Подари мне тепло.

Тэхён так быстро жевал, что даже Чим наблюдал за ним, приоткрыв рот. За тем, как друг снова и снова подносит большую грушу к губам, как постепенно фрукт становится всё меньше и в рекордные сроки превращается в жалкий огрызок, завёрнутый в салфетку. Пак мог поклясться, что Ким даже не почувствовал вкуса еды. Юноша отстранённо облизал кончики пальцев, а затем губы. И всё это — не отрывая взгляда от пергаментов, что лежали на коленях. 

— Мерлин, — вырвалось у него. — Положи перед тобой приготовленного василиска, съел бы и не заметил! 

В глазах было почти восхищение, ведь рыжий всегда считал, что самый большой аппетит в их компашке был у него. 

Тэхён вздрогнул, поднимая глаза. 

— Я бы на твоем месте занялся изучением предмета, — отчеканил он с быстрым кивком на конспекты. — Не стоит снова полагаться на то, что тебе удастся списать у меня. 

Тот насупился: искромётный юмор остался неоценённым. 

— Я готовился. Целый вечер в гостиной провёл... ну, или большую его часть, — пробубнил, но всё же уткнулся в писанину. Друзья вдвоём решили устроить на большой перемене пикник прямо во дворе, постелив мантию Чима на траву у фонтана и усевшись сверху, раскладывая вокруг себя конспекты — следующим уроком была обещанная контрольная по нумерологии. Однако Тэхён как ни заставлял себя смотреть прямо на исписанные его же почерком листы пергамента, не видел ни слова — слишком громкими были мысли в голове. 

Прошло две недели. Две чёртовы недели и один чёртов день. 

Они с Чоном не разговаривали. Они даже не виделись толком. Тэхён был уверен в том, что он даже не замечает этого молчания. Его же оно душило. Не давало нормально мыслить, находясь у себя в спальне или прокрадываясь в душ поздним вечером, чувствуя запах его геля для душа и задерживая дыхание, насколько это было возможно. 

Но потом всё равно приходилось делать вдох и Чон оказывался внутри. Глубоко в лёгких. Разносясь по сосудам и касаясь внутренностей своим ядом. 

Это так бесило. Они молча патрулировали. Четыре патруля в полной тишине. И расстояние между ними изменилось. Если раньше он шёл в трёх шагах от него, то теперь — это семь. Или восемь. И с каждым разом их становилось всё больше. 

Долговязая тень уже не касалась его туфель. 

Восемь шагов. Мерлин, между ними бесконечная бездна, а не шаги. 

Слава Годрику, что сегодня Ким избавил Тэхёна от этой участи. Идти, прибитый его присутствием и бесшумной походкой, и задыхаться от невозможности (и нежелания, конечно же) что-то изменить, и истекать этими дурацкими мыслями, что не выходили из головы, и... Еще много "и". 

Как вовремя Сокджин попросил помочь ему с отчётами по успеваемости младшеклассников, сняв с патрулирования на один день. Еще одной тишины гриффиндорец бы не выдержал. Правда, эта просьба значила, что им с Чоном нужно будет пообщаться. Хотя, можно было бы написать ему в дневник... чего делать совершенно не хотелось. 

Ким не мог понять одного — почему ему настолько наплевать? Нет, понятное дело, что ему тоже совершенно наплевать. Но... не совершенно, наверное, потому что он думал. 

Так часто, блин, думал об этом, что голова пухла. 

Даже после их разговора в теплице. Будто... ничего не изменилось. Как будто что-то могло измениться от давно подтверждённого факта: Чон подлый, бесчестный и гнусный хрен. И то, что он остановил придурка Сона — делало его не намного лучше. 

Но что о том говорить, если слизеринцу было всё равно. 

Он веселился вовсю, чувствуя себя в своей скорлупе высокомерия и самолюбия, как рыба в воде. Перешучивался с Паком, бросая на гриффиндорцев надменные взгляды. Обжимался в Большом зале с Лисой. О, голос Манобан был слышен обычно громче всех из спальни слизеринца. А ещё он почти не появлялся в гостиной. 

Юноша решил, что это вообще мало его заботит. 

— Тэхён, — голос Чима вклинился в сознание и юноша едва заметно вздрогнул. — Слушай, а... о чём ты думаешь целый день? 

— Собираешься ли ты взяться за ум и посвятить немного времени занятиям. 

— Я... серьезно вообще-то.  

— Я тоже, — он поднял на рыжего многозначительный взгляд. 

— Эй, я же вижу. Ты уже целую вечность читаешь страницу, на которой написано пять строчек. Тебя что-то беспокоит, и вряд ли это "что-то" касается меня... 

Тэхён закатил глаза и хотел было вновь сосредоточиться на нумерологии, когда Чим выдернул конспект из его рук. Юноша раздражённо фыркнул, уставившись в фонтан перед собой. 

— Ну же, эй, — он пытался заглянуть ему в лицо. — Скажи мне. 

Перевел взгляд и встретился с глазами Паком. 

— Я просто не выспался, ладно?

И начал быстро собирать раскиданные вокруг листы. 

— Нет, не ладно. Я же вижу. — 

С каких это пор ты начал уделять внимание моему настроению? — Тэхён выхватил пергамент из пальцев Пака и принялся запихивать в сумку. 

— Я всегда замечал, — сказал Чим и встал, сунув руки в карманы тёмных джинс. 

— Да что ты говоришь?! А мне кажется, если бы мы с Джуном не поссорились, ты бы и дальше не обращал на меня внимания. Ты мне не сиделка, ясно? — он никак не мог справиться с книгой и потому просто зажал её под мышкой. Он не хотел раздражаться — так получалось само, и потому прошипел, поднимая лицо: — Я в порядке. 

— Оно и видно... 

Джун и Чим всегда, всегда считали, что он должен быть частью их настроения — и если у них всё было нормально, то и у него автоматически, по-умолчанию становилось так же.

Должно было. Должно, чёрт возьми. Ему надоело думать о том, что он обязан. Всем.

Преподавателям — отменно учиться. Киму — улыбаться каждый раз, говорить, что всё хорошо. Мерлин, не скажет же Тэхён, что вечером обычно запирается в своей комнате и сжимается под одеялом, чувствуя себя самым... несчастным во всём мире. А иногда (чаще всего) — слышит, как этот кретин-Чон удовлетворяет очередную свою минутную пассию в одном из ежевечерних тренингов по усовершенствованию навыков в постели. А Тэхён почему-то не ставит заглушку на комнату. Он же не считал нужным этого делать, предоставив ему право выбора — не хочешь слышать — произноси заклинание, а хочешь — твои проблемы. И с каждым разом, каждым чёртовым разом, это было всё громче и громче. Будто его шлюхи перед тем, как попасть к нему в постель, проходили кастинг на самую вопящую глотку. 

Пока лидировала Лиса. 

Мерлин. Он ведь уже даже различал некоторых по особенно сильным оргазмам. В том смысле, что некоторые — выкрикивают, некоторые — выстанывают. Его имя. Его это дурацкое имя. 

— Джун бы тоже переживал, — Чим молча наблюдал, как он поднимается, отряхивая брюки и сверля его своим тяжёлым взглядом. 

— Прекрати делать как Намджун, Чимин. 

— А я и не делаю... — он наклонился, подбирая мантию и вытряхивая её от травы. 

— Что это тогда? — гриффиндорец поморщился, качая головой и направляясь под козырёк низких балконов, вбегая по ступенькам в здание школы и вливаясь в неровный ряд студентов. 

— Ты же Тэхён, — он догнал его, выпалив это почти с обвинением, попутно бормоча извинения тем, кому успел наступить на ноги. 

— Очень ценное наблюдение. 

— Я о здравомыслии, понимаешь? 

— Вот я и мыслю здраво. 

— Да, только эти мысли делают тебя невыносимым... иногда, — добавил он, заметив быстрый взгляд, что он бросил из-под чёлки. 

— Но они остаются моими мыслями. 

— А мы остаёмся твоими друзьями, — Чим скользнул следом за ним в Большой зал, придерживая дверь для идущих позади первокурсников. — Хоть ты и в ссоре с Джуном.

Тэхён ничего не ответил, не глядя по сторонам направляясь к гриффиндорскому столу, где устроились Кёнсу и Пол, беседуя о чем-то. 

Чим не злил его. Не злил. Он злился сам на себя. 

На мысли, что неподъемными бочками, полными кирпичей, тяжко сталкивались где-то между висков. 

Еще и, как назло, на глаза попались карамельные волосы, что заставило резко отвернуться от слизеринского стола. Он не будет смотреть на Чона.

Достаточно уже того, что его голос набатом стучал в ушах: 

"Может быть, и знал". 

Эта фраза за все время молчанки стала апофеозом звука в сознании. Она долбилась в кору головного мозга, стремясь, кажется, раздробить череп изнутри. 

Если ты знал, чёрт возьми, то зачем полез? Почему не дал уроду Грэхему закончить начатое? Совесть? Стыд? 

Тэхён почти расхохотался, падая на лавку и громыхая тяжелой обложкой "Углублённого курса нумерологии" по столу так, что Кёнсу и Пол подскочили на месте. 

— О, привет, Тэхён. Хорошее настроение? 

Бросив на сокурсников уничтожающий взгляд он промолчал, мысленно рисуя себе картинку извиняюще разводящего руками Чима, что уже стоял за спиной. Но, видимо, последний не только разводил руками, потому как, углядев что-то и растянув губы в быстрой улыбке, Кёнсу торопливо встал из-за стола, дёргая Дилана за рукав. Тот тоже поднялся, оправляя мантию. 

— Ладно, мы пойдём. Скоро контрольная... 

— Да. Увидимся, — Чим кашлянул, провожая молодых людей взглядом до двери и садясь рядом с подругой, облокачиваясь спиной о крепкое дерево стола. 

— Ну и что это? 

— Что? 

— Куда они пошли? — Ким кивнул вслед удалившимся гриффиндорцам, которые не преминули обернуться у самого выхода. — Я упустил тот момент, когда собственные однокурсники начали избегать меня? 

Юноша опустил глаза, утыкаясь взглядом в обложку тома, чувствуя широкую подбадривающую ладонь Чима на своей спине. Он теперь почти не смущался, прикасаясь к нему. Раньше такого не было. 

"Повзрослел". 

— Слушай, — он легко сжал плечо друга. — Они не избегают тебя. Тебя никто не избегает. Скорее... ну... наоборот. 

Он поднял вопросительный взгляд на веснушчатое лицо. Пак пожал плечами, но Тэхён всё равно понял, что он хотел сказать. Он действительно был где-то очень далеко. Все эти почти два месяца. Весь в себе с тех пор, как узнал о том, что им с Чонгуком нужно будет работать вместе. 

Стоп. Какого-черта-Чонгук? Чон. И только Чон. 

Язык во рту шевельнулся, будто случайно произнося запретное имя. У него красивое имя. Наверное, так же думают и все его шлюхи, когда истошно... 

И тут же вспыхнули румянцем щёки. 

С ума сошёл, решил он и протянул руку, чтобы налить себе тыквенного сока из графина, сбрасывая попутно с плеча пальцы Пака. Он не мог принимать поддержку. Это опять-таки обязывало. Не нужно. 

Рыжий поджал губы, покорно сцепляя пальцы перед собой. 

— Ты собираешься мириться с Джуном? — Я думаю, он не захочет иметь со мной ничего общего теперь, знаешь, — поднося бокал к губам, произнёс Тэхён. — Он игнорирует любые мои слова и постоянно ведёт себя, как идиот, когда я рядом. 

Отпил сок и подпёр подбородок ладонью, глядя куда-то за стол пуффендуйцев, намеренно игнорируя Слизерин.

Он был там.

— У нас не выйдет общаться, если он не может понять того, что я староста и мне приходится терпеть рядом с собой Чона, хочу я того, или нет.

— А мне кажется, что он немного другого не может понять, Тэхён. Ну, ты... знаешь... эти взгляды и...

— Нет никаких взглядов, Чим. Мы не общаемся даже.

— Конечно, как скажешь. Но... может, ты хотя бы попытаешься... ну, то есть... еще раз.

— Честно говоря, не обещаю, — Тэхён торопливо отвернулся, когда заметил, что Чон с Паком поднялись из-за своего стола и медленно пошли к выходу, почти осязаемо наслаждаясь тем, как перед ними расступаются студенты.

Чим ничего не заметил: был слишком увлечен нервным ковырянием в ногтях.

— Просто я надеялся, что завтра мы вместе пойдем в Хогсмид, как всегда, — в голосе друга слышалась немалая озабоченность ситуацией. — А Джун утром сказал, что ты теперь будешь сидеть в "Трёх мётлах" за змеиным столом.

Ким так резко повернул голову, что взгляд Чима приковался к его синяку. Точнее, оставшемуся бледно жёлтому пятнышку на скуле, всё еще болезненному на прикосновения.

Тэхён отвёл глаза и поджал губы. Рыжий снова ободряюще улыбнулся:

— Знаешь, ты не мужчина, но он тебя даже красит.

Гриффиндорец вздохнул, забыв о праведном гневе, а затем отвернулся, опуская лицо. Охоту обедать отбило вовсе.

Чим заметил кровоподтёк, когда тот уже стал тёмным, а по краям начал сходить.

— Тэхён, что это?

— Ничего.

— Вот что теперь у нас называется "ничего"?

— Не вписалась в книжную полку в библиотеке.

— И давно у тебя проблемы с координацией?

— Всегда. Потому я и не играю в квиддич, Чимин.

— А-а... Ну, да.

Кажется, он не поверил ему. Но, по крайней мере, больше не сказал ни слова. Шутил только иногда и получал пинки.

— Пора идти на контрольную. Времени осталось не так много, — Тэхён поднялся из-за стола.

— Но ты не притронулся к еде.

Наблюдателен, как никогда.

Не ответив другу, лишь махнул рукой, направляясь к выходу из зала, сливаясь со стайкой когтевранок, что как раз толпились у двери, ожидая, пока поток студентов закончится.

Перед ним, естественно, никто не расступился, как несколько минут назад перед этими выскочками. Он ведь не привилегированный. И к чёрту это.

Тэхён сжимал пальцы на обложке книги так сильно, что белели костяшки.

Его смущало, что пришлось соврать Чиму. Это мучило не хуже ссоры с Намджуном.

Но что ему было ещё говорить? Что Сон зажал его в подземельях потому, что шатался там пьяным, а Чон решил, что грязнокровка сам справится с патрулированием поздним вечером?

Чтобы завтра найти голову Чонгука, насаженную на флюгер Башни старост? Нет уж.

Юноша сомнительно хмыкнул. Вряд ли бы Чим стал подобным образом решать проблему со слизеринцем, но разборок — ещё больше, чем есть — ему совершенно не хотелось.

— Он такой милый, заботливый... Я просто в восторге! — тонкий щебет отвлёк от размышлений, и Тэхён нашёл взглядом одну из когтевранок, восторженно подскакивающую на месте. — Он предложил увидеться вечером, это будет как тайное свидание, я всегда мечтала...

— О, Карен, ты шутишь! — взволнованный шёпот подруг лишь раззадоривал блондинку, заставляя хлопать в ладоши.

— Нет, я не шучу, он такой... ох, я не знаю.

— Он симпатичный, — протянула ещё одна девушка из их компании. — Пак Богом, знаете ли, нынче завидный молодой человек.

Богом?

Вернулся?

Ким вытянул шею, пытаясь услышать ещё что-то, но небольшое столпотворение наконец-то двинулось к выходу, и девушки во главе со своей восторженной Карен практически сразу же исчезли на лестнице, оставив Тэхёна молча прижимать к себе книгу и хмурить лоб.

Поразмыслив на досуге о молчаливом исчезновении Богома, гриффиндорец пришёл к логичному выводу, что его пропажа вместе с Пак Минсу вполне объяснима. Судя по всему, у них уже намечались какие-то отношения, и он поддерживал девушку, находясь рядом с ней в это тяжёлое время. Возможно, попросил у Бёна разрешение покинуть школу вместе, чтобы не оставлять бедную Минсу наедине с её горем.

Одного лишь Тэхён не мог понять — о каком тайном свидании велась речь среди когтевранок, но толком поразмыслить ещё и об этом у него не получилось, потому что, свернув в коридор, ведущий к кабинету, он со всего ходу врезался в Намджуна так, что книга едва не выпала из рук.

Тот отскочил, бормоча извинения, но, увидев, кто именно стал преградой, замолчал, недовольно поправляя сбившиеся очки.

— А, это ты...

И собирался было пройти мимо, когда Тэхён ухватился за рукав его мантии, вспомнив слова Пака.

— Постой, Джун.

— Ну, что ещё? — он выглядел раздражённым.

— Я говорил с Чимом...

— Это чудесно, что он имеет желание говорить с тобой.

— Судя по тому, что ты рассказываешь обо мне, это действительно чудо, что со мной всё ещё здороваются знакомые.

Закатил глаза. Снова попытка обойти гриффиндорца, но его пальцы на рукаве только сжались сильнее. Испытывающий взгляд из-под тёмной чёлки.

— Я хотел бы успеть посетить туалет до контрольной, позволишь?

Тэхён вздёрнул подбородок:

— Он в другой стороне.

Ким выдохнул, качая головой. Сложил руки на груди и сжал губы, глядя куда-то перед собой. Он всегда так делал, когда злился — юноша выучил каждый его жест за все эти годы.

— Чего ты хочешь?

— Послушай... вообще-то, я не хочу ссориться.

— Ладно. Тогда дай пройти, — он слегка отодвинул его плечом.

Он отошёл, глядя ему, удаляющемуся, в спину.

— Чим переживает! — крикнул вслед. Намджун только обернулся, бросив на него пустой взгляд, который сделал что-то — Тэхёна будто перемкнуло. Он сорвался с места и помчался за Кимом, обходя идущих навстречу студентов. — Слышишь меня? Чим хотел, чтобы мы пошли в Хогсмид завтра. Вместе.

— Я не пойду, — даже головы не повернул, шагая прямо.

— Как хочешь. В таком случае у меня личная просьба — не мог бы ты прекратить повторять те гадости, которые говоришь ему обо мне?

— Какие гадости?

— Те самые. Что я вроде как собираюсь сидеть за слизеринским столом и...

— Да все к этому и идёт!

От его восклицания несколько человек обернулись. Тэхён мог представить, как это выглядит. Будто ссора влюблённой пары. Но ему сейчас было не до того — Джун всегда был упрямым. А что ему оставалось делать, если не переубеждать? Тем более, он всегда говорил — ты очень убедительный, Тэхён.

Да, чёрт возьми. Но не тогда, когда дело касается его самого.

Они никогда прежде не ссорились.

— Это чушь, — юноша нервно облизал губы, обходя Ким Чонина, в которого едва не врезался, и игнорируя брошенные в их сторону ругательства. — И это расстраивает Чима.

Ким начал задыхаться от быстрой ходьбы, и хорошо, что он соизволил остановиться. Покачал головой.

— Значит, теперь дело в Чиме? Не так давно ты нас вообще не замечал.

— Я замечал! — Тэхён сжал руки в кулаки и едва удержался, чтобы не топнуть ногой, когда Поттер промолчал. — Мерлин, я не прошу от тебя невозможного. Просто пойми меня.

— Я никогда не смогу понять, — сощурившись, прошипел он, наклоняя голову к юноше. — После всего того, что эта змея сделала... с нами. Он такой сукин сын. 

Тэхён открыл было рот, но понял, что сказать в защиту Чона ему совершенно нечего. Да он и не собирался. Ещё чего. 

 — Ты прав. 

Он приподнял брови. Удивлён? 

Ему стало страшно — неужто это искреннее удивление? Если так, то он в полном дерьме. Если добавить ещё и тот факт, что мысли о слизеринце не дают ему покоя уже который день. 

— Что, думал я не соглашусь? Даже очень согласен. Он урод. Кретин. Я ненавижу его так же, как и ты. И меня пугает, что он стал причиной нашей с тобой ссоры. И знаешь, что чертовски задевает меня? Ты не веришь мне. 

— Просто ты изменился. И всё стало не так. 

Намджун заговорил тише, спокойнее. Настолько, что отлегло от сердца. Стало легче. Совсем немного, но легче. Будто какая-то сбитая шестерёнка встала на место. 

— Все меняются, Намджун. 

Он сглотнул. Сунул руки в карманы. Отвёл глаза и уставился куда-то вбок, кусая губы. Поток студентов наконец-то поредел, что предвещало скорое начало урока. Тэхён смог сделать свободный шаг к нему и заглянуть в лицо — теперь их никто не толкал плечами и не говорил, что лучше места, чем посреди коридора, они найти просто не могли. 

— Это твоё решение, но я хочу сказать тебе, что никогда, никогда, Джун, я не сяду за слизеринский стол. 

Ким смотрел прямо в карие глаза, и он не смог не ответить ему таким же прямым взглядом.  

— Если не хочешь говорить со мной — мы можем продолжать молчать. Но мне важно, чтобы ты верил мне. 

Он вздохнул, будто решая что-то для себя. Ещё несколько секунд изучал выражение лица друга, после чего протянул руку и легко сжал его плечо: 

— Ладно. 

— Ладно? 

Ким улыбнулся поджатыми губами. 

— Ладно — я верю тебе. Ладно — мы пойдём завтра в Хогсмид. 

Широкая улыбка появилась на лице Тэхёна, когда он едва сдержался, чтобы не захлопать в ладоши от рухнувшей водопадом на голову радости — как некая Карэн в Большом зале — но только спокойно кивнул. 

— Хорошо. 

— Это ради Чима. Ты же знаешь, что значат для него посиделки в "Трёх мётлах", — он тщательно скрывал свое облегчение, но карие глаза предательски засветились. 

— Скорее уж сливочное пиво. 

Джун рассмеялся, опуская голову, а Ким впервые за долгое время чувствовал себя почти счастливым. Он даже представить себе не мог, насколько эта ссора прессовала его всю неделю. И помириться... оказалось так просто.

А теперь... теперь всё встанет на свои места? 

Он думал об этом, пока они брели по опустевшему коридору в класс нумерологии, негромко разговаривая. 

И Ким даже закинул ему руку на плечо в излюбленной привычке. 

Наверное, да. 

Всё встанет на свои места.

***

- Чон, не будь таким букой... 

— Иди на хер, Лиса. 

Слизеринка поджала губы и сложила руки перед собой на коленях. Заметив ухмылку Чанёля, нахмурилась, меняя положение и уперевшись в кулачки подбородком. 

Чонгук знал, что ей не нравится, когда её осаждают при ком-то. А в гостиной Слизерина сейчас сидели они вчетвером. Пак, закинув руки за голову и разминая шею, полулежал на диване. Мин слонялся по углам, пиная кончиком туфель монолитные стены то там, то тут. Манобан несчастно вздыхала, устроившись ближе к огню, а Чон углубился в чтение "Пророка", поглядывая на часы над камином. 

Десять вечера. 

Еще час "патрулирования". 

— Не лезь к нему, Лиса. У него критический день. 

Ну, конечно. Чанёль промолчать просто не мог. Чон лениво перевернул страницу газеты, поднимая на секунду взгляд и красноречиво покачивая головой, глядя на друга. 

— Я так и не поняла, что случилось... — захныкала слизеринка. 

— Грязнокровка отказал ему в свидании, — просюсюкал мулат, тут же увернувшись от летящего в него "Пророка" и рассмеявшись. — Мимо. 

Чонгук раздражённо запрокинул голову, упираясь затылком в мягкую спинку кресла и зарываясь лицом в ладони. 

В последние дни было спокойно — без волнительных статей в газете и без волнительных писем из Мэнора. Вообще без писем. Бён сообщил, что поместье осмотрено, совершенно чисто, и, помимо всего прочего, вокруг Чон-Мэнора будет воздвигнут оповещающий щит в целях защиты Соён. 

И, видит Мерлин, это было огромным камнем с души. 

Теперь оставалась только одна проблема — доставучий Ким. Хотя... и не проблема это вовсе. С учетом того, что они не общались. Вообще. Ровно пятнадцать дней. Да он бы и не заметил, если бы не привычка подсчитывать всё подряд. Даже совершенно ненужное и не интересующее. 

— В свидании? — голос Манобан, кажется, взлетел на несколько октав вверх. 

— Отказался патрулировать, — уточнил Пак. 

— Продинамил, — подал голос Юнги откуда-то сзади. 

— Я вас ненавижу. 

Это всё, на что хватило Чона. 

Он даже огрызаться не хотел. Просто закрыл глаза, вздохнув и потягиваясь. Настроение действительно ни к чёрту, хотя, по идее, он должен был прыгать выше головы — Ким помогал своему декану с заполнением каких-то графиков успеваемости, и потому ему пришлось бы патрулировать одному, если бы он решил этим заняться, конечно. Однако, вспомнив тон, которым грязная сучка сообщил ему об этом — фраза, брошенная впервые за столько дней, мать его — кулаки сжались сами собой. 

...Грейнджер неслась к портрету небольшим смерчем, даже не поворачивая головы. 

— Сегодня ты сам. Я буду занят, — бросил на ходу, когда Чонгук спустился в гостиную — ровно в девять вечера. 

Он удивлённо поднял брови, складывая руки на груди. Вот так новости. Это ещё какого фига? И даже не совсем понял, что удивило его сильнее: то, что он осмелился наконец-то открыть рот, или же то, что он отказывался от своих обязанностей. Решил начать с первого. 

— Что, грязнокровка, надоело играть в молчанку? 

Ноль реакции на издёвку. Просто шёл к двери. Чон прищурился. 

— Тпру, я сказал. Куда собрался? Хера с два я буду выполнять за тебя твою работу, — он остановился в проёме арки, кривя губы и наблюдая за его перемещением. Он зря, что ли, отменил встречу с рыжей грудастой семикурсницей из Когтеврана этим вечером? 

Ким, мимоходом обернувшись через плечо, посмотрел на него так, будто он был застрявшим между зубов куском еды. Окинул безразличным взглядом тёмную рубашку, брюки, и отвернулся, даже не замедлив шага. 

— Я должен помочь профессору Киму с отчётами по успеваемости. 

Вот так просто. Будто так и надо.

— Какого так поздно? Или старик забыл, что сегодня за день недели? 

— Думаю, он рассчитывает, что ты соизволишь пройтись по школе. Сам. 

Тон Кима не понравился слизеринцу.

— Не мог бы ты обращаться ко мне, а не к двери, когда разговариваешь со мной, а не с дверью? — прошипел он, делая шаг вперед, объясняя себе собственное раздражение тем, что никому не было позволено говорить с Чоном вполоборота, да ещё и после такого затяжного молчания, но он никак не прореагировал. Это бесило, и Чонгук добавил: — На хер старика. Ты должен патрулировать.

— Да что ты? Кто сказал? 

— Я сказал. 

Наконец-то остановился, крутанувшись волчком у двери так, что на секунду оказался лицом к слизеринцу.

— Я тоже могу сказать кое-что: на хер тебя, Чон. А у меня поручение от декана. Всего хорошего. 

Приподнял брови, будто потешаясь над его недоумением, и в следующий момент исчез из гостиной, а он стоял и смотрел на закрывшийся за заносчивой шлюхой портрет, не успев даже ничего ответить. 

Первым побуждением было догнать его и выдрать как следует. Чонгук чувствовал себя глупо обманутым и помимо всего прочего — чёрт — он ведь предвкушал это патрулирование всё утро. Припас несколько особенно унизительных взглядов. 

Он хотел опускать его, смотреть, как на последнее дерьмо, так, чтобы у него не возникло сомнений — Чонгук сильнее. Достойнее. Его нужно бояться — он может уничтожить. И что же вместо этого принёс пятничный вечер? 

Вместо этого складывалось ощущение, что Чон получил пинок. 

И от кого? 

Твою мать. 

Каким-то очень отдалённым уголком своего мозга он понимал, что грязнокровка имеет грёбаное право вести себя именно так. Наверняка он полагает, что Чонгук сам подстроил его встречу с Соном. Конечно. Он ведь херов дурак, как он может думать иначе: например, что ему это на фиг не нужно. 

Ни грязнокровкино унижение, ни грязнокровкины слёзы. 

Он хотел уничтожить его. Сам. А не через Хёну. 

В одном твои я-здесь-самый-умный мозги ошиблись: я не всё делаю через своих пешек. Что-то я делаю сам, получая от этого максимум удовольствия. Будь уверен. 

Внутренний голосок шепнул ему, что он и так уверен в этом. Что эти огрызания — просто самозащита. И этими мыслями он подпитывался весь оставшийся вечер. Конечно, он не пошёл патрулировать. Отправился прямиком в гостиную Слизерина. 

— О, Чон. Чего тут забыл? Разве сегодня не пятница? — голос Чони вывел из размышлений, возвращая в комнату к друзьям. 

Чонгук приоткрыл один глаз. 

— Отвали, ага. 

— Ну вы посмотрите какой злюка, — Ким скорчил какую-то невообразимо раздражающую морду. — Давайте хоровод вокруг него поводим? 

— Чони! 

— Я. Заткнулся, — Чонин в примирительном жесте поднял руки, падая на диван и вытягивая ноги. — Расскажешь, что случилось? 

Чанёль с удовольствием открыл было рот, чтобы вновь ляпнуть какую-то шутку относительно сорванного свидания, но, поймав взгляд друга, передумал, прикусывая губу и по-прежнему усмехаясь: 

— Не нужно, Ким. Он сегодня очень ранимый. 

Раздражённо вздохнув, Чонгук встал с кресла, резким движением оправляя рубашку, протягивая слишком сладким голосом: 

— Спасибо, что скрасили половину моего времени. Я решил, что лучше пойду и проведу следующий час в темноте и холоде коридоров, — тонкие губы растянула фальшивая улыбка. 

— Ты, мать твою, романтиком становишься. 

Этот комментарий был прощён лишь потому, что исходил от Чанёля. Тем более, в тёмных глазах друга Чон видел искреннее понимание. И помимо того — искреннюю радость, что в Мэноре дела идут на лад. 

Прощание не заняло много времени, поэтому через минуту он уже шёл по коридору к выходу из подземелий, ощущая на губах слишком сладкий привкус помады Манобан. Не переборов собственное желание, отвернулся и быстро сплюнул в какой-то тёмный угол. Света не было — но он и не был нужен. Чон знал эти места как свои пять пальцев и к тому же неплохо ориентировался в темноте. 

Шагая по коридору, он старался ни о чем не думать, что было довольно сложно, потому что все мысли обычно посещали его как раз в темное время суток, а сейчас он был совсем один — не приходилось прислушиваться к шагам за своей спиной, что обычно отвлекало, притягивая внимание, будто магнитом. 

