Подари мне тепло.

Первый разговор за две недели — коту под хвост!

Ёнтан поднял голову и зевнул, поглядывая на Тэхёна. Везунчик. Всё, что интересовало это животное — сон и еда. И в определённые моменты Тэхён отчаянно ему завидовал.

Он только что вернулся в гостиную. Тихо произнес Жёлтой Даме пароль и, стаскивая с плеча на ходу сумку, направился в свою комнату, стараясь не слишком шуметь. Точнее, он отметил это за собой против воли.

Шла на цыпочках через гостиную. Так глупо и... раздражающе. Будто боясь потревожить кого-то.

Постойте. Кого-то? Он не хотел сталкиваться с Чоном, конечно.

Снова. И поэтому теперь почти крался в свою комнату, жутко злясь на своё глупое поведение.

Со времени их встречи в коридоре у Большого зала прошло два урока. На второй слизеринец и вовсе не явился; Тэхён подумал, что, возможно, он вернулся сюда, в Башню старост. Хотя... для чего? Вряд ли забыл учебник или же что-то иное.

Чуть прикусывая край губы, он замер, прикрыл за собой дверь в спальню и прислушался.

Тишина.

Можно было вернуться к праведному негодованию, которое дополнилось ещё и мыслью о том, насколько Тэхён съехал с катушек, что боится создавать какой-либо шум, дабы не доставить ему неудобств. Прошло не больше двух недель, а он уже чувствовал себя уставшим и странно задавленным невидимым одеялом. Будто кто-то усиленно его душил.

Мерлин. Такое чувство, будто это всё происходит не с ним.

Намджун и Чимин, узнав, кто в этом году будет 1-ой старостой мальчиков, а следовательно — соседом их друга, целый день зачем-то рвались «намылить долбанному Чону шею». Тэхёну стоило немалых усилий наконец-то усадить их перед собой и вывести на серьёзный разговор. Относительно мотивов Кима и Бёна, которые выбрали Чона на место старосты.

— Да ты послушай себя! — Намджун отбросил «Ежедневный Пророк» на диван и вскочил, расхаживая от журнального столика до камина и обратно. — Какого фига? Мало того, что теперь на тебе висит втрое больше обязанностей, так ещё и... это! Не смей становиться на сторону этого ублюдка, ясно?

Юноша чуть не подавился кусочком шоколада, который в этот момент с удовольствием пережёвывал. В родной гостиной было привычно и спокойно. Невольно задумаешься: а сколько всего он повидал? Сколько разговоров слышал?

И данный разговор очень не нравился Тэхёну.

— Что? Становиться на его сторону?

Намджун злобно уставился на друга, будто тот только и делал, что выгораживал чёртова Чона.

— Я не собираюсь... и не поддерживаю его вовсе. Как ты вообще мог... — он запнулся, что говорило об активной работе мысли. Однако в следующий же момент собрался и нахмурился. — Мне глубоко плевать. Можете отколошматить его хоть до полусмерти. Единственное... Я бы не хотел расстраивать профессора Кима. Последние события доставили слишком много проблем школе, да и ему в частности. Они с Бёном и так стараются...

Он заметил скептические выражения лиц друзей и, раздражённо передёрнув плечами, поднял подбородок, как делал всегда, когда был чем-то недоволен.

— Я не собираюсь добавлять декану нашего факультета дополнительную головную боль. И вам не позволю. Надеюсь, это ясно, — строгая чеканка текста. Истинно по-кимовски. Мальчики переглянулись.

— Если этот урод хоть как-то... хотя бы что-то... — Пак напряженно смотрел на юношу. — Пообещай, что скажешь, если он посмеет...

— Он ничего не сделает, Чимин. Мы не пересекаемся даже.

— Вчера только приехали, ты хотел сказать. Я имел в виду будущее. Мы с Намджуном не дадим тебя в обиду этому... уроду.

Тэхён закатил глаза и против воли улыбнулся, подавляя в себе внезапное желание обнять Чима. Нелепого и рыжего. Кажется, напуганного даже больше, чем он.

— Вы знаете, я смогу за себя постоять. Всё будет в порядке.

— Пообещай, — подал голос Джун, который ещё стоял перед ними, раздраженный и поджимающий губы. Он переживал за него.

Оба переживали.

— Хорошо. Я скажу, если он... будет вести себя... неприемлемо, — и подумал, что слизеринец всегда ведёт себя неприемлемо. Даже с Кимом он разговаривает так, будто стоит на одной ступени с ним.

