никак не отвыкших от солнечного сентября, уныло наблюдали за тем, как вода поливает пожухлую траву. Лавки под стенами школы оказались не лучшей заменой. Да и начинало холодать. В то утро, три дня назад, Тэхён поспал всего часа два с половиной, и когда вошёл в Большой зал на завтрак, там было подозрительно тихо, а Джун и Чим тут же опустили лица при его приближении. Пропала семья Ли Ирэн из Когтеврана. И, чёрт возьми, это надломило. Почему именно сейчас — Тэхён не понял. Возможно, потому, что он знал. И поэтому создалось ощущение, что почти видела, что с ними произошло. После ночного разговора они с Чоном будто стали ближе — на эти два часа. До завтрака. Но стоило слизеринцу сесть за свой стол и увидеть заголовок газеты, которую читал Мин, лицо его тут же стало отрешённым. Ким почти ощутил, как их снова отшвыривает друг от друга. Вцепился в него взглядом и через зал смотрел, как сереют его щёки, пока взгляд скользит по тексту в "Пророке". Чонгук не прикоснулся к завтраку и почти не поднял глаз. Сразу встал и вышел, встретившись в дверях с Паком, который тут же отправился следом за ним. Было странно наблюдать за этим в течение дня — Чон будто поменялся местами со всеми, кто считал, что его семья причастна. Теперь после статьи о том, что с Соён окончательно сняли обвинения, студенты прекратили шушукаться за спиной, зато он сам знал, кто стоит за произошедшим. Знал и молчал. А ещё его удивляло — как он смог стать прежней задницей уже к обеду. Несмотря на свою бледность и порой натужную улыбку, он то и дело язвительно смеялся вместе со своими дружками. Подкалывал гриффиндорцев. Исходил ядом. Прежняя маска. Так легче? Наверное. Зато Тэхён видел — ему тяжело. Замечал по бледному лицу слизеринца в течение всего четверга (хотя он успешно пытался скрыть жрущую тяжесть под кожей). Снова молчаливого патрулирования — будто и не было разговора в гостиной — и целой субботы, которую Чонгук посвятил квиддичу, наплевав на дождь и на недавнюю простуду. Тэхён даже не знал, сходил ли он к мадам Помфри — он не давал приблизиться к себе. Не хотел внимания именно от него, и это было... хотя, может быть, объяснимо. Но почти больно. Ну... неприятно. Да. Потому что больнее было другое: каждую ночь из его спальни раздавались эти звуки. Девушки, которых он приводил. Зачем? Чтобы отвлечься, наверное. После разговора прошло три дня — три разных девушки. И они вопили так нещадно, страстно и восторженно, что, наверное, даже заглушка бы не спасла от этих банши. Наверное. Ведь Ким не ставил её. Ты фигов мазохист, Тэхён. Просто фигов мазохист, если готов терпеть это. Да и у него были другие заботы — Ким дал поручение префектам готовиться к балу в честь Хеллоуина. Староста должен был контролировать все организационные моменты, поэтому вот уже второе собрание старост факультетов занимало очередной унылый вечер. И, слава Мерлину, Чон на них не являлся. В его присутствии он бы точно не смог спокойно вести беседу со студентами, решая, как украшать зал, и выстраивая очередь готовившихся постановок. Хватало незримого присутствия в голове. Постоянно. — Извини, я дурак. От голоса Джуна, вклинившегося в сознание, Тэхён вздрогнул. Он, как обычно, по-своему истолковал его задумчивость. — Что? Нет, я... — Ты переживаешь, а я веду себя как кретин. — Мои родные в безопасности сейчас, меня это радует, — пробормотал, переплетая пальцы и наблюдая, как трое студентов у соседней лавки увлечённо гоняют по воздуху наколдованных полупрозрачных пикси. — Но всё равно не получается полностью выкинуть беспокойство из головы. На плечо тут же легла тёплая рука. — Всё будет в порядке. Министерство отловит этих уродов и уничтожит — на этот раз наверняка. В груди стало холодно. — Да. Наверняка, — выдавил он. — Тогда и не беспокойся, ладно? — Конечно. Я просто думаю о... м-м, Хеллоуине. — Жаль, что сегодня отменили поход в Хогсмид, — Намджун убрал ладонь и пожал плечами на вопросительный взгляд. — Мы могли бы посмотреть какие-нибудь штучки, вроде... ну, знаешь. Меняющие цвет кожи конфеты. Или визжалки. — Думаю, это всё было раскуплено в прошлый раз, — хмыкнул Тэхён, переводя взгляд на друга. — Ты уже продумал свой костюм? Тот покачал головой. Усмехнулся. — Чим предлагает надеть мантию-невидимку. Это избавит сразу от многих проблем. Знаешь, толпы этих восторженных девиц, — он показушно закатил глаза, совершая отгоняющий жест рукой, и Ким рассмеялся. Несколько минут они молчали. — С кем ты пойдёшь? — Это не тот бал, на который требуется пара, хён. — Я знаю... я знаю. Просто спросил, мало ли. "Мало ли". Вот дерьмо. Здесь и без слов понятно, на кого он намекал. — Тебя Богом искал. Сердце сбилось с привычного ритма. — Да? — Угу, — Ким нахмурился, замечая мусоринку на стёклах очков. — Спрашивал, куда ты пропал. Вы не общаетесь? — С прошлого похода в Хогсмид, — поджал губы Тэхён, борясь с волнением, ожившим в груди. После того, что сказал Чон... как ему теперь общаться с Паком? Он просто не знал, как себя вести. — Почему? — Был один инцидент, случайный. Намджун скосил на него показушно-незаинтересованный взгляд. — Правду, значит, говорят. — Что? — Ну, что вы целовались. "Господи, как это по-детски". Ким пожал плечами, отворачиваясь. Моментально забывая о Богоме. Чёрт, нет. Перед приближающимся Чоном расступались младшекурсники. Уверенная походка выбивала из головы любые мысли, потому что, блин, он выглядел потрясающе. Карамельные волосы падали на лоб, шею обхватывал зелёно-серебряный шарф, а мантия подчёркивала... подчёркивала... Взгляд ледяных глаз просверливал в Тэхёне дыру. О, Боже, нет. Он идёт к ним. Ближе и ближе. Юноша выпрямил спину и открыл было рот, когда голос Намджуна раздался из-за спины: — Чего тебе нужно? Чонгук остановился в нескольких метрах, небрежно сунув руки в карманы брюк. — На пару слов, Ким. Сердце упало. Холодная волна пробежала по спине. Поговорить захотелось? Серьёзно, Чон? Думаешь, что можешь после этого долбаного отстранения просто подойти и сказать: "На пару слов, Ким"? А не хрена ли с два? Чон выжидающе приподнял брови, встретившись с гриффиндорцем взглядом. Он не пошевелился. Понял, что ответа не будет. Сжал челюсть и повторил с нажимом. Цедя: — На пару слов. Ким. — Отвали, он не будет говорить с тобой! Карие глаза метнулись к Киму-среднему, который тут же поднялся, глядя на Чонгука с вызовом. "Ох, нет, только не разборки". Тэхён потянул друга за рукав, предупреждающе дёргая ткань. — Джун. Упрямец. Ноль реакции. Господи, вот ведь... был бы повод. — Мы заняты, Чон. — Твоё понятие занятости весьма впечатляюще, Ким. — Яд. Такой чистый, так много. Впору умереть на месте. — Ким. На пару. Слов! И последнюю фразу слизеринец гаркнул слишком громко. Под навесом моментально стало тихо. По крыше били дождевые капли. Одного взгляда карих глаз хватило окружающим студентам, чтобы тут же продолжить заниматься своими делами. Тэхён задохнулся, подавился своим возмущением, сверля Чонгука прямым неприязненным взглядом. Какого хрена этот самодовольный болван позволяет себе? Просто держи себя в руках. Немало сил стоило сохранить спокойное выражение лица. Иначе бы Намджун понял. Сорвался. Не нужно. Пусть всё будет просто, как всегда. Он медленно встал, не убирая руки с его локтя. Слегка потянул, обращая внимание чёрных, пылающих злостью глаз на себя. — Не нужно, Намджун, я пойду. Всё в порядке, слышишь? Это может быть важно... — Нет, Тэхён, не в порядке, — запальчиво выдохнул Ким, поворачиваясь. — Хорёк не будет доставать тебя. Не при мне уж точно! И снова уничтожающий взгляд в сторону Чона. — Ага. Поэтому я и отвожу его в сторону. Страшусь твоего гнева, — Чонгук скривил губы. — Боишься, что позволю себе больше, чем нужно с твоим любимым грязнокровкой? Это слово. Тэхён поморщился, бросая на слизеринца быстрый взгляд, только теперь понимая, как давно он не называл его так. Это укололо. — Закрой рот! — Намджун рванулся было вперёд, но Тэхён крепче вцепился ему в локоть. И снова. Как долбаная мантра: — Не нужно, хён. Чон даже не двинулся с места, приподнимая брови. Намеренно испытывая терпение гриффиндорца. Чёрт возьми, похоже, ему это даже нравилось, потому что он усмехнулся: — Ты такой еблан. Не устаю отмечать. Бросив на Чонгука уничтожающий взгляд, он повернулся к Киму. — Я ненадолго. У меня скоро собрание префектов, можешь подождать меня в холле. Через пятнадцать минут, ладно? — Я ни на секунду не оставлю тебя с ним наедине. Слизеринец фыркнул. Не по-настоящему. Ты блефуешь, Чонгук. Нужно исправляться. — Не хочу разрушать твоих иллюзий, Ким, но я уже два месяца сплю в соседней от него комнате. Намджун окаменел. Медленно перевёл взгляд на Чона. — О, Ким. Гляди, кажется, у меня неприятности. — Послушай, всё нормально, — он честно старался игнорировать эту сволочь и быть убедительным, слегка встряхнув Джуна за плечи. — Иди. Я догоню тебя. Битва чёрного и карего взглядов затянулась на несколько секунд. Потом гриффиндорец сжал губы. — Я буду неподалёку, — тихо бросил он и, высвободив руку из пальцев юноши, прошёл мимо Чонгука, задевая того плечом. — Козёл. — Мудила. Тэхён еле сдержался, чтобы не заорать от бессильной злости. Ким шёл, не оборачиваясь. — Твои дружки просто нечто. Он перевёл на Чона яростный взгляд. — Какого чёрта тебе нужно? — прошипел он. На удивление, стоило хёну уйти, как тут же стало проще. — Поговорить захотелось, а? Он приподнял брови. — В чём дело, Ким? Обиды? Ведёшь себя как девушка. Странно даже. Глаза гриффиндорца превратились в две щели, а на щеках проступил румянец. Проигнорировав его злость, Чонгук лениво взглянул по сторонам, отмечая, что заинтересованных в разговоре нет — студентов под навесом было совсем мало, — и, сделав медленный шаг, сел на лавку перед Тэхёном. — Я подумал насчёт того, что ты говорил. — На тебя не похоже, Чон. Ни с кем себя не перепутал? Его улыбочка едва не выжгла ядовитое пятно на сетчатке. Взгляд просто-заткнись-и-слушай остановился на лице, скользнув по его сцепленным рукам. Господи. Он действительно ведёт себя так, словно... снова сентябрь. Чёртов сентябрь. — Я согласен на твою идею. С дневником. Ничего удивительного, он знал, что Чон согласится. Его сейчас беспокоило кое-что другое. Например — какого чёрта? Да никакого. Просто знаешь, Ким, не нужно привыкать к этому кретину. Для него это в порядке вещей. И тогда, три дня назад, рассказано всё это было не потому, что ты чем-то отличаешься от всех. А потому что он был разбит. Расстроен. И, сказано тебе было, ждал от тебя какой-то помощи. Что ж. Он её получил. Помощь. Разве нет? Тэхён сжал губы, пожал плечами. Кивнул, вздёрнув подбородок. — Отлично. Несколько секунд — просто взгляд друг на друга. Хм, кажется... Как-то слишком быстро всё получилось. Он не понял, наверное, что уже можно встать и уйти. Ну, они ведь закончили разговор, да? Судя по тому, как он закусил губу, приподнял брови и кивнул сам себе — да. Словно итог подвёл. И начал подниматься с лавки, так толком и не усевшись. Супер. В груди рванулась злость. — И это стоило того, чтобы прогонять Намджуна?! — слишком громко получилось. Ай, к чёрту. Потому что он удивлённо замер. — Я разве просил прогонять его? — Ты сказал, что хочешь поговорить. Наедине. — И? — Это можно было сделать и... Чон напрягся, взглянул на него пристально. — Ты же не рассказал ему? Тэхён даже растерялся. — Конечно, нет. — В таком случае, твой вопрос — зачем прогонять Кима — это ересь в чистом виде. Как обычно, — и он снова сделал попытку встать. — Ты мог бы дождаться вечера, а не вклиниваться в разговор, хамя и нарываясь на грубости. Знаешь, как это нормальные люди делают. — Нарываются на грубости? — Ждут! Вдруг он рассмеялся, но смех этот был злым. — Вечером, да? Пока ты соизволишь вернуться со своего собрания, я уже буду несколько занят. В спальне. Слова укололи, но Тэхён только упрямо нахмурился, несмотря на то, что в ушах эхом разорвались стоны и крики, сопровождающие его три прошедшие ночи. — Кстати, давно хотел сказать. Это не моё собрание, а наше. Не забыл? Старосты и всё такое. Он только хмыкнул, постукивая носком туфли по каменной кладке пола. — Дело в приоритетах, Ким. У меня девушки, а у тебя — обязанности. Он поднял брови. Словно ослышался. — Это действительно твоя непомерная наглость или ты шутишь? — Это правда. — Я, конечно, не специалист, но... нельзя быть таким дерьмом, Чон. Слизеринец какое-то время смотрел ему в лицо, словно пытаясь заглянуть в черепную коробку. Порыться в мыслях. Найти что-то. А потом поднялся, тут же вынуждая Тэхён запрокинуть голову. — Нельзя слишком многого хотеть от жизни, грязнокровка. — Он мог поклясться, что он запнулся прежде, чем назвать его так. Второй раз за десять минут. — Бери что дают. Ничего сложного — просто... у кого-то есть всё. А у кого-то нет. Формула сильнейших. Тэхён смотрел в карие глаза перед собой, близко и далеко одновременно, не понимая — блефует ли он снова или это уже по-настоящему? Почему после той ночи он так изменился, и что стало толчком? Видит Мерлин, сил разбираться в этом просто не было. Иногда создавалось ощущение, что все соки, которые из него можно было выжать, уже выжали. И теперь давили сухую мякоть, кроша на куски. — А вообще-то ты прав, — наконец-то выдавил Ким, не опуская взгляда. — У тебя есть шлюха на эту ночь, а я знаю, чего хочу от жизни. Всё справедливо, Чон. Он так надеялся задеть его. А задел себя. Потому что он лишь дёрнул углами рта в этой-своей-ухмылке. — Умница. А теперь шагай. Твой дружок заждался. Нет! Нет, нет! Он хотел уйти сам! Без этого дурацкого ощущения, словно ему позволили. Открыл рот, будто хотел сказать ответную колкость, но в голове было пусто. Совершенно-обидно-пусто. И тогда произошло что-то из разряда непростительных. ...Чон ушёл сам. В этой недосказанной тишине. Молча развернулся и отправился в школу, а Тэхён остался стоять, глядя ему в спину и хлопая глазами.
Дорогие мои солнышки, с наступившим камбэком, с прошедшим 8 марта и днём рождения Лил Мяу-Мяу) Какие песни из альбома понравились, пишите в комментариях) Данная глава фика писалась под новый альбом) Также, у меня опять ввели карантин, поэтому возможность писать будет, и главы будут выходить чаще) Я вас всех люблю и целую, бай)
Комментарии