Очень нехотя Чон допустил в свою голову мысль, что грязнокровка в какой-то степени служил спасением от терзающих его изнутри демонов, существование которых так активно отрицал Чанёль. Чон же был уверен в том, что действительно сходит с грёбаного ума. Что бы это ни было, когда дурак-Ким находился в пределах досягаемости Чонгука, оно отпускало, будто ослабляя удавку на шее. И становилось легче, что в любом случае лучше того, как было каждый день до этого. На протяжении нескольких лет подряд. 

Отец имел власть защитить Чонгука от дурных слов и глаз, но не от того, что ревело и извивалось внутри сына. А это "что-то", возможно, нуждалось в спасении даже больше, чем физическая оболочка. Это было как заболевание души. 

Бывают болезни, которые уничтожают человека изнутри — Чонгук неоднократно читал о подобном. И ему почему-то казалось, что он сам был одной из таких болезней. Что он проникал внутрь и уничтожал. Как это было с Кихёном. 

Идеальное убийство. Нож в спину. 

Ну, вот. Снова эти мысли нескончаемым конвейером проползают в уставшем за день мозгу. Темнота явно не оказывает на Чона положительного эффекта. 

Перескакивая через две ступеньки, он поднялся из подземелий и вышел в холл, окидывая взглядом высокую дверь в Большой зал, массивные врата центрального входа, изгибающуюся широкую лестницу вверх, низкие балконы второго этажа. Полумрак вовсе не смущал привыкшие глаза. Ночные тени скорее радовали, давали возможность отдохнуть от надоедливого дневного света. Чёрт, как же не хватало тяжести потолка гостиной Слизерина, его личной, теперь уже чанёлевской, комнаты, в которой можно было спокойно сидеть часами с опущенными веками — и ни одна живая душа не смела нарушить его покой. 

Вздохнув и сунув руки в карманы, Чон поплёлся вверх по ступенькам, размышляя, пройтись ли хотя бы по одному этажу ради приличия, или отправиться прямиком в Башню старост и рухнуть в неудобную постель, забываясь сном до очередного завтрашнего дня. Здравомыслие — да сколько его осталось? — одержало верх, и юноша, скрипя зубами, свернул в коридор, ведущий к лестницам. 

Портреты на стенах почти не обращали на Чонгука внимания, у них был свой променад — по холстам соседей — и обратно в родную раму, на боковую. А если он и удостаивался чести попасть на глаза какому-то кавалеру или даме, те быстро отворачивали лица, будто не желая пересекаться с ним взглядами. 

Патрулировать одному Чонгуку не нравилось — он сразу же понял это. 

Хотелось сорваться на ком-то, кривить губы и сжимать кулаки — не для самого себя, а замечая реакцию грязнокровки. Это казалось нечестным — бродить по Хогвартсу, когда Ким уже, может быть, сидит в гостиной старост и злорадствует. А если не было никакой помощи старику? Что если гриффиндорец попросту ему соврал? В отместку. Как будто ему было, за что ему мстить. Хотя... Ну, конечно же, эта его тупая убежденность, что не кто иной, как именно Чон, собственной персоной, позаботился о половой жизни грязнокровки, решив помочь тому слегка разнообразить унылые перепихи с Кимом. Или Паком. Кто там его трахает? 

Не будь идиотом, — одёрнул сам себя и поморщился, выходя на площадку, к которой как раз плавно подъехала лестница. Чонгук даже не заметил за своими мыслями, как уже поднимался на следующий этаж, хотя сначала обещал себе отделаться разве что осмотром главных переходов замка, не углубляясь в отдельные лабиринты коридоров. 

Теперь, вышагивая по средней галерее, Чон чувствовал себя грёбаным филантропом, теперь уже почему-то абсолютно уверенным в том, что грязнокровка просто-напросто поимел его, как недалёкого кретина типа Кёнсу. У него, должно быть, богатый опыт в общении с ним. 

Может, и он тоже его... 

Бля, да какого хрена все мысли сводятся к траху этой фригидной суки? Что за чёртов интерес к тому, как часто и перед кем он раздвигает свои ноги? Да хоть в собственной спальне пусть сношается. 

Хотя нет. 

Башня старост — это территория его, Чона, и грязнокровка может пойти и удавиться, если считает иначе. Пусть ищет себе интимное гнёздышко в другом месте. Хотя вряд ли его кто-то имеет. Максимум, на что хватит способностей Кима, это лихорадочная мастурбация под одеялом или банальный отсос в туалете. Киму, женишку с Когтеврана — Паку. Или ещё кому — подходи в порядке очереди. 

Долгий и протяжный стон резко выдернул Чона из полёта его ушедшей куда не следует мысли. Эхо коридоров старательно отражалось от стен, донося до слуха сбитое дыхание, задушенный шёпот и... влажные шлепки? 

Ого. 

Чонгук остановился, почти умоляя Мерлина, чтобы тот подкинул ему торопливое совокупление каких-нибудь красно-золотых, и он смог наконец-то произнести долгожданное "пятьдесят очков с Гриффиндора". Он ускорил шаг — ступать быстро и бесшумно было его персональным талантом, который теперь очень пригодился. 

Слизеринец достиг поворота, останавливаясь и упираясь плечом о выступающую колонну, лениво осматривая открывшееся ему зрелище. Некто, судорожно вколачивающийся в зажатую у дверей в кабинет трансфигурации девчонку, был настолько увлечён процессом, что даже не заметил присутствия третьего лица, зарываясь руками в светлые волосы студентки и оттягивая назад её голову, покрывая шею и скулы быстрыми поцелуями. Честно говоря, Чонгук даже подумывал позволить им закончить начатое, когда по коридору пронёсся ещё один тонкий стон.

— Не хочется вас торопить, но... кончали бы вы побыстрее. А то как бы зрители не понабежали, советами замучают. 

Последние слова Чона повисли в полной тишине. Пара замерла, и даже, кажется, перестала дышать. Молодой человек оторвался от своей пассии, медленно поворачивая голову. 

Чонгук недоверчиво прищурился. "Кажется, Ким, твой женишок тебя прокатил". 

— Пак. Какая приятная встреча, — не скрывая крайне довольного тона протянул он. — Что, мало уголков в гостиной Когтеврана, где можно присунуть? — Чонгук перевёл взгляд на девушку, — а с вами, мисс, мы уже виделись, стоит полагать. И одежды на вас было не больше, чем сейчас. 

Блондинка, которую несколько недель назад трахал в заброшенном кабинете Чанёль, опустила взгляд, быстро оправляя юбку. 

— Не имею привычки метить углы, Чон, в отличие от тебя, — огрызнулся Богом. 

— Проявляй свой мачизм, когда натянешь штаны. А то твоя голая задница портит весь эффект. 

Когтевранец отлепился от девушки, скованно нагибаясь и надевая спущенные джинсы. Чонгук отвернулся, не имея ни малейшего желания наблюдать за копошением застуканных студентов. Вместо этого он устремил взгляд куда-то в полумрак коридора и лениво протянул: 

— Ты ведь не староста, Пак. А отбой был давным-давно? Или что, экстрима захотелось? Так не встаёт? 

— Не твое собачье... 

Чон скривился, возвращая внимание к Богому, который как раз застёгивал ремень. 

— Ты понимаешь, герой, что это залёт? Ты только что своими стараниями лишил факультет пятидесяти баллов. Так что следи за словами, или штраф может легко удвоиться, — пусть это не Гриффиндор, но насолить извечным друзьям красно-золотых тоже было приятно, и Чонгук решил не упускать такой чудесной возможности. 

Пак только покусал губы, отворачиваясь и закатывая глаза. Взгляд слизеринца тут же приковался к открытому участку шеи за сбитым воротником рубашки когтевранца. 

В темноте на светлой коже он различил изображение... ворона, раскинувшего свои крылья вдоль позвонка, уходящие вниз, под белую ткань. Сердце пропустило удар. Какого хера? 

Чон сделал шаг вперёд против воли, чувствуя, как холодеет лицо, будто по коридору вдруг пронёсся сквозняк. Весь былой пыл осыпался, словно его и не было. Перед глазами застыла татуировка Минхо, идентичная той, что сейчас уже скрылась под воротником Пака. 

Чонгук стоял, пытаясь взять под контроль слетевшее с катушек сердце, которое начало колотиться в груди, как ненормальное. 

Нет, чушь всё это. Не может быть. Должно быть, просто показалось. Что не привидится в темноте, ночью, после дурацкого дня. Чон мотнул головой, стараясь, чтобы эти двое ничего не заметили. 

Он бросил долгий изучающий взгляд на Богома, отмечая вдруг в его лице чертовскую схожесть с Минхо — те же скулы, тот же узкий подбородок. И, главное, глаза. Идентичные. Практически одни на двоих. 

— Проваливайте оба на хер, — голос слизеринца был приглушён. Пара переглянулась. Пак собирался, было, сказать что-то, но напряженный взгляд Чона заставил его закрыть рот. 

Чонгук не сразу понял, что шаги когтевранцев уже почти не слышны, когда поймал себя на том, что всё ещё стоит на месте, не двигаясь, глядя перед собой. 

Ему ведь показалось, верно? 

Да. Верно. Провёл рукой по лицу и закрыл глаза. 

Похер на это патрулирование, надо идти спать. 

Чон вздохнул, развернулся на каблуках и направился в сторону Башни, стараясь не думать и не анализировать увиденное. 

С него на сегодня довольно. 

Но, несмотря на все старания, сознание услужливо кипело мыслью: у Богома на затылке была грёбаная татуировка, да и сам он был нешуточно похож на человека, который принимал активное участие в уничтожении семей грязнокровок. Который проводил ритуалы в Мэноре. Который был жив. 

Пальцы сжались в кулаки. Беспокойство впилось в нутро, медленно перемалывая внутренности зубами. 

Значит ли это что-то? 

Или это очередной прощённый? 

Мерлин, Чонгук отчаянно не знал, что теперь делать с той информацией, что только что вломилась в его мозг: Пак Богом родственник Минхо. Сын, племянник, херов брат. 

На фиг. Просто быстрее дойти до Башни. 

Рвотная дама бросила на Чона надменно-осуждающий взгляд, но пропустила в гостиную. Было темно, по полу скользили неровные отсветы. Избавившаяся от облачного плена луна наконец решила порадовать замок своим тусклым белым светом, заглянув через витражные окна в том числе в общую комнату старост. И только яркие желтые блики на ступенях в спальню грязнокровки говорили, что тот еще не спит и дверь к нему открыта. 

Меньше всего он хотел видеть его сейчас. 

Меньше-блять-всего. 

Из памяти снова рванулись картины того, что его мозг натужно представлял себе совсем недавно. Мерзкий Ким с Кимом, с До, с Паком. 

С Паком. 

Нужно сказать ему. Запретить. Приказать, чтобы он не посмел ослушаться — пусть просто держится от кретина подальше. Хотя здравый ум подсказывал Чонгуку, что ученик Школы Чародейства и Волшебства не может, просто, чёрт возьми, физически не может быть причастен к убийствам. Бён не такой дурак и не слепой. 

Тут же одёрнул очередной поток мысли. 

Это, естественно, забота о себе. Отнюдь не о грязнокровке. Ведь он, как не прискорбно, сейчас находится ближе всех к Чону, и поганый когтевранец, если он, конечно, причастен к чему-то, о чём пишет "Пророк", может попытаться через сучку стать ближе к Чонгуку. А потом — к Соён. 

И все это подозрительно напоминало первые стадии паранойи. 

Чон мысленно чертыхнулся, раз сотый за вечер, наверное. И почувствовал такую всепоглощающую усталость, что на какой-то момент его это почти оглушило. Ну, к чёрту. 

Он взлетел в свою спальню и первым делом сдёрнул с себя удавку галстука. Торопливо расстегнул рубашку. Куда торопился? Неясно. Справился с половиной пуговиц, бросил, рывком сел на постель и зарылся руками в волосы, слушая удары сердца и секундной стрелки. Почти синхронно. 

Так медленно, но так сильно. 

Как-то неправильно. Нужен был душ. 

Сбросил с ног туфли, прошлёпал к ванной босыми ступнями. Сбросил оставшуюся одежду на пол. Открыл кран и нырнул под горячие струи. 

Замер, медленно выдыхая. 

Чёрт, хорошо. 

Усталость — медленно, постепенно — скатывалась с него и утекала вместе с мыльными подтёками в водосток. Вместо неё оставалась какая-то опустошённая слабость. Показалось даже, что, постой он здесь еще немного — и просто напросто уснёт. 

Лениво провёл рукой по животу и плечам, не открывая глаз, дрейфуя в расслабленном сознании, чувствуя пальцами бегущие по телу струи воды. Несколько минут — и повернул вентиль. Гудящая голова просила сна. Хоть и неспокойного, как обычно. 

Выбрался из кабинки. 

Бросив намокшее полотенце на бортик раковины, Чонгук уставился в зеркало. В полуприкрытых глазах всё равно чувствовалась лёгкая боль и сухость. Он привычно скользнул взглядом по отражению. По подтянутому животу и выступающим мускулам на плечах. Ниже, к бёдрам. Да, Лиса права. Квиддич — хороший вид спорта. 

Слегка покрутил головой, а затем вдруг заметил, что на боку, где совсем недавно еще был синяк от бладжера, падает тёплая направленная полоска света. 

Обернулся. Дверь в комнату грязнокровки приоткрыта. Его брови приподнялись. 

Какого? 

Гостей ждешь, Ким? Не услышал, как он вернулся? Если бы услышал, заколотился бы заклинаниями так, что не видно и не слышно. 

Или... неужто подсматривал? 

Нет. Его моральные устои идут вперерез этому. Грязнокровка, приникший к дверной щели и наблюдающий за тем, как он раздевается? 

Сознание услужливо подрисовало гриффиндорца лихорадочно движущего между ног тонкую руку и закушенные губы. Тут же в низ живота горячей волной ударила кровь. Кажется, ему не было противно представлять эту картину. 

Перевёл взгляд обратно на отражение. А в следующий миг уже натягивал пижамные штаны на мокрые ноги. 

Сейчас он вернётся в свою комнату и ляжет спать. Конечно же, никак иначе. 

Пара шагов туда: он видит грязнокровкину прикроватную тумбочку и висящую на спинке кресла мантию. У него из комнаты легко тянуло корицей и Чонгук вздохнул поглубже почти против воли. 

Проваливай на хер в свою спальню. 

От шипящего внутреннего голоса молодой человек только отмахнулся — всё равно ему нужно поговорить с ним — так почему не прямо сейчас? Почему он мнётся, как первокурсник? И почему от этой дурацкой недофантазии о мастурбирующем на него Киме у него будто рябь под кожей гуляет? 

Он встряхнул головой, второй раз за последние полчаса, выгоняя непотребные в его обществе (и возле двери в его спальню) мысли. От этого движения с волос сорвалось несколько капель, разбиваясь о дверь и скользя вниз. Чон уже был так близко, что тёплый свет полоской падал ему на скулу и грудь. 

Корица. 

Вспомнил вкус его губ. 

Так, всё. Ну нахер. 

Практически рывок назад, когда до чуткого слуха вдруг донёсся его голос. Тихий и отстранённый. Слов не разобрать. Он что, с кем-то? 

Чонгук замер. Прислушался. 

Не двигался, пока дверь сама по себе не приоткрылась, что едва не заставило действительно отскочить. Но это оказалось всего лишь его мерзкое животное, чёрный пушистый пёсик, который на несколько мгновений остановился на пороге, глядя на слизеринца своими круглыми чёрными глазками, а затем отряхнулся и вальяжно прошел мимо, в сторону раковины. 

Сжав зубы, Чон собирался последовать за ним, чтобы засунуть обратно в комнату, захлопнуть дверь и уйти, наконец, в свою спальню, когда ушей снова коснулся голос. 

Чёрт, да с кем он говорит?! 

Эта мысль разорвалась в голове вместе с раздражением, и он сделал уверенный шаг, тут же забывая про Ёнтана. 

А в следующий момент ладонь уже толкнула створку, которая свободно впустила его в спальню Кима — взгляд молнией метнулся по комнате. Вот он. 

Один. 

Сидит почти спиной к нему прямо на расстеленной кровати, уткнувшись в очередной фолиант из школьной библиотеки. Широкий ободок наушников отрезал юношу от остального мира, погружая в доносящуюся до Чонгука какофонию звуков. Босая нога ритмично подрагивает в такт музыке. 

Внимание тут же прикипело к изящной ступне с крошечными розовыми пальчиками. Он понял, что ни разу не видел его ног. Такие тонкие, аккуратные и... голые. Взгляд наткнулся на острую коленку и пополз еще немного выше, туда, где дальнейшему рассматриванию мешали короткие пижамные шорты темно-синего цвета. 

— Ты такой придурок... просто невообразимо быть таким придурком... 

Чон не успел и шагу ступить, как замер на месте. Он знал, что он зашел в его спальню? Прищурив глаза, юноша медленно продвинулся дальше в комнату, заставляя себя поднять взгляд на его лицо. 

Что там бормочет? 

Ещё шаг вперёд. Ближе. 

Ресницы опущены, будто читает, но взгляд застыл на середине страницы. Музыка гремит так, что Чонгук практически может разобрать слова песни. Смотрит на тонкие руки, которые будто чувствуют его — сжимаются в кулаки, а нос морщится. 

— "Может быть, и знаю"... пошел ты к чёрту, — выдохом. Так тихо, что приходится напрягать слух, чтобы услышать каждое слово. — Чтобы я позволил тебе еще хотя бы раз прикоснуться к себе... 

Просто офигение. 

Это ведь к нему он обращается. 

Да он готов шкуру с себя содрать от ощущения грязи, что остались после каждого прикосновения. Херов дурак. Заносчивая сука, кем ты себя вообразил? 

Фиговой Афродитой? 

Рука потянулась к юноше и одним рывком сдёрнула с его головы наушники. 

— Я надеюсь, ты не думаешь всерьёз, что я собираюсь приближаться к тебе еще хоть раз затем, чтобы повторилось что-то подобное? — он остался доволен своим тоном. Чистый лёд, заставивший грязнокровку буквально подлететь на месте от неожиданности, отпрыгивая от Чона на пару шагов еще до того, как он закончил фразу. 

Неосознанно давая тому рассмотреть себя. 

Рассмотреть. 

Чон мог поклясться — его взгляд против воли соскользнул вниз по тонкой шее. 

Кажется, или... чёрт. Майка под цвет шорт облепляла тело, словно вторая кожа, а сквозь ткань — едва-едва, но всё же — просматривались горошины сосков — и их вид вкипел в мозг Чонгука, вызывая кричащие позывы швырнуть его на кровать, сверху на хренов фолиант. 

Торопливо, почти судорожно взгляд сбежал вниз, к примятым шортам и своду бёдер. Не смотри туда, блин. 

Прекрати пялиться на его ноги. 

— Ты! — тонкий голос звенел, выдавая целую гамму чувств из смеси испуга, смущения и ярости. Кажется, Кима вообще не интересовало, что он его почти не слышит, оглушённый видом стройного тела. — Что ты тут делаешь? Это моя комната! Как ты вообще сюда попал? Убирайся немедленно! 

Шорты оказались куда короче, чем он мог себе представить. Бёдра, тазовые косточки. Ещё ниже. Жар ударил в голову. Это же грязнокровка. Грязь. Подними глаза, Чон. 

— Чон! — Ким судорожно одёрнул майку, скрывая полоску кожи живота, выглянувшую из-под сбившейся от движения ткани, и заметив это пристальное внимание. 

Слизеринец практически рывком поднял взгляд, уставился в его карие радужки. Мерлин, просто не опускай глаза ниже его шеи. Наслаждайся. Наслаждайся этим пылающим выражением лица. 

— Как я сюда попал? — переспросил с издёвкой, внезапно охрипшим голосом, доказывая в первую очередь себе, что слышал и внимал каждому слову, а не мысленно драл его, прижав к постели, и скрестил руки на груди. Этот жест дал ему почувствовать контроль над ситуацией. — Еще шире бы дверь открыл, а потом спрашивал, ты, дурак. 

Взгляд юноши метнулся к распахнутой за его спиной створке. А затем — ко второй, ведущей на лестницу. А в следующий миг отшвырнул от себя наушники вместе с небольшим плеером прямо на постель — они упали рядом с оставленным там открытым томиком дополнительной литературы по программе седьмого курса. 

Как он вообще осмелился сделать шаг в его спальню?! Да будь чёртовы двери хоть настежь распахнуты, да пусть их вообще бы не было! 

Да еще и он... он... почти голый. 

Конечно же, он не смотрел! Мерлин, Тэхён прилагал все силы, чтобы не смотреть на его грудь, еще слегка влажную, и подтянутый живот, на котором, ему действительно так показалось, были отлично видны кубики пресса. Серые пижамные штаны плоской резинкой обхватывали узкие бёдра. Как-то слишком низко — но на слизеринце это смотрелось настолько правильно, словно так и нужно. 

Чёртов Чон, застать его врасплох, еще и... говорящему подобные вещи! Лицо сильнее налилось румянцем, а в носу закололо от бессилия и злости, но юноша только сжал зубы — фига с два он заплачет. Не в этой жизни. Не при нём. Снова судорожно одёрнул майку, которая постоянно лезла вверх. 

— Ты не имел никакого права заходить сюда без разрешения! 

Щёки горели почти так же ярко, как тёмные глаза, а дрожащие пальцы сжимались и разжимались.Что, двинуть мне хочешь? Давай, рискни. Один шаг, Ким — и ты не жилец. 

— Ага. Но я здесь. Ни о чём не говорит? 

— Только о том, что ты чёртов кретин без каких-либо моральных ценностей и с отсутствующим напрочь чувством уважения к чужому личному простр... 

— Блять, Ким, — от града слов, которые высыпались на него меньше, чем за три секунды, заныли виски. — Просто заткнись, ладно? 

— Просто уйди отсюда! 

— Я сказал, хватит орать. 

— Да?! 

— Да. 

Тишина. 

Он дышал, как загнанная лошадь и молчал. Наконец-то. Тонкие ноздри раздувались, а воздух с шипением вырывался из лёгких. Взгляд — или ему показалось? — скользнул по его голым плечам, но моментально вернулся к лицу. 

— Слушай меня, истеричка. Я хочу донести до твоего фигова ведома, что патрулирование прошло без происшествий. И что со своим мудацким Паком ты тискаться больше не будешь. 

Звенящая тишина нарушалась приглушённо бьющейся в наушниках музыкой. Брови Кима взлетели на лоб, прорезая нежную кожу тонкими морщинами. Он смотрел на него так, как смотрят, наверное, на умалишённых людей. И это удивление было громче любых слов. 

Раздался его нервный смешок. 

Чонгук демонстративно его проигнорировал. 

— Постоим, посмотрим друг на друга еще немного? Я бы предпочёл, чтобы ты сказал — хорошо, Чон — и я смог уйти наконец-то из этой мерзкой комнатушки. 

Он продолжал смотреть. 

Его это бесило. 

— Не много ли ты на себя берёшь, Чон? 

Неужели. 

Его голос практически вибрировал от напряжения. 

Тэхён действительно не мог поверить в то, что слизеринец произнёс это. 

— В самый раз, — парировал он, кривя губы. — Избавь меня от этого дешевого шоу, что ты играешь перед ним при каждой вашей встрече. Порхаешь, как херова шлюха, скалясь и заглядывая ему в зубы. Всё. Пак идёт на хер вот такенными шагами. Я сказал. 

Вот она, реакция. Он ждал её. 

Ким задохнулся, сжав кулаки. Кажется, в нём было столько возмущения, что оно просто не находило выхода, и вот-вот прорвёт его хренов рот — мягкий и сочный — и глаза, и уши. 

— Интересно, на каком основании ты явился ко мне с этой... просьбой. 

— Это не просьба, грязнокровка. 

Он поморщился. Чон повёл плечами, понимая что Ким всё ещё ждёт ответа. 

— Он мне не нравится, ясно? 

— О, это очень обоснованно, — он упёр руки в тонкую талию. — Знаешь, что я подумал? А не пойти бы тебе со своей ревностью? 

..Слова эти вдруг почти оглушили. Обоих. Чонгук вытаращился на него, не зная, заорать какую-то гадость или покатиться со смеху от... от... невозможности того, что он посмел произнести. 

— Ревностью? — выдавил из себя, чувствуя, как холодеют руки. Рассмеяться у него не получилось. 

Ким спокойно кивнул, не отрывая от него глаз. 

— Головой ударился? Или то дерьмо, что ты зовешь музыкой, остатки мозгов вышибло? Какая нахер ревность? Совсем сдурел? 

— Ага. 

Они снова замолчали. Взгляд Чона бегал по его лицу. 

Шутит? Скажи, что ты шутишь. 

Нет, кажется, он серьезно. Полагает, что он ревнует. Его. К Паку. 

Грязнокровку к Паку. Остановите Землю. 

Он поднёс указательный палец к правому виску. 

— Ты ёбнулся, Ким. На всю голову. Обратись к мадам Помфри. Я не шучу. Мне ещё жить с тобой по соседству херову тучу времени. Я не хочу однажды проснуться задушенным подушкой. 

Он фыркнул, но взгляд не отвёл. Что-то было в них... в этих глазах... такое, от чего по спине вдруг пробежала дрожь. 

Ему это не понравилось. 

Мерлин, а он до сих пор не понимал, кто потянул его за язык в следующий момент, но слова так и зазвенели в комнате, воздух которой постепенно становился всё гуще, проникая в лёгкие словно бы комками: 

— Уверен? Что не хочешь в очередной раз зажать меня где-то в тёмном закоулке коридора? 

А?.. 

Это был вызов. Он — он?! — бросал ему вызов. 

На секунду у слизеринца перед глазами мелькнула виданная сегодня картинка с участием этого недоделка Пака. 

Об этом ты мечтаешь, Ким? Вот уж вряд ли. 

Моргнул, отгоняя наваждение. 

Прищурился, всматриваясь в грязнокровку. Что ещё за сучья смелость? 

Хотя на последних словах его голос почти невесомо дрогнул, а в животе слизеринца будто шевельнулся тёплый шар. Какого хера ты наводишь меня на эти мысли? 

Привык, что твои грёбаные словечки сходят тебе с рук? 

Взгляд против воли приковался к сошедшему уже почти синяку на его скуле. Чон не дал себе понять, что именно испытал в этот момент и отчего сердце неожиданно сжалось — просто лениво бросил, отводя глаза: 

— Именно. Уверен. Я уже сказал, что к тебе и близко не подойду. Знаешь, поганые грязнокровки не в моём вкусе. Тем более такие, как ты, — и брезгливо поморщился. 

Тэхён вздёрнул подбородок, недоумевая, почему его слова с такой силой ударили по его сознанию. Захотелось сжаться в ком и ударить в ответ — но он знал — что бы ни было сейчас им произнесено — ему всё равно. Не более, чем колебание воздуха. 

— Такие, как я, значит? 

Он кивнул, пытаясь расшифровать это выражение в его глазах. 

Обида? Он задел её? 

Отлично. Нужно додавить. Совсем немного. И со спокойной душой отправиться в постель. 

— А чем ты можешь понравиться? Я не возбуждаюсь от таких, как ты. Просто смирись с тем, что твоё пожизненное сраное клеймо в этой отталкивающей манере: ходить, говорить, поступать, жить как херова грязнокровка! Конечно, я не захочу, блин, зажать тебя. Не то чтобы что-то ещё. Я не в отчаянии, чтобы хвататься за любую запавшую и расставляющую на меня капканы шмару, мне до охуения хватает проблем и без тебя. Без твоих иллюзий. Иллюзий, Ким. То, что ты себе придумал — грёбаная херня и чушь, и бред полный. И не смей воспринимать всерьез те... обжимки. Я... я ведь даже не возбуждался от этих... сложно назвать поцелуями. А ревность — это вообще из ряда вон... Поэтому был бы счастлив вернуться к обоюдному молчанию ещё на две недели. А лучше — до конца этого года, чтоб его... 

Замолчал, тяжело дыша. Точнее, заткнулся: Тэхён вдруг двинулся к нему, быстро ступая по ковру. Его слова. Их было много, и каждое, каждое — внутри его головы. Раскалённым прутом, который, направленный чьей-то рукой, всаживался в мозг. Мерлин, он за все года, что они учились вместе, не слышал от него такой продолжительной речи. И не слышал бы еще столько же. 

Потому что это было... больно? 

И в тёмных глазах огромными буквами было написано, что он врал, но это не спасало от чувства, будто его лёгкие вытащили из груди и бросили на пол, топча. А потом... решение пришло как-то само. 

Не возбуждался. Не хочет. Не хочет именно его. 

— Врешь, — шепнул он, делая шаг. 

Внезапный, удививших их обоих. Затем — ещё один. К нему. 

Дыша почти так же тяжело, как и он. Недоумевая, откуда в нём было столько женского самолюбия, задетого, разорванного им практически в клочья, брошенного исходить кровью. 

Грязной. Ты ведь так любишь напоминать об этом, правда? 

— Что... Ким, — он предостерегающе покачал головой и не успел даже поймать себя на моменте, когда неосознанно попятился, замерев только ударившись спиной об открытую дверь в ванную. 

Шаг. Шаг. Шаг. 

Дюйм. Один грёбаный дюйм, и он начисто забыл, что говорил. Каждое слово. Их не было.

— Ты врешь. 

— Отойди от меня, — прошипел, вжимаясь хребтом в срез двери. 

Он чувствовал грязнокровкин запах. Смотрел в глаза и понимал, что исчезает в них. Таких живых, что, кажется, у них есть собственное пульсирующее сердце. 

До офигения быстро исчезает, растворяется. 

Нельзя, — и это было единственной здравой мыслью в гудящей голове. Нельзя было допускать, чтобы он оказался настолько близко. Это шло в такой резонанс всему, что он только что сказал и теперь... теперь дышал слишком тяжело, преодолевая желание кашлять и задыхаться, потому что слова, кажется, изранили всю его глотку. 

— Ты врешь, Чон, — шёпот. Снова сорвался, сбитый сердцебиением. 

Тэхён ощущал, как от его голой груди, пропитанной запахом дождя и шоколада с примесью мыла, исходит жар. Будто под рёбрами, грузно вздымающимися прямо на уровне его лица, кипела лава. Котлы с грешниками, черти, Дьявол — кто угодно, — он был горячим, словно внутри было само сосредоточие ада. А тело — прекрасное, влекущее тело — только оболочка, которой до боли в кончиках пальцев хотелось коснуться. 

— Ким, — сглотнул, облизал губы. — Отойди. 

Он вновь поднял на него взгляд — но не в глаза. Чуть ниже. Проследил за движением языка, отчего рот на мгновение будто онемел, а потом вдруг поднялся на цыпочки, и Чонгук замер, потрясённо глядя на грязнокровку. Осмелится? 

Нет. Он не сделает этого... Не сделает вот так. Одним движением. 

Его губы, плотно сомкнутые, прижались к его щеке, почти касаясь уголка рта, и застыли. 

Всё вокруг застыло. 

Чон перестал дышать, глядя на него, не отрываясь, ощущая, как дрожащая рука касается его предплечья, посылая по коже неровный строй мурашек, вверх, к груди, заставляя в очередной раз тяжело вздохнуть. Тонкие пальцы сжались — и больше он не чувствовал ничего, потому что его рот приоткрылся, и осторожное прикосновение влажного языка к коже напрочь уничтожило все оставшиеся мысли — разорвало их на части и развеяло прахом. 

Капкан. Щелчок. 

Резкий поворот головы — и он впился в его губы. 

Почти рыча, почти лихорадочно, почти так, как он себе представлял, и так, как вспоминал снова-и-снова-каждую-ночь. Он ворвался в рот Кима, не сдерживаясь. Окунаясь. С головой-по самую шею-по самое не хочу-по прогнившую насквозь душу. Его глухой стон вломился в сознание. Он приподнялся ещё выше, подаваясь к нему, и Чонгук обхватил лицо грязнокровки ладонями — сильно, жёстко, вминаясь в горячий, раскалённый, прерывисто дышащий прямо в его сердце рот, наполняющий отчаянной, долгожданной дрожью по всему телу. 

Он и сам дрожал. 

Умирал, или уже умер. 

Только что — окончательно и бесповоротно, и продолжал, так сильно, ярко, безумно умирать. Его пальцы впились в нежную кожу лица и место удара вспыхнуло болью, но это было неважно до такой степени, которую он даже вообразить себе не мог. Этого просто не было. Был лишь его язык у него во рту. Врывающийся, проникающий, ненормальный, твёрдый, Мерлин, он так хотел его, так давно хотел. Слышать, чувствовать, прижимать к себе, он понял, вспомнил, почему так тосковал по его этим-просто-убийственным губам. По ним нельзя было не тосковать, изнывая каждую ночь, каждую свободную минуту. 

Они въедались в рот, будто желая выпить из него все соки, всю жизнь, забрать себе душу, как трофей, как чёртову медальку на грудь, но ему было всё равно, потому что сейчас, прямо сейчас это был он. С ним. Пусть забирает всё — до самой капли, оставив лишь воспоминания об этом. 

Он не слышит хлопка закрывающейся двери — лишь отдалённо, будто сквозь тысячу стен. 

Его руки выпускают его лицо, скользят вниз, не разрывая контакта с кожей. Боясь, что он может исчезнуть, если отпустить хоть на одно мгновение. От этого скольжения он выгибается, пытаясь тереться шеей о его дразнящие ладони. Ощущать. Плотнее, больше, но они уже немного ниже. А затем — жёсткие пальцы, горячие и сжимающиеся на его плечах. Господи. Снова этот чёртов блок! 

Нет! Нет, Малфой! Не так! 

И она шепчет это вслух: 

- Не так... 

Он ловит ртом воздух в паре сантиметрах от его губ. Смотрит в упор, то ли не понимая, чего он хочет, то ли упрашивая не просить этого. Но - что бы это ни было в его глазах - он позволяет ему поднять руки и осторожно обхватить его напряжённые запястья. Медленно провести по предплечьям вверх, к локтям. Очерчивая пальцами венки, выступающие у него под кожей. 

А затем потянуть на себя, вынудив руки Чонгука соскользнуть вниз, к его талии. Туда, где уже слегка задралась футболка, позволив подушечкам пальцев обжечь хозяина. Кожа к коже, почти распадаясь на молекулы, атомы, отдельные части звенящей эмоции, настолько сильной, что тишина комнаты превращалась в натужное гудение, нарушаемое лишь дыханием и звуками — такими влажными, соблазнительными, когда он снова тянется к нему и целует приоткрытые губы. 

А стоит прижаться еще ближе, чувствуя его пылающую кожу своей грудью, как низкий и хриплый стон отдаётся на языке, и он выстанывает что-то, когда чувствует: зубы Чонгука прихватывают его нижнюю губу, оттягивая, обхватывая, всасывая. Господи, он сейчас действительно его убьет. Пусть. Пусть... 

Дико. 

Это было дико и разрывало на грёбаные куски. Он знал — он был уверен, что никогда и никого ещё не целовал так, как его сейчас. 

Это выворачивало. 

Будто он закинул ему в глотку крюк, впился им в самое нутро и теперь — рванул, растерзав все его воздвигнутые преграды, вспарывая и выпуская наружу голое желание. Пульсирующее, давящее, душащее. 

Так, что в глазах рвались фейерверки — один за одним. Так, что не хватало дыхания даже для того, чтобы сказать... Приказать. Умолять его остановиться. 

— Что ты делаешь... — его шёпот. Глухой и низкий. Чужой. Посылающий бешеную дрожь по спине и животу, вниз. 

Ещё один быстрый, влажный поцелуй, и он тянется за исчезнувшими губами, когда Чонгук отстраняется, придерживая Тэхёна за подбородок, останавливая. Исступлённый взгляд ледяных глаз скользит по его пылающему лицу, и контраст этот заставляет на несколько мгновений прикрыть веки. Мягкое движение — такое осторожное, что сдавливает гортань — вверх по линии челюсти. Подушечки пальцев снова на кровоподтёке, но на этот раз — невесомо, едва ощутимо, проводя вверх и вниз, а пристальный взгляд неотрывно следит за прикосновением. Чон тяжело дышит приоткрытым ртом, и он жадно ловит это дыхание, едва удерживаясь, чтобы не накрыть его своими искусанными и горящими губами. 

Откуда-то издали, будто эхом. Непотребным, лишним. Это ведь Чон. Он виноват во всех твоих бедах. ЧТО ты делаешь?!.. 

Ничего. 

Ничего не делаю. 

Просто поцелуй меня ещё раз. 

Несколько секунд он терпит, моля его взглядом. Его палец будто нечаянно соскальзывает в выемку под ухом, и это почти переворачивает, почти опрокидывает на спину, будто бы с силой удара разносясь вспыхивающими импульсами по телу. Будто порвалась крошечная струна, натянутая до ультразвукового писка. 

— Чонгук... — шёпот. 

И на мгновение опешили оба. От недоверия и желания в метнувшихся к нему холодных радужках у него сводит внутренности. Низ живота пылает. Он ошибся — вот где ад. В нём самом собран весь этот горящий концентрат, вызывая почти безостановочную дрожь, которую он не мог не чувствовать. 

И самое пьянящее в том, что это сводит с ума не только её. 

— Чёрт... Ким... чёрт... — Чон не прерывает поцелуев. Быстрых, скользящих, кусающих, заводит руки ему за спину и зарывается в густые волосы, оттягивая голову назад. 

А в следующий момент жаждущим ртом глубоко впивается в его приоткрытые губы, будто пробуя вкус своего имени, произнесённого им впервые, и он отвечает, безумно, язык сам толкается ему навстречу — тесно и влажно. А он движется. 

Ещё, ещё раз, глубоко, не встречая сопротивления. Вылизывая нёбо. Ускользая и вновь врываясь. Отрываясь от трепещущих губ, прикусывая подбородок. Он запрокидывает голову. 

Держится за его плечи, выгибается. 

Сквозь лихорадочные вдохи пытается найти самого себя в ворохе чувств, поднятом из самой её глубины. Поднятом им. 

Взгляд приковывается к крошечной капле пота, скользнувшей из-за уха Чона вниз, по шее. 

Вспышка в мозгу, внезапным воспоминанием: стоны Лисы, его резкие движения, сокращающиеся мышцы живота, и такая же точно капля, стекающая по груди. 

Тэхён не успел себя остановить. Он не хотел себя останавливать. Подался вперёд и поймал её кончиком языка, чувствуя солоноватый привкус и вздрогнувшее от прикосновения тело. 

— Нарываешься, — глухо, выдохом, в его волосы. Этот голос влился в сознание Кима, словно патока. 

Обволакивая, обещая. 

Я сейчас трахну тебя, Ким... прямо сейчас... если ты не... 

Его тонкие пальцы крепче сжались на напряжённом затылке. Губы прихватили горячую кожу шеи, а кончик языка вывел на ней осторожный кружок. 

Ещё. И ещё один, крепче, втягивая в себя, млея от вкуса Чонгука и его частого дыхания. Упиваясь собственной смелостью, зарылся пальцами в волосы на его затылке и влажно провёл языком от ключицы до подбородка, чувствуя солоноватый вкус его пота во рту. 

Низкий стон Чона. 

Жёсткое движение ладонями вниз, по спине. Достигая поясницы, рывком прижимая к себе, к своей голой груди и ноющему, пульсирующему паху.Чувствуй. Чувствуй, маленькая... сука, что ты творишь. 

Каменный стояк упирается ему в бедро. 

Ощущение горячего члена, вжимающегося в него, прошибло с головы до пят. Так сильно. Так жарко. 

Дёрнулся. 

Дыши, Тэхён. Дыши. 

Но он не мог, слыша лишь рёв ополоумевшей крови в ушах и чувствуя его сквозь неплотную ткань пижамных штанов. Взгляд Чона горел, изучая его выражение лица. Челюсть сжата, а дыхание прерывистое и горячее. Будто ждал чего-то. Мерлин. Он совершенно не знал, что делать. Желание касаться его вылизывало изнутри. 

Тэхён осторожно пригладил взъерошенные им же карамельные волосы на затылке. Скользнул вниз, к напряжённым плечам и груди, заглядывая в глаза, будто спрашивая разрешения. 

Чон никогда не позволял ему касаться себя вот так. И теперь он просто смотрел прямо, как дикий зверь. 

А он не понимал. 

Ни черта не понимал, что значит этот взгляд, и потому осторожно, медленно развёл пальцы, захватывая прикосновением больше кожи. Горящих мускулов, вдруг напрягшихся под ладонями. 

Чонгук задержал дыхание, чувствуя невесомые касания. Мягкое движение пальчиков, которые слегка подрагивали от бешеных ударов его сердца. Его руки на белоснежной коже казались темнее. Совсем тонкими, блин, и он прижал их ещё немного плотнее, сводя с ума, опускаясь ниже. 

Изучая. 

Скользя взглядом по мышцам его живота и задевая подушечками пальцев плоский сосок. Огонь. Чон с шипением втянул в себя воздух и медленно выдохнул, приоткрывая рот и подаваясь к нему всем телом. Вжимаясь в ласкающие руки, требуя ещё. Ему нравится. 

Эта ликующая мысль лихорадочно забилась в голове, вызывая яркие эйфорические вспышки, а губы растянулись в восхищённой улыбке, когда Тэхён встретился взглядом с его глазами, карамельными, грозовыми — сейчас в них ревел ураган. Он не разрешал — он просил. Смелее. 

Ладони скользнули на живот, касаясь каждой мышцы, оглаживая, надавливая и кончиком среднего пальца проникая в углубление пупка, а затем немного ниже. К резинке пижамных штанов и вздрогнувшей под прикосновением коже живота. 

— Боже... 

Его стон почти заставил его отскочить, а жарко дышащий рот прижался к шее, чуть ниже уха. 

От низкого рычащего шёпота он едва не рухнул перед ним на колени. И рухнул бы, если бы руки Чонгука не вцепились в него. Вот-вот прижмут. Вот-вот отшвырнут. 

Он зажмурил глаза, впитывая трепещущей кожей его частые выдохи, влажное скольжение рта по шее, не отнимая застывших рук от его живота. Стоило им двинуться — совсем немного, и Чон зарычал, выгибая спину, снова вжимаясь в него пахом, отчего по телу прокатила жаркая волна. Он хотел его.Кончики пальцев коснулись резинки пижамных штанов. 

Он чувствовал это. 

Отключенные мозги. Лихорадочное дыхание, они бы, наверное, не заметили даже, начнись третья магическая война в этот самый момент. 

...так необходима. 

Его кожа, разрывающее душу тепло. Из него это исходило импульсами, потоками, накрывало его с головой. 

Потребность коснуться. 

Сейчас. Просто прямо сейчас. Руки, которые он когда-то боялся отцепить от его плеч, чтобы контролировать каждое грязнокровкино движение, сейчас скользили по его бокам и животу, вверх, к груди, нетерпеливо забираясь пальцами под майку, сминая мягкую ткань в гармошку, почти задирая её, касаясь нежной кожи там, где... чёрт, он знал совершенно точно — никто и никогда... чувствуя, как торчащие соски упираются ему в ладони. 

Мерлин. 

Их стоны прозвучали в унисон. Он впился в плечо Кима поцелуем-укусом, оставляя на нём влажные красные пятна от всасывающего кожу рта, пощипывая твердеющие вершинки. 

Снова, сильнее. 

Сжимая крошечные бусинки между пальцев, поглаживая костяшками, пока он безостановочно дрожал, неразборчиво что-то шепча. Он хотел слышать. 

— Скажи... 

- Что?.. - судя по безумному взгляду он ни черта не соображал. Щёки горели, а в голове не было ни одной связной мысли. Чон наклонился, лизнул его губы. 

- Скажи, как тебе нравится? 

- Я... - он задохнулся, когда он с особенным усердием сжал правый сосок, прикусывая его скулу. - Господи, Чон... 

Бёдра слегка толкнулись к нему, и член вспыхнул бешеной пульсацией вжавшись в выступающую тазовую кость грязнокровки. Юноша замер, сбившись дыханием, а затем вновь заскользил своими руками по широкой резинке штанов. Ещё один толчок — Чонгук не мог остановиться. 

Опустил одну руку и с силой сжал кругленькую ягодицу, прижимая всхлипнувшего Кима к своему паху. Сминая ткань шорт пальцами. 

Ким... твою мать, эти гребаные шорты... Ты же хочешь... хочешь, чтобы я содрал их... хочешь меня... в себе...глубоко, тесно... жарко... блять, Ким, мне нужно в тебя... 

— ... так нужно в тебя... прямо сейчас... 

Он чувствовал, как головка трётся о его живот. Плотно, сильно. Из глотки вырвался хрип, прямо в его ухо. 

И вдруг. В один момент сходит с ума. От ощущения разрывающего жара: горячая ладонь, коснувшаяся его сквозь ткань. 

Этот стон едва не оглушил его. Отчаянный, глубокий, сильный, перерастающий в рычание. Тэхён уткнулся в его напряжённое плечо. Одержимость. Им двигала одержимость — чистая, сияющая под кожей. Он не знал, что делает. Просто сжал пальцы, обхватывая его, чувствуя твёрдую пульсацию прямо в своей руке, сквозь ткань штанов, размеренно поглаживая, почти не дыша — поверхностно и прерывисто — в отличие от него. 

Влажный лоб Чона уткнулся в шею — его лёгкие работали, как свихнувшиеся мехи, а тело дрожало, кажется, до самого основания. 

— Ким, что ты... Господи, бля... — задохнулся. 

Звериный стон в ключицу. Ненормальный... 

Дрожь начала увеличиваться, и неожиданно твёрдая рука резко отстранила ласкающую ладонь. Дикий и долгий взгляд горящих глаз был почти яростным, когда Чон поднял голову. Он по-прежнему дышал сквозь сжатые зубы, несмотря на то, что руки Тэхёна уже не гладили его... там. 

Щёки моментально вспыхнули, потому что он крепко взял его за подбородок. Всматривался так глубоко, что душа его, кажется, сжалась, чтобы быть не такой заметной в распахнутых глазах. 

И тут:

— Мерлин... я понимаю Хёну. 

Ты... что? 

Он замер с приоткрытым ртом и всё тем же прерывистым дыханием. 

Кажется... Это был шок. 

Калейдоскоп раскололся. 

Эмоций, ощущений, чувств, сбитых мыслей, дыхания, ярких вспышек — разбился на миллион частей, будто кто-то швырнул его об пол... 

Тэхён дышал, словно в последний раз. Он всё ещё прижимал его к себе, стискивая руки, которые едва не заставили его кончить прямо в штаны всего лишь парой движений, и злился. За это и за всё то, что он чувствовал. Несколько секунд назад и сейчас тоже. 

Сердце колотило по корню языка. 

Вновь. Вновь этот взгляд. Будто Чон только что голыми руками выворачивал внутренности его чёртова пса. Или пульнул Авадой в его любимого Кима. 

— Пусти, — слишком невесомо и тихо. До Чонгука даже не сразу дошёл смысл этого пустого звука. Пока грязнокровка не дёрнулся в его руках, выворачиваясь и отталкивая его локтями. 

Он разжал пальцы слишком резко, наверное. Потому что тут же едва не кинулся поддержать его, практически отлетевшего из-за своих смехотворных усилий вырваться. Слава Мерлину, сдержался. Стоял, глядя на растрёпанные волосы и покрасневшие губы. 

Как он сжимает руки в кулаки. Особенно правую, которая недавно двигалась на его члене.

— Выметайся вон. 

Шёпот Кима вызывает у него дрожь под кожей. Он уверен — он может увидеть его колом стоящий член, обтянутый тканью штанов, если опустит глаза. Но нет, он смотрел куда-то на стену за его плечом. 

— Что такое, Ким? Больная тема? Ты с ним то же самое делал перед тем, как он чуть не присунул тебе? 

Он молчал. Дышал через нос и сжимал губы, а Чон не мог отвести взгляд от вздымающейся груди. Его соски проступали под майкой. Это он сделал их такими твёрдыми, почти прорывающими ткань. 

— Или, может быть, у меня получается хуже, чем у него? — заставил себя поднять глаза и сжать челюсти. Покажи своё безразличие. Выплюнь это ему в лицо. Хера с два он выйдет из этой комнаты проигравшим или униженным. Это лавры грязнокровки, не его. — Может, мне следовало быть грубее? Любишь пожёст... 

— Пошёл вон! — Чонгук едва не вздрогнул от крика гриффиндорца. Дрожащего, полного горечи и боли. Почему-то он хорошо чувствовал его, будто та же самая боль впилась под собственные рёбра. — Вали, Чон! Выметайся из моей спальни!

Слизеринец скривил губы. От ярости, желания, кипевшего внутри. От ощущения собственной... ошибки? Нет, блять. Нет. Он не совершает ошибок. 

Это она ошибается. 

Это она полезла к нему. И он теперь виноват? Хера с два. 

— Ладно. Это действительно было не так уж впечатляюще. 

— Пошёлвонотсюда! 

Вот они. 

Крупные, прокладывающие дорожки по щекам. 

Он трясётся ещё сильнее, не сводя с Чона пылающего взгляда, а он впивается ногтями в ладони, чтобы не... даже не подумать о том, чтобы попросить прощения. 

Не за что. 

Не за эти слёзы. Не за эту дрожь. 

Растягивает губы в ухмылке и приподнимает голову. Молит Мерлина, чтобы это была ухмылка, а не искусственный оскал. Иначе он поймёт. А он прекратит убеждать себя в том, что всё случившееся было не больше, чем уроком для Кима. 

С ним не нужно испытывать свои силы. Не таким, как он. 

Никто не смел, и он не посмеет. И, кажется... кажется, да. Грязнокровка думает, что он выиграл — это видно по глазам. У него взгляд просравшего последнее своё "всё" человека. Не этого ли он добивался? 

Нет. Другой вопрос бьется в сознании. Он ли проиграл? 

Хмыкнул. Пожал плечами. 

Убедительно. 

Молча развернулся, прошествовал к двери в ванную. Не оборачиваясь, выскользнул из комнаты, чувствуя ногами холодный кафель. И за секунду до того, как захлопнулась дверь — всхлип. Отчаянный. 

Шипами вбившийся в нутро. 

Ухмылка исчезла с губ, а напряженное лицо застыло. 

Недвижимые мысли мёртвыми птицами усеяли его сознание. 

Чон осторожно прислонился лбом к прохладному дереву двери, чувствуя в штанах пульсирующий от неудовлетворённого желания член. Слыша приглушённый плач Кима, режущий, колющий. 

Такой же болезненный, как удары его сердца. 

Внутри будто мясорубка. 

Сосуды — узлы. Кости — крошево. 

Чонгук закрыл глаза. Мерлин. Так, как он хотел его — он не хотел никого в своей жизни. Это так адски его пугало. 

И он позволил себе слабость. Одну крошечную слабость, вслушиваясь в тихие рыдания. 

Он задрожал.

Извините пожалуйста. Я в больнице, инет хреновый, только сейчас получилось дописать((