Но, кажется, после этих слов мальчики успокоились. И это успокоило его самого.

Вечером Тэхён собрался с силами и уверенным шагом подошёл к двери в его комнату. Нужно было передать расписание и распределение факультетов. Кашлянул, чтобы прочистить горло. Занес руку над тёмной древесиной и застыл, понимая, что сейчас снова столкнётся со взглядом Чона. Презрительным и ледяным, как декабрьский порыв ветра.

Нет. Он не хочет его видеть.

И не это самое ужасное. А скорее то, что он даже не выслушает его. Скажет проваливать, и он снова почувствует это на себе. Как грязь. Его превосходство.

За дверью раздались тихие шаги, и Тэхён вздрогнул, быстро попятившись, почти против воли.

Перепрыгивая через несколько ступенек за раз, он вернулся в гостиную, ощущая, что сердце колотится о ребра, а спина покрылась прохладными мурашками.

Волнение дрожало под кожей и в груди, будто юноша только что забрался в берлогу к спящему медведю и выбрался оттуда целым и невредимым, едва не наступив зверю на нос.

Запоздало подумал, что можно было бы подсунуть график под дверь, но в таком случае он рисковал дать ему ещё больший повод быть высмеянным им. А на кой чёрт ему это нужно? Лучше оставить всё здесь.

И решительно вздёрнув подбородок, он бросил плотно сложенные пергаменты на журнальный столик, прислушиваясь к бумажному шлепку. Разворачиваясь и следуя к своей лестнице.

Он не слепой. Заметит, если захочет. А нет — так это и не забота Тэхёна вовсе. Чон не маленький мальчик, чтобы следить за каждым его действием.

Затем вернулся в свою комнату, и время сожрало четырнадцать дней учёбы и пребывания в Хогвартсе.

Две недели. Они по-прежнему не общались.

Это был их первый разговор с глазу на глаз. Который закончился брошенным небрежно: «Хватит за мной тащиться».

Чон запретил подходить к нему на людях.

Будто он был прокажённым. Как будто ему это было нужно! Да он была только счастлив забыть о существовании этого заносчивого кретина. Что бы ни происходило в его чистокровной семейке, на него это не повлияло никак. Кем был, тем и остался — кучей аристократичного дерьма.

На совместных уроках, которых было достаточно много, он даже не смотрел в его сторону. Он вообще не смотрел. Ни в Большом зале, ни во дворе, будто его не существовало. Лишь привычные огрызания, если кто-то из гриффиндорцев стоял на пути или же случайно задевал его локтем.

С одной стороны, это радовало. С другой стороны, было странно.

Оказывается, к негативу тоже можно привыкнуть и замечать его отсутствие.

Привыкнуть? Это определённо не то слово. Было неправильно. Вот. Именно так.

Тэхён покосился на торчащий из открытой сумки зачарованный дневник и вздохнул. Его упрямство его погубит. Его идиотизм и совершенно детское, показушное поведение. Но это не его ума дело.

То, что они живут теперь через стену, не даёт ему никаких причин обращать на него больше внимания. Если только не забывать накладывать море запирающих чар на двери. Хотя скорее Волан-де-Морт навестит Тэхёна в спальне или в ванной комнате, чем Чон.

Мерлин, одна эта мысль показалась дикой и отталкивающей.

Он подошёл к прикроватной тумбочке и взял с неё книгу по зельеварению. Профессор Слизнорт в своей любимой манере пообещал дать им контрольную на завтрашнем уроке по материалу, который они прошли только сегодня.

Опускаясь на постель и открывая учебник на нужной странице, Ким попытался вспомнить прошлогодние перебранки с Чоном. Вспомнить, как они вели себя тогда.

Вот он, худой, с невыразительной фигурой и нелепо-белоснежными волосами вышагивает по коридору Хогвартса, а он идёт с Намджуном и Чимом ему навстречу. Завидев их, уголки его губ ползут вниз.

— Что вы здесь забыли?

— Заткнись, Чон. Слабо молча пройти мимо? — огрызается Чим и тут же стушёвывается под взглядом слизеринца.

— Издеваешься, Пак? Пройти мимо такой вони? Да у меня глаза слезятся от одного твоего вида.

— Какой же ты урод, — Тэхён хватает друзей под руки и тащит вперёд. А Чон кривится лишь сильнее.

— Иди ты, Ким.

Проходя около слизеринца, он уничтожает того взглядом.

— Беги, папочке пожалуйся.

Он кривится и уходит в противоположную сторону, бросив ещё какую-то гадость троице вслед.

И это казалось вполне нормальным, потому что практически ничего не значило.

Но... это бы ничего не значило и сейчас. Ничего ведь не изменилось. Они просто повзрослели.

Ёнтан, скользнувший за хозяином из гостиной, тявкнул и устроился у Тэхёна на живот. Юноша вздрогнул, осознав, что не прочитал ни слова, водя взглядом сквозь страницы учебника. Нахмурился и постарался сосредоточиться на правилах приготовления отвара из шкуры сероглаза.

Его глаза стали старше.

От этой мысли ему сделалось не по себе. В конце прошлого учебного года умер Кихён.

Увидев новость на страницах «Ежедневного Пророка», Тэхён ощутил острую, взрывную и совершенно нежданную жалость. Только лишь потому, что утрату родителя он... наверное, мог понять. Хотя бы примерно. И от этого становилось легче. У него была настоящая любящая семья, за которую он готов был разодрать в клочья.

А смерть ублюдка-Кихёна...

Это могло раздавить Чона.

И мало того. Тэхёну хотелось, чтобы это его уничтожило.

Однако нет. Он не был сломлен. Наоборот, по-прежнему самоуверен и жесток. Это читалось в ледяных глазах. Карих. Полных презрения до хрустальных краёв. И это действительно пугало. Потому что если смерть того, кто был для Чона всем, не разбила его, тогда что могло разбить?

Бессмертный враг — наихудший враг.

Он даже не заметил, как прошла её злость. Внезапно всё показалось идеально объяснимым. Да просто ничего не изменилось. Вот и всё.

Взгляд снова упал на дневники, и Тэхён решительно сжал губы. Он уже решил пойти и постучать к нему в спальню, или лучше дождаться его внизу. Не просидит же он до самой ночи у себя? Когда вдруг раздался негромкий хлопок двери.

Видимо, он спускался в гостиную.

Лихие бесенята в глазах Тэхёна встали на рога.

Не подходить к нему на людях? Отлично. В их гостиной посторонних нет.

Захлопнув книгу по зельеварению с таким громким звуком, что Ёнтан недовольно засопел и соскочил с его живота, юноша уверенно встал с кровати. В конце концов, он должен доказать себе, что ничего не изменилось. Что он по-прежнему может без проблем общаться с ним. В том смысле, что Чон понимал под «общением» с гриффиндорцами. Что всё осталось так, как и было.

Всё гениальное — просто.

Да и в чём, собственно, проблема?! Их старостат — не причина себя накручивать. И если он отказывается от взаимодействия, то всегда можно донести декану. А Сокджин уж точно позаботиться о том, чтобы на место Чона взяли кого-то более приятного и сговорчивого.

Да, конечно. Так он и сделает.

Ободрённый этим, Тэхён выхватил тетрадки из сумки, открыл дверь и быстро начал спускаться по ступенькам, прижимая к себе дневники и чувствуя, как слегка подгибаются ноги. Неясное и ненужное волнение съедало изнутри. Несколько злило и мешало игнорировать его.

Это просто Чон Чонгук. Просто тот, с кем он знаком почти всю жизнь. С ним связаны самые... унизительные моменты его жизни, если быть точнее. И теперь нужно всего лишь отдать ему дурацкий дневник.

Он остановился на последней ступеньке так резко, будто врезался в невидимую стену.

Ну вот.

Чон сидит на диване, листая пергаменты с очередными обновлёнными графиками ещё на две недели вперёд. Закинув длинные ноги на кофейный столик, чуть опустив голову. Начищенные туфли как раз там, где недавно ещё лежали бумаги.

Тот же самый.

Откуда в нём эта дурацкая уверенность, что в Чоне есть что-то, что заставляет опасаться его? Будто из его головы вот-вот полезут острые рога или кожа покроется шерстью. На диване сидит всё тот же мальчишка из воспоминания. Слишком громко говорящий и слишком криво ухмыляющийся.

Просто немного старше. Переполнен чем-то, что почти невозможно было определить. То ли усталость, то ли безнадёжная, затхлая тоска.

Тэхён не смог заставить себя отвести взгляд сразу же и зайти в гостиную. Притаившись в тени лестницы и глазея на его профиль, он чувствовал себя немного... преступником? Мерлин, да этого ведь всё равно никто не узнает. А в своих врагах нужно уметь замечать любые мелочи.

Такие, как... его волосы. Падают на лоб, касаясь тёмных бровей. Наверное, поэтому за ним издыхает добрая половина школьных юбок и брюк. Линия челюсти раздражённо напряжена. Видимо, не все дни, указанные в графиках, устраивали его.

Это заставило злорадно усмехнуться. Глупо, но хотя бы что-то будет не так, как ему того хочется.

Губы Чона сжаты, словно он слышит его мысли. Солнце время от времени бросает лучи на светлую кожу скулы и щеки, отчего Чон хмурится и щурит глаза. Интересно взглянуть на его глаза, когда они не направлены на него с заведомым раздражением и ненавистью.

Зачем? Он остаётся тем же, и необязательно изучать его со всех сторон, чтобы убедиться в этом. Если и есть человек, на которого он не смотрит с неприязнью, то он наверняка живёт в отражении его зеркала.

Поднял руку, проводя по волосам, убирая их со лба. Тэхён заинтересованно наблюдал, как они, похожие на жидкую карамель, протекают между его пальцами и ложатся обратно. Мысль о том, что на ощупь они, должно быть, очень мягкие, удивила и разозлила. Он тут же погнал её прочь из головы.

Хотя на какой-то момент Тэхёну показалось, что он, возможно, понимает, почему за ним увиваются почти все девушки и юноши Хогвартса. Нужно смотреть правде в глаза.

Гадёныш стал действительно красивым. Фигура, лицо, волосы. Даже форма рук. В нём было красиво всё, кроме взгляда. Презрительного и оттого — уродливого. Эта привычка смотреть с пренебрежением сквозь человека, будто того не существует вовсе, очень раздражала. А после летних событий, помимо того, что взгляд стал ещё более пустым, он стал слишком отсутствующим. Будто хозяин его мёртв.

Глаза цвета мутной земли. Слишком много поэтики для Кима, однако это было первым, что пришло на ум. Мутная земля тоже могла бы быть красивой, если бы не дышала этой гадкой насмешкой. Даже сейчас.

Сейчас?!

Тэхён застыл с приоткрытым ртом, чувствуя, как медленно холодеет от ужаса кончик языка.

Чон смотрел прямо на него.

Он видел, как он... в открытую рассматривал. Вот же блин!

— Ким... — протянул он елейным голосом, который едва не сжёг Тэхёну внутренности.

Он сглотнула, прикусив губу. Мысленно выругался и тут же, привычно расправив плечи, сошёл с проклятой ступеньки, окунаясь в свет гостиной. Делая несколько шагов под насмешливым взглядом. Останавливаясь у окна и сжимая подоконник пальцами свободной руки так, что заныли суставы.

Чон в свою очередь сложил пергаменты пополам и отбросил на кофейный столик, опуская ноги на пол. Медленно, будто играя.

— Что ты там, мать твою, делал?

Его голос в одно мгновение стал сухим. Оставалось лишь удивляться, как он им не давился.

— Спускался в гостиную, если ты не заметил.

Собственный тон понравился ему. Несмотря на всю ту чушь, что била в его грудную клетку изнутри, он не выражал почти ничего, кроме раздражения.

— Я заметил, что ты таращился на меня, Ким. Пялиться на людей из своей норы — не комильфо. Мамочка не учила?

— А твой папочка... — вырвалось почти на автомате, прежде чем сообразил, о ком говорит. И прежде чем встретил на себе ледяной взгляд.

— Заткнись, — рык сквозь зубы.

Он захлопнул рот, проглотив окончание фразы, прожевав её и отмечая, как дрогнула его верхняя губа в ответ на его слова.

— Я хотел сказать, что, как видно, вежливости ты до сих пор не обучен, — неловко исправился Тэхён, стараясь не прятать глаза.

Чон обошёл его полукругом и остановился напротив, у книжного шкафа, засунув руки в карманы штанов. Мантия спускалась по гибкой спине, касаясь ног.

Ему было лень ссориться с ним. Лень даже просто открывать рот. Однако всё же заставил себя выдавить:

— Какого чёрта тебе нужно? Проверить, нашёл ли я твой очередной маленький подарок? — он бросил неприязненный взгляд в сторону журнального столика. — Нашёл. И, знаешь. С тем же успехом ты мог бы им подавиться.

— Не сомневаюсь.

Он раздражённо фыркнул.

— Меня снова не устраивает половина из того, что там написано. Кто вообще составляет эту белиберду?

— Да будет тебе известно, что этим занимается профессор Ким.

— Гм. Почему я так и думал? Возможно, потому, что только ему срать на то, что этот график мне, нафиг, не подходит? Если бы Слизнорт составлял расписание...

— Чон. Выскажись по этому поводу Слизнорту, а не мне.

Небольшая пауза, возникшая после слов Кима, слегка покоробила его.

— Не заговаривайся, грязнокровка.

Он произнес это почти спокойно, лишь сжав челюсти немного сильнее, чем обычно. Псевдовзгляд опустился на зажатые в тонких руках тетради, однако вернулся к лицу, предоставляя ненавистному ему самому озвучивать причины вторжения в его минутный покой.

— Я пришёл отдать тебе зачарованный дневник.

— Ещё одна приятная мелочь, которую ты можешь затолкать себе в зад, хорошо? — и развернулся, собираясь вернуться на мягкие подушки дивана.

Разговор и так длился слишком долго. Начинали ныть виски.

— Не будь ребёнком, Чон. Это необходимо иметь старосте.

Скривился. Глубже засунул руки в карманы так, что сквозь ткань чётко обозначились костяшки.

— На кой он мне?

— Профессор Ким сказал, что если что-то понадобится, всегда можно связаться друг с другом. Я говорил тебе днём, — отчеканил Тэхён, чуть ободрённый тем, что слизеринец слушал его. Хмурясь, но слушал.

Чон вздохнул. Передёрнул плечами.

— Ты грёбаная прилипала, Ким.

— Прости?

— Вдолбил себе в голову. Будешь бродить за мной с этими... тетрадками до конца дней?

— Нет вообще-то. Надеялся, что полезность в их пригодности до тебя дойдёт немного раньше.

— Ты считаешь, что я, пребывая в здравом уме, решу тебе написать записочку?

Он взглянул со всей строгостью, на которую был способен — это позабавило его.

— Если ты думаешь, что я получаю удовольствие от общения с тобой, ты глубоко ошибаешься, Чон. Дневники дают возможность не встречаться с тобой лично каждый раз, когда мне нужно будет что-то сообщить тебе. И ты очень облегчишь задачу нам обоим, если возьмёшь сейчас это. Мне всё равно, что ты сделаешь с ним, можешь пойти к хижине Хагрида и скормить его соплохвостам, но это уже будет не моей заботой.

Он усмехнулся. Так, что его взбесило это, моментально.

— Можешь не стараться, Ким. Здесь за многословность баллы не начисляются.

— Не сомневаюсь. Стараюсь лишь объясняться достаточно доходчиво для тебя.

Его взгляд тут же стал на порядок холоднее. Он различил в тоне Тэхёна издёвку и молча приподнял брови.

Он же резким движением протянул ему дневник — Чон даже не пошевелился. Какое-то время оба напоминали нелепый памятник Воплощённому Упрямству. Поступаться не собирались ни он, ни она.

В конце концов, когда Тэхён ощутил, что рука начинает болеть, он бросил тетрадь на подоконник, раздражённо вздыхая и борясь с желанием закатить глаза. Упирая руку в бок. Разговор длился не более пары минут, а юноша уже хотел отойти от Чона, хотя оба находились по разным углам гостиной.

Ему просто хотелось быть дальше.

В своей спальне.

В гостиной Гриффиндора.

В Лондоне.

Им было странно говорить друг с другом. Всё уравновешивала только хроническая злость и раздражение, пропитывающее воздух на манер едкого дыма.

И каждый из них, наверное, понял: это первый их настолько затянувшийся разговор. Тэхён начинал медленно ненавидеть старостат.

Он не отрывал от него холодных глаз, лишь мельком проследив взглядом за дневником, который теперь лежал на подоконнике. Нога Кима привлекла его внимание, и Чонгук, нахмурившись, отследил линию бедра под плотными джинсами. Затем — колена, опускаясь вниз, к щиколотке. Грязнокровка надел кроссовки. Нога небольшая и, наверное, лучше смотрелась бы в другой обуви.

Чон зачем-то на секунду представил изгиб ступни Кима в туфлях на каблуке, что так часто носила Лиса. С тонкой шпилькой и платформой. Гриффиндорец был бы немного выше и, вероятно, доставал бы своим носом до его подбородка. Если бы стоял для этого достаточно близко.

Достаточно близко.

Совсем крышей двинулся. Может быть, ещё и представишь себе, как трахаешь эту грязнокровную шлюху, прямо в них?

Ме-ерлин. А это здесь при чём?

Он тут же оправдал себя тем, что заводился от одного вида вульгарных туфель Манобан, которые она иногда надевала. Эти туфли приравнивались к дикому траху. Царапали шпильками его бёдра, плечи или ягодицы. Но Ким был последним, кого можно было в них представить.

Острый прилив отвращения к себе заставил отвернуться, уставиться в камин и сжать губы. В лёгкие вгрызлась необходимость пойти умыться. Содрать с себя чёртову одежду и постоять под горячим душем. Чтобы ощутить, как ещё чуть-чуть — и кожа начнёт плавиться. Распадаться на молекулы. А мыслей, подобных этим, в голове нет. Пока он не простит себе нахождение с грязнокровкой в одной комнате.

Хотелось намылить глаза и тереть, отмывая от мерзкой грязи свой взгляд, который бросил на него.

Какого он вообще уставился на его грёбаную ногу?

А Ким опять смотрел — он чувствовал, как его взгляд буравчиком раздражает кожу лица.

Блять, что происходит? Он таращился на него из-за угла, пока он не заметил его. Теперь они уже с минуту молча стояли друг напротив друга и ждали... чего?

Чонгук ощутил новый приступ раздражения. Эта хренов придурок бесил его, даже когда молчал.

— Что ты делал на лестнице?

Ким вздрогнул. Чон почти ощутил колебание воздуха. Почувствовал, как под кожей начинает колоть. Снова. Снова эта злость от повисшего молчания, которой Чонгук не мог дать блядский выход.

Зубы сжались. Прошла ещё минута тишины, примерно.

— Что ты. Делал. На грёбаной. Лестнице? — повторил, чувствуя, что если не скажет что-то сейчас же, то просто разорвётся от ярости. Не отрывая глаз от камина, ощущал, как ускоряется дыхание, пока Ким с вызовом поднимает голову и облизывает губы.

Он приковался взглядом к каменной кладке и начал медленно считать выложенные полукругом кирпичи. Два. Четыре. Шесть...

— Спускался в гостиную.

Семь, восемь...

Дрянь.

— Не ври, грязнокровка.

— Да ты способен хоть на что-то кроме вечных оскорблений, Чон? — воскликнул вдруг, всплёскивая руками.

Наверное, это и развернуло его лицом к нему. Выкинуло руки из карманов, сжав их в кулаки. В глотке словно разорвался нервный клубок.

— Херня, Ким! Ты такая херня. Одно твоё присутствие пачкает, — выпалил он, ощущая лёгкий отголосок облегчения в груди. — Это ты не способен больше ни на что, кроме самоудовлетворения на лестнице, подглядывая за мной, — и скривился, глядя в застывшее в немом изумлении лицо перед собой.

Здесь было противно находиться. Хотелось либо убрать отсюда его, либо себя. Второе стало казаться куда реальнее. Поэтому он резко развернулся, направляясь к двери. Сейчас ему нужен Чанёль и его всепонимающий взгляд. Лиса и её блядские-во-всём-виноватые туфли.

— Фу! — голос Тэхёна вмиг сорвался на крик, догоняя Чона. — Да что ты несёшь, идиот?! Не смей даже предполагать подобное! Это... это гадко.

Слова стальными шариками ударились о его спину и плечи, падая к каблукам начищенных туфель. Чонгук медленно развернулся. А затем внезапная ухмылка растянула его губы.

Тэхён чувствовал, как жар заливает его щеки. Унижение. Смущение. Злость. От этих эмоций у него начинали трястись руки.

— Гадко? — и вдруг Чон посмотрел прямо на него. В глаза. Не мимо, как обычно.

Сердце остановилось на какой-то момент. Чон будто коснулся взглядом оголенного нерва где-то в его позвоночнике, отчего по спине пробежали мурашки.

— Скажи это тем, кто стонет моё имя каждую ночь. Подо мной. На мне. В своих снах. — Что? Он не собирался этого говорить.

Губы его задрожали, и слизеринец почувствовал толику удовлетворения.

Правильный Ким. Смотри, слушай. Услышь меня.

Чонгук получал удовольствие от того, каким он его видела. Он делал хуже. Знал, что делал хуже. Замечал это в его глазах. Но иначе он не хотел. Издевался, почти намеренно. Это доставляло несколько извращённое... не удовольствие, нет.

Удовлетворение. Тяжёлое и не приносящее облегчения. Но оно зудело под кожей, дёргая за язык.

В мозгу кипела такая каша.

Грязнокровка. Его обвиняющий взгляд. Какого хрена? Зачем?

Просто пусть заткнётся, иначе его голова сейчас разорвётся на части.

Но Ким стоял на месте, упрямо сжав кулаки и губы. С пылающими щеками. Какое запоздалое проявление сучьей смелости. Особенно если брать в расчёт то, что он заметил, как его трясёт. Но ответить на это ему было нечего.

Только показательно скривиться, будто пытаясь скрыть покрасневшие щёки этим.

Уберись. Уйди отсюда.

— Да что это я... Всё равно ты не поймёшь, — слизеринец обернулся к нему всем телом, складывая руки на груди и принимая расслабленно-равнодушную позу. — Ты либо совершенно фригидная сука, либо и вовсе девственник.

— Замолчи, Чон, — прошипел тут же, предостерегающе наклоняя голову. Нужно было быть слепым, чтобы не заметить, как напряглось его тело. — Не будь настолько идиотом, чтобы развивать эту тему.

— О, неужели? — он гаденько ухмыльнулся. — Я попал в яблочко, кажется. Но даже говорить об этом... фу. — Чонгук поморщился, показушно гуляя взглядом по его телу.

Снизу-вверх.

Медленно, останавливаясь на небольших ступнях, тонких запястьях, достаточно заметной даже под футболкой талии, маленькой, совершенно непривлекательной груди и выступающих угловатых ключицах.

Он с удовольствием осознал, что не хочет его. Что эти мысли про туфли были просто случайными.

И даже не успел изумиться, когда их разговор принял этот нежелательный окрас. Всё что ему нужно было — проваливать отсюда подальше. В родные подземелье в родную гостиную. Хотя бы на время. Поэтому он только процедил:

— Кто позарится на тебя и твое тело? А тем более на твою грязную кр...

Как он во мгновение оказалась перед ним, Чон так и не понял. Его щека ощутила удар влажной и твёрдой ладони прежде, чем он успел закончить предложение.

Какой-то момент он просто стоял, глядя на Кима, не понимая. Прижав руку к щеке.

Он ударил его?

Было не больно.

Он давно не чувствовал боли. Но было... неожиданно. И чертовски унизительно, когда он заметил в его глазах ту ярость, от которой, кажется, вот-вот вспыхнут ресницы.

— Сволочь! Какая же ты сволочь! — его крик почти потерялся в нарастающем гуле внутри черепной коробки Чонгука.

Кажется, да.

Грязнокровка ударил Чона.

Он ощутил, как сжимаются челюсти. Дышать внезапно стало тяжело: воздух будто липкий и горячий. А потом...

Неконтролируемый толчок его тела.

Он ударил его. Этот мелкий, грязный кобель ударил его.

Пальцы коснулись чего-то тёплого, пока красная пелена застилала глаза, и в следующий момент Чонгук понял, что это, тёплое и дрожащее под ладонью — его горло. Горячая кожа вибрирует от шумных выдохов, а затылок Кима прижимается к стенке шкафа.

Не более чем рефлекс. На расстоянии вытянутой руки, сводя к минимуму контакт тел, пресекая лихорадочные попытки дёрнуться от него в сторону или что-то сказать.

Он не хотел прикасаться. Он брезговал прикасаться к нему.

Глаза Кима были совершенно сухими, хотя теперь в них мелькнул намёк на страх. И почти вытеснил любые другие эмоции. И внезапная мысль: «Наверное, я выглядел точно так же перед отцом».

Она окончательно замкнула в нём этот яростный, унизительный круг.

— Какого хера это было, блядь? — прорычал он, чувствуя пульсацию под кожей. Взгляд метался по всё ещё красному лицу.

Никто и никогда, кроме Кихёна, не бил его.

Никто и никогда.

Грёбаная пощёчина. Он не мог в это поверить.

— От...пусти, — прошипел Ким, сильнее вжимаясь головой в шкаф, будто в попытке убежать от прикосновения.

Малфой осознавал, что сжимал его горло не слишком сильно, но чувство, что жилка его пульса бьется прямо ему в ладонь, опьяняло. Возможно, прикоснись он к любому другому человеку, почувствуй он себя сильнее с любым другим — и результат был бы тем же. Превосходство. Но сейчас он почти упивался.

Желание унизить его стучало в висках. Потому что Киму не было больно. Зато щёки его пылали от унижения.

Из-за него. Идеально.

— Что ты себе позволяешь, чёртова шлюха? — снова прошипел он, теряясь в своей злости.

— Отпусти, не смей трогать меня!

Его крик был таким же злым, как его взгляд. Он чувствовал вибрацию этого крика ладонью. Чонгук понятия не имел, что ему делать дальше, когда рука Кима метнулась к его запястью.

Он тут же отпрянул.

Ким не прикоснётся к нему. Никогда. Лучше он сдохнет на месте. А он отскочил моментально, словно опасаясь, что он снова кинется на него. Но Чон только брезгливо вытирал пальцы о мантию, делая несколько шагов назад, натыкаясь на диванную спинку.

— Совсем двинулся?! — снова крикнул, зачем-то прижимая руку к горлу и растирая кожу. Будто в попытке стереть её вовсе.

Там, где касались его пальцы, которые теперь покалывало словно иголками. Пришлось сжать ладонь в кулак, чтобы прекратить это.

Он заметил.

— Что теперь? Ударишь меня?! Изобьешь? Ты вылетишь из школы тут же!

— Я могу убить тебя прямо сейчас, — рявкнул он ему в ответ. — И отправиться в Азкабан, зная, что на одну грязную тварь здесь стало меньше! Но не стану. Ты не стоишь таких... жертв.

Ким покачал головой с какой-то ненормальной, нервной улыбкой, напоминающей оскал.

— Ты больной ублюдок.

— Пошёл ты...

— Я сейчас же отправлюсь к профессору Киму.

— Отлично. Вперёд. И скажи ему, что ты грёбаный неудачник, не умеющий находить с людьми общий язык. Скажи, что я двинулся, пытался тебя впечатать в херов шкаф.

Чон с силой саданул кулаком по деревянной поверхности так, что Тэхён вздрогнул, делая ещё шаг назад. Отнимая руки от шеи. Сжимая губы, вздёргивая подбородок.

— И напомни ему, чтобы поискал здоровых людей после того, что случилось в грёбаном прошлом учебном году. Он ведь послушается свою херову грёбаную заучку.

И вдруг.

В лице Кима мелькнуло что-то.

Эмоция, которая заткнула его моментально. Он не понял, что это было. Что воскресило перед глазами другое лицо. Залитое слезами, умоляющее. Испуганное до края. Так, что на мгновение остановилось сердце и дыхание. Остановился он сам.

Только что почти орал, а теперь просто смотрел, как грязнокровка хлопает ресницами, будто почувствовав эту накатившую волну.

И в этой паузе замерли мысли. Осталось единственное понимание: он хотел, чтобы Ким рыдал так, как рыдал тот, другой мужчина в его голове.

Но он даже не думал.

— Чон, что за фигня с тобой происходит? — голос вернул его в гостиную. Всё ещё звенел от ярости, однако Ким заметил перемену в его выражении лица. И это заставило судорожно выдохнуть.

Он прав. Ты больной ублюдок.

— Пошёл к чёрту.

Развернулся. В два шага преодолел расстояние до двери и дёрнул ручку на себя. Хера с два он обернётся.

Хера с два он пожалеет.

Кажется, он что-то сказал. Или снова окликнул его по имени. Но Чонгук уже захлопнул створку и быстрым шагом шёл в сторону подземелий, чувствуя, как покрытый невесть откуда взявшейся испариной лоб холодеет от прохлады коридора.

Его руки тряслись, когда он пытался засунуть их в карманы мантии.

Ты больной ублюдок.

Больной ублюдок.

Потому что ты не жалеешь о том, что ты сделал. Ты жалеешь о том, что не увидел его слёз, которые были так нужны сейчас. Чтобы забыть лицо, пляшущее под веками.

* * *

Двор был полон учеников.

Недавно начался большой перерыв между уроками, и каждый занимался своими делами: некоторые, как и Тэхён, листая журналы и книги, сидели на солнышке, пока оно не скрылось за надвигающимися грозовыми тучами. Некоторые прогуливались, а некоторые наоборот — спешили по делам. Не обращая друг на друга никакого внимания.

Сегодня он был один — мальчишки остались обсудить с Дженни вопросы по квиддичу.

Поэтому когда кто-то осторожно тронул его за плечо, Тэхён отшатнулся, будто мантии коснулась раскалённая кочерга, и резко обернулся. Молодой человек, оказавшийся за спиной, озадаченно поднял брови и поспешно отдёрнул руку.

— Я тебя испугал? Извини.

О, Господи.

— Нет... — Ким медленно выдохнул. Мерлин, а кого ты вообще ожидал увидеть? Просто прекрати дёргаться. — Нет, — снова повторил и неуверенно улыбнулся, вставая со скамейки.

За последние пару дней он постоянно чувствовал себя не в своей тарелке, глупо скрывать. Особенно когда у Гриффиндора со Слизерином выпадали общие занятия. