Подари мне тепло.

Чанёль влетел в Большой зал подобно вихрю, не обращая внимания на отскочивших в сторону четырёх пуффендуйцев. Тёмные глаза практически сразу же отыскали Чона, сидевшего на привычном месте. Пак почти не удивился, что друг соизволил спуститься в такую рань, хотя обычно завтрак уже подходил к концу, когда блондин вплывал в зал. Мулат сомневался, что Чонгук вообще сумел уснуть, судя по уставшим, воспалённым глазам, устремлённым в тарелку перед собой.

Чон почти доел, когда Пак уселся рядом, оседлав скамью, не сводя со скулы товарища напряжённого взгляда. Кожа в этом месте начинала неприятно зудеть, и Чонгук поморщился. Молча отправил в рот очередную порцию омлета и потянулся рукой к бокалу с какао, когда Пак не выдержал и резко наклонился вперед.

— Ты ёбнулся, Чон?

Голос был тихим и слегка охрипшим после вчерашнего, но в нём явственно читалась заинтересованность.

Чонгук перевёл спокойный взгляд на друга, приподнимая брови в немом вопросе. Чанёль ждал, практически идентично повторяя его выражение лица.

— Попей. Сушит же, — Чон локтем пододвинул к товарищу графин с водой.

— На хер воду. Что у вас произошло? — Чанёль проигнорировал сей жест, складывая руки на груди. — Это потому, что он выступал вчера?

Чонгук снова уткнулся в тарелку, накалывая оставшиеся кусочки бекона на вилку.

— Нет.

— Тогда что?

Мерлин. Чонгук рассказывал Чанёлю всё. Всё об отце, всё, что чувствовал, переживая это лето. Но сейчас он не мог заставить себя выдавить имя того, из-за которого вчера избил херова кретина Сона. Он сам не принимал этого факта и тем более не хотел, чтобы единственный друг подумал, будто Чон окончательно свихнулся. А может быть, у него действительно едет крыша?

На нервной почве. Почему бы и нет?

Слизеринец снова поднял взгляд на Пака, который терпеливо ждал. Отложил вилку.

— Этот урод насиловал девушку.

Чанёль замер, хотя только собирался перекинуть ногу через лавку, чтобы сесть ровно и приступить к еде.

Уставился на Чона. Не верил.

Чонгук пожал плечами, поднося к губам бокал с какао и делая небольшой глоток. Пак ещё какое-то время не отводил от друга глаз. Затем уселся-таки за стол и принялся накладывать себе омлет. Чон молча пил, не обращая внимания на то, как напиток жжёт гортань.

— Я хуею с этой школы, — изрёк Чанёль, покачивая головой.

— Угу.

Чонгук отстранённо наблюдал, как Большой зал наполняется студентами.

Он впервые за шесть полных лет обучения в Хогвартсе явился на завтрак так рано.

Глаза пекло, будто они вот-вот осыпятся трухой прямо на стол. Сон не шёл этой ночью, а почти отключённое, основательно перегретое сознание всё подкидывало какие-то неподъёмные мысли. Выбора Чону не представлялось: лежать, уставившись в полог кровати, до самого утра, а потом отмываться от липких размышлений под холодным душем.

Кима вчера он не застал, несмотря на рвение высказать ему всё, что он думает относительно случившегося. Несколько раз обрубал на корню желание подойти и начать колотить в дверь его спальни: был уверен, что он не соизволит открыть или отозваться, хотя чуткий слух позволил ему уловить его передвижения по комнате. Не то, чтобы ему не хватило общения с ним прошлым вечером. Просто почему-то этим утром он остро ощутил тишину их смежной ванны. Недоставало этого вечного утреннего нытья под душем, которое он считал пением. Дурацкой магловской песенки с наитупейшим мотивом. Ему назло.

Чон с раздражением понял, возвращаясь мыслями в Большой зал, что взгляд магнитом притягивается к двери, стоило любому красно-золотому появиться на пороге. Гриффиндорский стол пополнился ещё на двух человек: Ким и Пак уже утрамбовывали свои желудки яичницей с беконом. Кима не было.

Чонгук скривился и отвёл глаза. Херовы уроды бесили его с каждым днём всё больше, и он догадывался о причине своей воспалённой ярости. Если он не выскажет дураку-Киму всё, что собирался... всё, что он заслужил! — его просто разорвёт на части до конца дня. Кажется, именно он стал сраным катализатором чоновского гнева.

Очень кстати на ум пришло, что сегодня последним занятием у них с Гриффиндором значилось травоведение. Идиот может морить себя голодом, сколько влезет, но урок он не пропустит.

— Более фееричных новостей для утра после пьянки я себе просто представить не мог, — голос Чанёля сбоку был всё ещё немного удивлённым. Чон фыркнул, отставляя от себя пустую тарелку, отпил глоток какао.

Опёрся локтями о стол, наклоняя голову.

- Ну а... что у вас с Кимом?

Отъебись, ради Мерлина.

- Чего? - сделал вид, что не услышал, облизывая ранку на губе.

- Ким. Знаешь, тот мальчик, что с тобой в старостате. Ростом с тебя, злющая, как сука, с пышными волосами...

- Пак... - прорычал Чонгук, зло зыркая на улыбающегося Чанёля.

- Что?

- Ешь свой омлет молча.

В дверях появилась Лиса и, завидев молодых людей, тут же поспешила к ним. За ней сонной вереницей тянулись Ким, Мин и Чон, почесывая больные головы и тихо переговариваясь. Дафна шла поодаль, не выспавшаяся, но очень довольная. Чанёль кашлянул, обменявшись взглядом с Чоном.

Всё потом.

Чонгук сжал пальцы на бокале с остывающим напитком, когда Лиса накинулась ему на шею, влажно целуя в щёку. Почему-то именно в этот момент между висков родилась тупая боль, коей и мучились сейчас однокурсники.

Благо, они не стали спрашивать ничего о вчерашнем происшествии, встретившись с предупреждающим взглядом Чанёля.

Сон на завтрак не явился.

***

Соён сидела на каменной скамье, устремив пустой взгляд в декоративное озеро, что проглядывалось сквозь редкие деревья в саду поместья. Она игнорировала голоса, что раздавались за спиной, от центрального входа в Мэнор. Ей не нравилось, что в здании разом находилось столько незнакомых людей. Но эти люди были одеты в мантии Министерства Магии, и это давало им определенные привилегии. Которых у неё, Соён, не было и в помине.

Она сильнее сцепила тонкие пальцы на коленях, стараясь не подпускать к себе ни одной мысли. Медленно повернула голову, глядя, как по подъездной дорожке семенит невысокая фигура мистера Пака. На секунду радость шевельнулась в груди, но женщина тут же опустила взгляд на свои руки, вспоминая слова Минхо, до сих пор звенящие в ушах: "...если он поймёт, что ты вспомнила, хоть что-то, тебя убьют. Он же, Ченсу. Тут же. Непростительным. У него есть разрешение сделать это, без суда и следствия..."

И сразу в горле ком.

Есть ли человек на свете, который был бы на её стороне?

Кажется, что до конца своих дней она теперь будет черпать прохладное спокойствие лишь из Мэнора. И, может быть, когда-нибудь сама станет камнем.

Министерство приказало обыскать поместье. Интересно, чего они добьются? Особняк был осмотрен и не раз. Вылизан каждый угол. Или кто-то ждёт, что в темницах найдутся трупы — двух уже — пропавших семей?

Битый час Соён сидит на своей скамье, стараясь не смотреть в сторону суетящихся во дворе и в проёмах открытых окон чиновников. Солнце почти не грело, и влажный ветер заставлял иногда крепко обхватить себя руками.

Когда на плечи накинули тёплую ткань, Соён испуганно вздрогнула, резко оборачиваясь. Знакомый запах одеколона заставил сердце замереть в груди. Минхо стоял в паре шагов поодаль, засунув руки в карманы брюк, откинув мантию назад.

— Прохладно. Ты легко одета.

Соён молча смотрела в его лицо, чувствуя мягкий, но пугающий запах от лацканов чужого пиджака, накинутого на плечи. Тёмные глаза мужчины глядели куда-то в сторону, а челюсть была напряжённо сжата. Соён впервые видела его при дневном свете, и от солнечных лучей собранные на затылке волосы казались светлее.

— Вы закончили?

— Ещё нет. Им осталось обойти третий этаж и спальни для гостей.

Соён поморщилась. Отвела глаза.

— Что же вы в этом не участвуете?

— Я не ищейка.

Она тихо фыркнула, уловив в его тоне нотки пренебрежения. Минхо сделал несколько шагов к скамье и присел рядом с Соён, лицом к Мэнору. У неё моментально возникло желание отодвинуться, но она лишь повернула голову, рассматривая тонкий профиль Минхо.

— Что вы тогда здесь делаете?

Он немного помолчал, наклонился и опёрся о свои колени локтями, поджимая губы и окидывая поместье взглядом. Затем — беседку и отцветающие розовые кусты вокруг. Внимание Соён моментально приковалось к татуировке на его затылке.

— Ты всегда любила этот сад, Со.

Сказал так, будто знал её всю жизнь. Как если бы был отцом или братом.

Она сощурилась. Промолчала. Вновь уставилась на ровную гладь озера. Слова Минхо заинтересовали её, однако Соён покорно ждала, вслушиваясь в отдалённые переговоры волшебников. С ветки одного из деревьев сорвалась птица, и Соён проследила за ней взглядом, провожая во всё ещё по-летнему синее небо.

— Мне нравится здесь, — произнесла она, понимая, что продолжения сей короткой, брошенной, будто случайно, фразы ждать не придётся. Было странно говорить с ним, не глядя прямо, как обычно, однако сознание услужливо рисовало ей тёмные глаза и узкое скуластое лицо. — Хоть я и не помню, чтобы... любила этот сад.

Минхо хмыкнул, кажется.

— Ты больше ничего не вспомнила? — он понизил голос так, будто их кто-то мог услышать.

— Нет.

— Я хотел сказать, что некоторое время не буду... навещать тебя.

На этот раз она обернулась к Минхо так резко, что пиджак спал с одного её плеча. Уставилась на его собранные волосы и аккуратный хрящ уха. Линию скулы и пики тёмных ресниц. Он не сводил глаз с топчущегося у входа Пака, что-то обсуждающего с полноватым и почти лысым мужчиной.

Затем медленно повернул голову, искоса глядя на удивлённую женщину.

— Не расстраивайся. Это не надолго.

Она тут же взяла себя в руки, расправляя плечи и против воли подтягивая сползающую полу пиджака.

— Я вовсе не расстроилась, — с расстановкой произнесла Соён, облизывая губы и пытаясь остановить мечущийся по его лицу взгляд. — Я вне себя от радости. Как долго вы будете отсутствовать?

Минхо посмотрел на неё так, будто Соён несла несусветную чушь. Действительно. Не обязан же он держать перед ней отчёт. Да и какая разница? Тебе дали передышку, Со. Радуйся.

Раздражённый выдох вырвался из груди, а взгляд вновь устремился на виднеющуюся вдалеке гладь воды. Он наблюдал, и понимание сего факта заставляло её стараться выглядеть непринуждённой и спокойной. Может быть, даже, довольной.

Старайся, старайся.

— Ты знаешь, почему Мэнор осматривают?

Откуда ей было знать. Покачала головой, впиваясь пальцами в мягкую ткань лацканов.

— Они поймали приспешника в ночь с тридцатого сентября на первое октября. Явились при проведении ритуала, совершенно внезапно. Все успели аппарировать, кроме Исина.

Низкий рокот его голоса звучал совсем тихо, но складывалось ощущение, что он вибрирует под кожей, и это заставляло Соён прислушиваться внимательнее, хотя она и без того слышала каждое слово.

— Вы были там?

Ответ очевиден. Как и то, что Минхо не собирается отвечать на вопрос.

— Он был одним из тех, кого ты знала. Выжил. Скрывался от зачистки Пожирателей после смерти Кихёна, но его нашли. От пыток у парня поехала крыша, Мерлин знает как, ему помогли сбежать снова.

Мужчина переплёл пальцы, опираясь о них подбородком, не отрываясь глядя на Пака Ченсу, который копался в каких-то бумагах, делая торопливые пометки, уперев пергамент в согнутый локоть. Соён сама не заметила, когда снова начала изучать напряжённое лицо. Он следил за тем, чтобы никто не приблизился и их не услышали. Тёмные глаза рентгеном сканировали сад и подъездную дорожку Мэнора.

— На заседании в Визенгамоте Исин наплёл им что-то о поместье. Видимо, его мозг перепутал даты и события. Говорят, парень нёс несусветную чушь, а после того как его отправили под конвоем в Азкабан — было принято решение повторного осмотра здания. Ты понимаешь, что это значит?

Соён покачала головой, хмуря тонкие брови.

Она вообще ничего не понимала, чувствуя себя слепым и глухим котёнком, который внезапно обрёл и слух, и зрение. Слишком много всего салютами разрывалось вокруг, пугая.

— Это значит, что после осмотра тебя оставят в покое, потому что поместье совершенно чисто. В нём нет ни следа тёмной магии и тем более — физической расправы.

— Разве не могли приспешники вычистить его при желании? — она осмелилась задать вопрос, приободрённая его первой фразой. — Прошло ведь уже три дня после того, как...

— Тёмная магия не удаляется простым "Экскуро", как пятно на ковре в гостиной или столовой скатерти. Это глубже, куда глубже. Для того чтобы все следы от неё полностью исчезли, потребуется по крайней мере месяц. А то и больше, если учесть, насколько стар особняк и насколько умён в нём камень, — Минхо выпрямил спину, заметив, что Пак закончил с заполнением бумаг и теперь активно махал рукой в немой просьбе возвращаться — и возвращать хозяйку. Мужчина перевёл взгляд на Соён, изучая её лицо. — Ты живешь в огромной губке, Со. Особняк впитывает в себя всё. У стен здесь есть не только уши. У них есть сердце, и его биение можно ощутить. Ежесекундно.

И что-то в его голосе заставило её поверить, сжаться.

— Было бы неплохо, если бы ты сама потребовала, чтобы тебя и поместье оставили в покое.

Минхо встал, меняя тему так резко, что Соён растерялась. Оправляя мантию и вновь засовывая руки в карманы, он будто ожидал того же жеста и от неё. Женщина поднялась на ноги, замечая, что по-прежнему стискивает пальцами лацканы.

— Как будто это что-то изменит, — пробормотала Соён, обходя скамью и останавливаясь возле мужчины. Тот смотрел на неё, сузив тёмные глаза. Затем протянул руку и легко подтолкнул в сторону поместья.

— Послушай, всё, что сейчас нужно — это чтобы ты потребовала у Пака или у Ли — без разницы — уединения и покоя, основываясь на том, что Мэнор чист и ты хочешь доживать свою долгую жизнь без мыслей, что в любой момент к тебе могут нагрянуть, и...

— Но это так и есть.

Минхо закатил глаза, уловив намёк в тихом голосе.

— Слушай меня, ладно? Ты должна попросить об этом. Прямо сейчас.

— Будто меня кто-то услышит.

— Соён, просто потребуй этого, чёрт! Это твоё поместье, и тебя не должно устраивать то, что кто-то постоянно обшаривает его.

Она остановилась. Взглянула ему в глаза и подняла подбородок. Минхо тоже замер, скрещивая руки на груди.

— Да, у меня всё ещё остались вопросы. Относительно того, что вы говорили.

— О чём?

— О том, что Мэнор принадлежит не мне.

Взгляд его тут же соскользнул с взволнованного лица, упираясь во что-то в глубине сада.

— Скажите мне, что вы имели в виду.

Минхо вздохнул и быстрым движением облизал губы, покачивая головой. Он не собирался отвечать.

Соён сжала руки в кулаки. Резким движением сняла с плеч пиджак и сунула вещь мужчине в руки, проходя мимо него, встречая кивком широкую улыбку мистера Пака.

— Рад видеть вас, миссис Чон.

Снова кивок:

— Я надеюсь, вы уже закончили.

Ченсу скрыл удивление, поглядывая на стоящего рядом с ним низкорослого мужчину, плотный живот которого свободная мантия практически обтягивала.

— Это... позвольте представить, Ли Чжухон, приставленный к расследованию дела об исчезновению семей маглорожденных.

После третьего кивка Соён почувствовала, что Минхо остановился за её спиной. Она перевела взгляд на лысеющего чиновника и выдавила из себя улыбку.

— Рада знакомству, мистер Ли.

Тот коротко пожал ей протянутую руку и поослабил впивающийся в шею воротник рубашки.

— Чон-Мэнор чист, поздравляю вас.

— Я не сомневалась, — она приподняла подбородок, чувствуя, как от Минхо исходят волны ожидания, практически толкая её в лопатки. Взгляд ударился о приоткрытую дверь центрального входа, зацепился за двух волшебников, стоящих возле широкой каменной лестнице в холле. Ещё двое спускались с верхнего этажа. А затем вернулся к лицам волшебников. — Я надеюсь, это был последний раз, когда вы беспокоите меня и мою скромную обитель?

Речь застряла в глотке мистера Пака, который явно хотел что-то сказать, а Ли удивлённо приподнял брови. Соён и сама не ожидала от себя этих слов — хотя судя по тому, с какой легкостью они слетели с её губ вместе с этой надменной и уставшей улыбкой — до потери памяти она часто практиковала подобный тон. Даже Минхо удивился — она чувствовала затылком его сверлящий взгляд, и по какой-то неведомой причине это льстило ей сверх меры.

— Нужно полагать... да, — Ченсу почесал щёку краем пергамента, что всё ещё был в его руке. Поправил запястьем съехавшие на кончик носа очки и продолжил. — Я как раз хотел сообщить вам, что...

Короткий кашель со стороны Ли перебил его, и Пак покорно замолчал, условно передавая эстафету коллеге.

— Миссис Чон, на данном этапе наша с вами работа подошла к концу.

— Я могу рассчитывать, что меня не побеспокоят в ближайшем будущем? Или не стоит думать, что вы дадите мне возможность... — она на секунду запнулась, осознавая, что оба волшебника внимают её словам. Это немного коробило. Как там сказал Минхо?.. — Доживать свою долгую жизнь без мыслей, что в любой момент ко мне могут нагрянуть нежданные гости.

Минхо, что как раз обходил её, остановился за спинами чиновников и губы его растянулись в ухмылке.

Неловкую паузу, повисшую после слов Соён, прервал Чжухон, переминавшийся с ноги на ногу.

— Вы должны понимать, что некоторые обстоятельства обязывают нас... Вы ведь должны понимать, — повторил он с нажимом, когда на обтянутое мантией плечо легла рука Минхо.

— Мистер Ли, на пару слов.

Соён наблюдала, как темноглазый мужчина отводит чиновника в сторону и негромко говорит что-то, а тот внимает, кивая время от времени. Видимо, брюнет был не последним человеком в Министерстве, раз даже приставленный лично к этому делу Ли так внимательно его слушает.

Женщина не отрывала от беседующих чиновников глаз, но почти случайно поймала на себе взгляд Пака Ченсу, который улыбался несколько виновато, кусая губы, прижимая к груди пергамент.

— Как вы себя чувствуете, миссис Чон?

— Чудно, спасибо.

— Выглядите вы замечательно.

— Благодарю.

— Память вас... — ...если он поймёт, что ты вспомнила, хоть что-то, тебя убьют — не беспокоит, надеюсь?

Взгляд сквозь очки показался ей несколько напряжённым, и кончик языка начало покалывать. Она моргнула. Затем ещё раз. И только после этого улыбнулась:

— Совсем нет.

Ченсу смотрел на неё как-то странно, и она поторопилась отвести глаза, чтобы случайно не выдать волнения. К счастью, Минхо и Ли закончили свою короткую беседу и уже направлялись к ним.

— Мой коллега предложил одну очень любопытную идею, — сходу начал Чжухон, забирая из рук мистера Пака документы, направляя на них палочку и внося поправки. Ченсу склонился над плечом Ли, кажется, тут же забыв о беспокойстве и подозрении, глядя на появляющиеся витые слова и кивая головой, будто молча соглашаясь с написанным. Соён же ждала, выкручивая себе пальцы, сцепленные за спиной. Встретилась глазами с тяжёлым и тёмным взглядом.

Что ещё придумал этот мужчина?

— Оповещающий щит.

Соён не сразу поняла, что это обратились к ней, и, лишь заметив, что на неё смотрят оба волшебника, смущенно кашлянула.

— Простите, что?

— Мы поставим вокруг вашего поместья оповещающий щит.

Соён вновь бросила растерянный взгляд на Минхо. Молчит.

— Это нечто вроде купола, охватывающего всю территорию поместья, — кинулся в объяснения Пак, делая шаг назад и очерчивая у себя над головой полусферу. — В Министерство Магии будет докладываться каждое посещение Чон-Мэнора. Мы будем в курсе всех ваших гостей, и тем же будем контролировать вашу... безопасность.

Будем контролировать каждый ваш шаг, перевела для себя Соён, вновь надевая на губы улыбку.

— Конечно. Тем более, что посетителей в поместье почти не бывает, — пропела она.

Оповещающий щит, значит?

Странно, что Минхо предложил именно это. Соён думала, что Министерство не должно знать о вылазках, которые он совершает в Мэнор. Но, быть может, он решил окончательно оставить её в покое?

Эта мысль тащила за собой такой огромный ком облегчения, что улыбка получилась почти искренней. Женщина до ужаса боялась, что однажды этот темноглазый бес явится к ней в дом и скажет, что отныне убийства возобновятся именно здесь. А если брать в расчёт, что он провернул, то он хотел... защитить её?

От кого?

От себя?

Вот уж что не укладывалось в голове.

Подпись нужной бумаги заняла не больше нескольких минут. Чиновники уже покинули Мэнор, а Пак Ченсу, складывая документ в конверт и пряча в продолговатую папку, без конца говорил о верно принятом решении. Видимо, ему тоже не доставляло особого удовольствия наведываться в поместье по несколько раз в неделю, кудахча над ней, словно наседка.

— Завтра к вам прибудут несколько человек из Министерства и воздвигнут щит, — Ли тоже был достаточно доволен внезапно свалившейся на голову идеей. Как еще бы у них получилось так идеально контролировать каждый шаг миссис Чон? Пожалуй, лишь привязав одного из чиновников к ноге Соён.

Она же не возражала их триумфу — лишь кивала, воодушевлённо, как китайский болванчик.

Да, да. Хорошо. Конечно.

И, кажется, их вполне удовлетворяли её ответы, хоть и немного удивлял этот пыл. Минхо изредка поднимал взгляд от изучения своих пальцев и усмехался. Надо же, какая покладистая.

Несколько таких обменов взглядами — и Соён решила вовсе не смотреть на него. Он сбивал сердечный ритм с привычного, спокойного — ей до сих пор было страшно. Но теперь к этому страху примешался ещё один. Он что-то задумал.

Женщина чувствовала это. И от этого хотелось бежать ещё дальше, чем прежде.

Неизвестность имеет свойство пугать. А пугать напуганного — куда легче, поэтому, когда Соён наконец-то осталась одна, она поднялась на второй этаж поместья и упала в кресло в кабинете мужа — что стал её временным пристанищем — практически без сил, моральных и физических. Щёки ныли от этой дурацкой улыбки, которая не сходила с лица в последний час.

Взгляд наткнулся на плотно занавешенный портрет Кихёна, коснулся, мельком, и тут же скользнул дальше по стене. Прохладный огонёк страха лизнул рёбра, скользя между ними и будто стягиваясь, мешая, задевая.

Соён спрятала лицо в руки, вздыхая и закрывая глаза.

Она устала бояться.

И, Мерлин, как хотелось поверить Минхо. В то, что её действительно оставят в покое. Но почему тогда тонкий голос внутри так громко кричал, чтобы она не смела этого делать?



* * *



— Обожаю травологию, — прошипел Чанёль, и Чон усмехнулся, шагая рядом с другом к теплицам.

Они оба ненавидели предмет Стебель — так уж повелось ещё с первых курсов, однако занятия посещать были обязаны, особенно сейчас, когда стали старостами — школы и факультета.

Ответственность.

Вкуснейшее слово с горчинкой.

Погода выдалась нелётной с самого утра, а к середине дня стала только хуже, поэтому все зябко поджимали плечи и поглубже засовывали руки в карманы, торопясь убраться с прохладного ветра. Четверг принёс за собой поистине октябрьское серое небо и наползающие тучи, но солнце всё равно проглядывалось сквозь них — да если бы ещё и грело...

Студенты постепенно утеплялись — на смену блузам и рубашкам приходили свитера и водолазки. Даже Ким, который так любил хвастануть своей горячей кровью, сегодня изощрился — намотал на шею зелёный шарф.

— Ты похож на педика, Чони. Без обид.

Оскорблённый взгляд Чонина тут же ударился о насмешливую улыбку Чанёля и разлетелся на куски. Ким крутанулся перед зеркалом так, что один конец шарфа небрежно шлёпнул валяющегося на постели Пака по колену, отчего тот принялся с наигранной брезгливостью отряхивать брючину.

— Кретин.

Чон хмыкнул, откидываясь в кресле и скрещивая руки на груди, наблюдая за товарищами. После обеда он решил провести друзьям краткую экскурсию в свою новую спальню — тем более, до начала травологии оставалось ещё добрых полчаса.

Чанёль тут же занял постель. Попружинил и рухнул на подушки, закидывая руки за голову.

— Объяснишь мне, может быть, какого чёрта тебе, везучий ты хрен, досталась такая мягкая постель, взамен на прошлую, такую жесткую? Я думал, что развалюсь на части прежде, чем привыкну ко всем этим неровностям, — он с хрустом потянулся, не особо заботясь о том, что даже не соизволил снять туфли.

Чон только пожал плечами.

— Сам сказал — я везучий...

— Хрен, — добавил Пак, морщась и перекатываясь на бок, подпирая голову рукой. — Но твоя прошлая кровать — это действительно ужас. Такое чувство, что ты трахал Лису каждую ночь в одной и той же позе, а потом в ней же и спал, настолько глубокие ямы образовались в матрасе.

— Они были еще до меня, — лениво протянул Чонгук, извлекая из-под себя декоративную подушку и зашвыривая ею в друга. — И, поверь, эта постель не лучше.

Чанёль словил её, подкладывая под затылок. На слова Чона только недоверчиво покачал головой и снова попружинил.

— Удобно, не скрипит. Опробовал?

— Угу, — Чон перевёл взгляд на Чони, который оставил своё отражение в покое и теперь отрыл валяющийся на столике зачарованный дневник, листая потрёпанные страницы.

— Лисе понравилось?

— И не только ей, — Чонгук встал, отобрал у слизеринца тетрадь и забросил её в кресло, на котором сидел. — Не лазь, сынок, по вещам взрослых.

Лицо Кима перекосило от этих слов, а Чанёля едва не скрючило на кровати от смеха. После разговора за обедом они больше не возвращались к обсуждаемой утром теме.

— Что за тетрадка?

Чон отмахнулся, и Пак сел на постели.

— Ведёшь учёт ваших взаимных оскорблений, а? — он потянулся к креслу и подцепил раскрытые страницы кончиками пальцев. Перелистнул на начало и приподнял брови, уткнувшись взглядом в одну единственную запись. — Это не твой почерк. Стырил интимный дневник соседа? — И поднял глаза на друга. — Колись давай.

— Вот мне делать нехер больше, лазить по его вещам, — Чонгук вытянул шею, практически против воли, проверяя, не додумался ли грязнокровка ещё чего черкнуть, пока он не видел.

Не додумался.

Он облегчённо вздохнул, облизывая кончиком языка затянувшуюся ранку на губе.

— Ага, значит, писал он, — догадался Чанёль, и Чон кивнул.

— Это называется зачарованный дневник. У него такой же. Всё, что пишет он...

— Отображается здесь, — Пак похлопал ладонью по обложке, закрывая тетрадь. — Какая нехуевая романтика: назначать свидания по переписке. Давай, выкладывай. Не с ним ли ты тут мягкость кровати проверял, а?

— Совсем свихнулся? Я к нему пальцем не прикоснусь.

— А необязательно пальцем, друг.

Ким заржал, и Чонгуку захотелось задушить того чёртовым зелёным шарфом, что так бездейственно висел на худой шее. Потом перевёл взгляд обратно на Пака. Фыркнул, покачивая головой.

— Я скорее сожру драконье дерьмо, чем пойду на грёбаное свидание с этой гриффиндорской сучкой. А тем более — лягу с ним в постель. Я скорее у тебя Дафну отобью.

— Я потом тебе тоже что-нибудь отобью.

— Тоже что-нибудь отобью... — перекривлял Чон, падая поперёк кровати и зарываясь пальцами в волосы. — Несёте какую-то херню, оба.

— Я вообще молчал, — Чонин вновь обернулся к зеркалу, поправляя отросшую чёлку.

— А тебе и говорить не надо, за тебя твой видок всё скажет, — тут же вставил свои пять кнатов Чанёль. Чони сделал в отражении такую физиономию, будто собирался сейчас же нагнуть сначала одного, а потом и второго, за компанию. Встретив два предостерегающих взгляда, Ким согнулся со смеху.

Чанёль закатил глаза. Повернулся к Чону.

— Ну, а если серьёзно. Как у вас, нормально?

Чонгук отмахнулся.

Что ему ответить? Что это именно его чуть не изнасиловал капитан слизеринской сборной? Что Чону чуть не снесло мозги именно из-за того, что он увидел, как голова грязнокровки откидывается от удара по щеке? Что он мог действительно убить Сона, прямо там, в темноте, даже не осознавая того?

— Нормально.

— Судя по твоему выражению лица...

— Чанёль. Нормально, ладно? — Чонгук потёр лоб прохладными пальцами, сел. — Пора на травологию. Десять минут осталось.

Мулат несколько секунд изучал лицо друга, после чего пожал плечами и встал, закидывая руку на шею Чонина и оттаскивая того от зеркала.

***

С неба сорвалось несколько дождевых капель, и Чонгук ощутил, как одна из них проворно скользит за шиворот, в углубление позвонка, до лопаток. Мурашки пронеслись по спине, но Чон только глубже засунул руки в карманы мантии.

Теплицы уже виднелись за невысокой оградкой, уходящей в холмистую, поросшую травой местность. Студенты рваными цепочками тянулись к стеклянным стенам, переговариваясь и, по степени увеличения дождя, ускоряя шаг.

Пак недовольно хмурился, а Ким прятал рот и нос в своём зеленом шарфе, морщась и прижимая к себе сумку. Охоту разговаривать совершенно отбила погода, и оставалось теперь идти молча. Когда от входа слизеринцев отделял только небольшой каменный мостик, перекинутый через крошечный ров с рассадой каких-то растений вокруг теплицы, небо прорезала молния.

Снова гроза.

Краем глаза Чонгук заметил, что Чанёль нахмурился сильнее, а в следующий момент они уже плотно закрывали за собой дверь, скользнув в тёплое и сухое помещение, пропитанное запахом растений, концентратов и каких-то настоек. Слишком насыщенное воздухом, пусть и слегка тяжёлым.

Теплицы были гордостью мадам Стебель. Она могла часами водить первокурсников между гигантскими клумбами и горшками, объясняя, рассказывая, чуть ли не захлёбываясь словами. Изнутри помещение представляло собой натуральные джунгли, с переплетением листьев повсюду — на стенах и потолке. Растения образовали собой коридоры и коридорчики, едва ли уступающие тем, что составляли лабиринт на Турнире Трёх Волшебников. Да, здесь было на что посмотреть.

Если ты не прожжённый, ненавидящий предмет травоведения, слизеринец.

Чтобы дойти до класса нужно было всего лишь дважды свернуть налево в живом коридоре.

Надо же. А здесь нынче почти все в сборе.

Вокруг длинного и узкого стола уже сидели студенты: справа — Гриффиндор, слева — Слизерин. Сегодня было теоретическое занятие, поэтому стол был пуст, а перед каждым местом стояла чернильница. Несколько разложенных стопок пергамента говорили о том, что записывать придётся много — Стебель проводила теорию редко, но основательно, хоть её и сдавали на экзаменах все без исключения. Даже Чон, который, мягко говоря, не очень уж успевал по учёбе. Если не брать зелья и лояльного отношения Слизнорта. Да он ко всем слизеринцам, пожалуй, относился достаточно положительно...

Вот он.

Взгляд наткнулся и накрепко вожрался в бледное лицо. Скула замазана тональником почти целиком.

Ким сидел между До и Паком, тихо переговариваясь с рыжим, который просто воплощал собой беспокойство — начиная от танцующих по столу пальцев и заканчивая сдвинутыми на лбу бровями.

Сука. Как он смел прятаться от него, словно мышь в своей норе весь сегодняшний день?

Чонгук сжал зубы, заставляя себя отвернуться, потому что тёмные глаза метнулись к нему, словно почувствовав пристальное внимание.

Как хорошо, что ему похеру.

Лиса, Дафна и Юнги с Хосоком уже сидели в тесный ряд, негромко переговариваясь. Всё было спокойно. Видимо, погода повлияла ещё и на то, что конфликты разводить было просто лень.

Манобан подпирала щёку ладошкой, явно скучая, а Дафна заметила явившихся однокурсников и тут же подмигнула им, улыбаясь. Недолго думая, Пак занял место около неё, роняя сумку под лавку. С облегчением заметив, что Лису с обеих сторон подпирают Мин и Чон, Чон прошёл в конец стола, отряхивая мантию от дождевых капель и опускаясь рядом с Ли, который тут же напрягся. Видимо, наслышан о вчерашнем.

— Как Хёну? — будничным тоном поинтересовался Чонгук, когда напряжение со стороны молодого человека практически достигло своего немого апогея. Ким, приземлившийся по другой бок, сдавленно фыркнул в кулак.

— Сносно, — коротко выдавил из себя Ли и отвернулся, заводя торопливый разговор ни о чём с Мином.

— Ну, ладно, — Чон пожал плечами, убирая влажные волосы со лба одним заученным уже движением руки и наткнулся на взгляд перед собой, который, впрочем, тут же исчез.

Чёрт. Угораздило же сесть прямо напротив грязнокровки.

Идею поменяться местами с Чонином тут же отмела одним своим появлением профессор Стебель.

Класс притих.

Теоретические занятия всегда тянулись невыносимо медленно, но сегодняшнее могло побить все рекорды за шесть лет обучения в Хогвартсе.

Чону было неудобно сидеть.

Неудобно держать перо. Волосы постоянно падали на глаза, и приходилось убирать их каждые пару минут. Его раздражал невесомый бубнёж Кима, который всегда имел привычку шевелить губами, записывая что-то. Бесил шорох пергамента и скрип перьев.

И всё это херово раздражение было сконцентрировано на сидящем напротив Киме. Он ненавидел его сейчас так, будто кто-то сгрёб всю прежнюю ненависть и умножил её в несколько раз. В несколько десятков, сотен раз. Его почти трясло от этого. От этого — и от невозможности встать и открутить ему голову.

Острый взгляд оторвался от конспекта, прожигая в гладкой коже его щеки дыру.

Грязнокровка ничего не замечал — спокойно наклонял голову, опуская веки и записывая что-то, о чём вещала профессор Стебель. Так, будто это самое обычное теоретическое занятие травологией, и будто человек, сидящий напротив, вовсе не жрёт его ненавидящим взглядом. А Чон молча смотрел на тени от длинных ресниц на светлых щеках.

Он успел насчитать шесть ударов сердца, когда наконец отвёл взгляд, кривя губы.

Урод.

Какой же он урод.

Резким движением Чонгук отдёрнул рукав мантии, недоверчиво уставившись на маленький циферблат — прошло грёбаных полчаса из положенных полутора.

Мерлин, дай сил.

Чон попытался вникнуть в то, что говорила профессор, но в голове снова крутилась только картинка впечатанного в стену грязнокровки, заплаканного и всхлипывающего в темноту. И Сона, прижимающегося к нему. Вдавливающего себя в трясущееся тело.

Холодный взгляд вновь вцепился в опущенное лицо.

Если бы Хёну сделал что-то, зашёл немного дальше, чем успел. Или Чон вдруг согласился бы на уговоры Лисы остаться в гостиной... Видит Салазар, Сон бы отлёживался на том свете, а не в спальне мальчиков. И не факт, что Помфри смогла бы спасти кретина.

Какого хера чёртов дурак сам попёрся в подземелья? Какого хера он вообще попёрся патрулировать чёртову школу?

Где твои мозги, Ким?

Внезапно он вскинулся, поднимая руку. Так резко, что Чонгук моргнул, торопливо уставившись в свой пергамент, чувствуя себя идиотом, которого только что чуть не застукали на месте преступления.

Рвение. Грёбаное рвение к учёбе даже когда твое тело облапано и обтискано чужими руками. С таким же рвением ты вчера клеился к Хёну?

Новая волна раздражения снова начала ворочаться где-то внутри, с боку на бок, просыпаясь медленно, но уверенно. Пока голос Кима, как обычно, с расстановкой и паузами задавал профессору вопрос, Чон поклялся себе, что поговорит с ним сегодня же, иначе просто двинется крышей. Если понадобится — выбьет из этой тупой башки херов идиотизм, который так и сочился из каждой грязной щели на его теле.

И после этого обещания занятие на удивление ускорило свой ход, а душащая рука будто отпустила гортань. Он даже хмыкнул на пару шуточек Кима относительно напыженного Кима, который время от времени кидал свои недовольные взгляды на каждого слизеринца в порядке очереди. Чонгук несколько раз переглядывался с Чанёлем, и каждый раз тот многозначительно закатывал глаза, будто всем своим видом говоря, как желает находиться где угодно, только не здесь.

Слова "занятие окончено" едва не вознесли Чона на небеса от облегчения. Дождался. Он начал торопливо складывать пергаменты в сумку, чтобы успеть подловить грязнокровку у выхода из теплиц, и моля Мерлина, чтобы никому из слизеринцев не пришлось задержаться в классе. Чего он хотел меньше всего — так это сплетен, что Чон Чонгук разговаривает с этим...

— Профессор, мне нужно побеседовать с вами относительно моего доклада. Я не совсем понял несколько пунктов к выполнению.

Твою мать, Ким...

Он постарался не заметить, как на него косится Ким, который уже собрался и сидел в терпеливом ожидании, теребя край своего шарфа и играя с однокурсниками в молчаливые переглядки.

— Идите, я догоню, — буркнул Чонгук.

Чони несколько секунд недоверчиво вглядывался в лицо Чона, но всё же кивнул и встал, перешагивая через лавку.

Конечно. Кто он, чтобы спорить.

А через несколько секунд удивлённые взгляды товарищей оставили затылок Чонгука в покое, и гул их голосов начал отдаляться.

— У меня сейчас занятие с четвёртым курсом, — профессор Стебель тем временем поправила свою шляпку и сложила руки на коленях, глядя на гриффиндорца, который буквально сдувался на глазах. — Я ведь не тороплю вас с докладом, мистер Ким, не расстраивайтесь.

Да, Ким, не расстраивайся и просто проваливай на хер к выходу, иначе кто-то может заметить, что я жду тебя.

— Тогда позвольте мне изучить ростки бубонтюберов, о которых вы мне говорили вчера.

Сука.

Глухая сука.

Ёбаные бубонтюберы.

— А это — пожалуйста. В четвёртой подсобной комнате вы найдете моих маленьких чудесных малышей, только пожалуйста, осторожно, они ещё очень нежные...

Остальные слова, произнесенные Стебель, прошли мимо ушей, потому что Чон тут же встал, толкнув плечом кого-то из гриффиндорцев, и торопливо пошёл к упомянутой подсобке, убедившись, что ни одного слизеринца в теплице не осталось, а красно-золотых и подавно не интересует, куда направляется староста.

Он понятия не имел, что будет ему говорить, кроме того, что он отбитый на всю голову дура, но всё же, через несколько поворотов, углубившись в этот зеленый лабиринт, он остановился около двери с крошечной табличкой: "4".

Дёрнул за ручку и скользнул внутрь. Комната небольшая, но места для разговора двоим явно хватит. Не марафон же им бежать. Пусть просто выслушает всё, что он думает о нём и катится.

По правую и левую сторону тянулись длинные горшки с рассадой каких-то странных растений. Прямо — окно во всю небольшую ширину помещения, расчерченное тонкими полосками дерева, делящими стекло на ровные квадраты.

Ты грёбаный идиот. Тупая шлюха. Не нужно делать меня виноватым в том, что тебя чуть не выебали в коридоре. А ты ведь делаешь, делаешь так, чтобы я чувствовал свою вину — конечно, я ведь мог появиться раньше.

А мог бы вообще не появиться!

Чонгук в несколько шагов преодолел расстояние до окна, отбросил на пол сумку и упёрся ладонями в подоконник, прислоняясь лбом к стеклу.

Остынь. Просто остынь.

Поганая грязнокровка.

Безмозглый.

"Он сам".

Злость чуть не сшибла его с ног, стоило брошенным Соном словам вновь ожить в голове. Чон зарычал, отчего на стекле появилось крошечное запотевшее пятнышко дыхания. Разбить грёбаное окно и вспороть ему вены самым огромным и грязным осколком за то, что делает с ним.

За то, какой он урод. За то, что осмеливается быть такой сукой. И хотеть быть трахнутым — быстро и липко, в темноте. В ёбаной темноте. Прижатым к стене.

Дверь за спиной открылась, и Чонгук развернулся так резко, что полы мантии хлестнули по ногам.

Тёмные глаза уставились на него, расширяясь.

Полнейший шок.

Шаг назад.

— Стой.

Ещё шаг. Пятится, как от психа. Возможно, в какой-то степени, он прав.

Чон рванулся к нему и схватил за руку прежде, чем Ким успел закрыть перед его носом дверь. Рывок — и он влетел в комнату, сдавленно охнув, вырывая запястье из его пальцев и прижимая к себе. Пятясь теперь к подоконнику, глядя на него, словно животное, исходящее кровью, на своего мучителя.

— Что ты делаешь, Чон?

— Нет, — прорычал он, захлопывая дверь и подлетая к юноше, замирая в нескольких шагах, глядя остро, почти убийственно прямо. — Нет, какого хера ты делаешь?

Он не понимал — он видел.

Ты нихера не понимаешь. Никогда. Тупой идиот.

В горячих карих глазах всё ещё удивление, но вот. Вот огонёк, тот самый, который был нужен. Которого нужно только коснуться, чтобы вспыхнул он весь.

А в следующий момент:

— Пришел проверить качество работы, а? — голос дрожит.

— Не понял? — почти ласково. Почти чувствуя, как глотка рвётся от искрящей ярости.

Ким сжимает губы. Вздёргивает свой тонкий подбородок, а мутный дождливый свет из окна дает Чону в полной мере насладиться синяком, берущим начало на скуле и окрашивающим почти всю левую сторону лица, играя переходами от темно-синего, ближе к виску, до воспалённо-красного — у основания челюсти, что заставляет ещё раз мысленно разорвать Сона на части, сожрав и выблевав каждую его кость. Снова.

И снова.

Теперь понятно, почему он сегодня так растрёпан. Он прятал его. От всех — но не от него. Не теперь.

Заметил взгляд.

— Нравится? — гнусная улыбка на нежных губах. Полная... чего? Какого хуя это за выражение было сейчас?

Он не понимал. Его выводило.

Он так выводил его, что хотелось содрать с себя кожу, чтобы под ней прекратили ползать и шевелиться эти мерзкие куски сожаления и злобы.

— Не нравится, — рявкнул, чуть не сорвался на ор.

— Странно. Учитывая тот факт, что ты подстроил всю эту...

— Что?!

— Что слышал! — Вдруг. И теперь кричат они оба. — Подстроил всю эту... чертовщину вчера! Скажи мне, Чон! Признайся, что это был ты, я же недурак и слышал чтоонсказал!

Трясётся, вжимаясь поясницей в подоконник, а глаза... о, нет, блять.

Он всё утро был взвинчен, наверное, а может быть, и всю ночь, потому что теперь смотрел на него так, что оставалось лишь удивляться, как эта уродская ярость не высушила его без остатка. И его заодно. И слёзы, которые вот-вот покатятся из глаз.

— Я. Не имею. Представления. О чём ты.

Чонгук еле заставлял себя дышать. Не двигаться. Стоять на месте. Не схватить за плечи, тряся безостановочно, пока этот грёбаный синяк не сойдет со щеки.

— Да, так я тебе и поверил!

— Я не знал ни о чем!

— Знал.

— Ким...

— Знал, Чон! Знал, зналзнал!

Блять.

Он кричал, как ребёнок, и слёзы хлынули из глаз, как у ребёнка. Это не он. Не грязнокровка. Не Ким Тэхён, а кто-то совсем другой, напуганный, раненный, обиженный до кровоточащей дыры в самом сердце.

— Он сказал! Этот... козёл сказал... ловите, ебите, да, Чон? ДА?!

Чонгук дышал через рот, сквозь сжатые зубы и глядя на его слёзы, злясь на каждую солёную каплю. На каждый его рваный выдох и вдох.

Не дыши. Прекрати, нахер, дышать. Это... Это слишком. А "слишком" было чрезмерно близко к тому самому. Что он запретил себе.

Навсегда. Никогда.

Больше никогда.

— Нет.

Он не слышит его голоса, плачет, стискивая зубы, сжимая пальцы в кулаки. И ничего не изменилось: они по-прежнему стоят на расстоянии вытянутой руки друг от друга, по-прежнему полны ярости, только он сильнее дрожит, захлёбываясь, а он задыхается, замыкается в своей цикличной пустоте, что закручивается под кожей.

Сильнее. Сильнее.

Он знал.

И "ничего" вдруг превращается во "всё". Потребовался лишь щелчок невидимых пальцев. Твою мать, Ким. Твою мать.

— Я теперь понял...

— Что?

— Ты говорил, — вскинул голову, заглядывая ему в глаза. — Говорил тогда, когда я случайно прочитал письмо от твоей матери. Сладкая месть, да? Хорошо, Чон. Хорошо. Гордись. — А через секунду снова сорвался на крик. — Гордись, потому что у тебя почти получилось, блин!

Чонгук даже не сразу понял, что Ким имеет в виду.

Просто смотрел. Изучал. Впитывал.

Это так дико, так неправильно. Он что-то говорил, отчаянно, громко, а он осознавал, что это грёбаный конец света, потому что вдруг, блядски вдруг понял — за эти рыдания, что корчат его сейчас изнутри он готов вырвать сердце Хёну из гнилых рёбер и смотреть, как оно пережёвывает воздух вместо крови.

И это грёбаный конец.

— Ну что! Сладко тебе? Сладко? — кричал, а слёзы всё текли по кимовским щекам.

Сладко?

Ему было нечем дышать рядом с ним. И он ничего не мог сделать. Он был вокруг. Он был в нём. Распори грудь — и вытечет. Вместе с кровью, толчками.

Откуда

ты

во мне?

Не отвечает.

Плачет. А Чон молчит. Где все твои слова, кретин, что ты приготовил для него? Тупая шлюха. Грёбаный идиот. Где эти слова?

Всё, что он может — просто стоять и смотреть. Как будто ему действительно нравится. Изломан.

Он изломан, как кукла.

И совсем не вчера им так грубо поиграли, неумеючи, а на протяжении долгого времени старательно стирали, как мел о доску. И ему казалось, что он видит его сейчас совершенно голым. Раскуроченным. Вывернутым наизнанку. А сам погружает руки в его грязный мир, внутрь, по запястья, по локоть, не вымыв их, потому что всё равно там еще более грязно, чем здесь.

Только почему... он не видит грязи?

Пугается.

А он вдруг почти успокаивается, и каждый всхлип сопровождается волной ненависти к самому себе. Он чувствовал. Он так хорошо умел чувствовать ненависть. Хотя сейчас он был полон чего-то совсем другого.

Чтоэто,Ким?Ответьмне.

И он снова не отвечает.

А у него нет больше сил находиться здесь. И, видит Мерлин, он бы не удивился, если бы за его спиной сейчас каждый росток в горшке разросся огромным садом — таким пустым он ощущал себя. Но он не узнает об этом.

Всё как прежде.

Просто ещё чуть больше ненависти. Ещё чуть шире пропасть. Ещё гуще непонимание.

А воздух в комнате звенит от напряжения и повисшей тишины.

Чонгук делает шаг к нему — он сжимается, но он всего лишь наклоняется и берёт свою сумку, брошенную у окна, скользнув лицом так близко от его бедра — усмехается. Как всегда.

Немного успокоился — если ты ещё способен на это, значит, всё в порядке. Ты живёшь, Чон. А он дохнет.

Как ты и обещал.

Забрасывает сумку на плечо, а взгляд снова скользит по лицу грязнокровки. По синяку. Затем — к глазам.

В них вопрос. Почти мольба.

Чего ты хочешь, Ким? Чего. ты.хочешь?

— Просто произнеси это, Чон.

Такой тихий. Мерлин, почему он такой тихий?

Что произнести?

— Ты знал. Найди смелость признать.

— Я не...

— Ты сказал, — глаза в глаза, не отрываясь. Так близко в карих, мокрых. — Сказал им. Ловите, ебите.

Да, сказал. А потом дрочил на тебя в душевой.

Конечно, ни слова вслух. Только секундный отголосок разбухшей тяжести внизу живота. Он устал. Мерлин, он устал, как никогда. От Кима, от себя.

Собственный голос кажется ему чужим:

— Может быть, и знал.

Слова — камни.

Тишина. Взгляд. У него в глазах какая-то слишкомпустота. За такой обычно прячут целую жизнь. Или смерть?

А он вдруг усмехается похолодевшим ртом. Усмехается совсем как он. И плевать, что сердце вот-вот остановится, потому что через секунду их уже разделяет закрытая дверь, его быстрые шаги и что-то гораздо, гораздо более огромное, чем банальная ненависть.

Разочарование. Им пропитаны оба — насквозь.

И снова нет боли, когда кулак Чона врезается в каменные перила мостика.

Нет и больше никогда не будет.

Писалось под песню BTS - Let Me Know. Как я обещал так и выложил)) Следующая глава в четверг. Автор немного спился.... Но при этом ищет вдохновения)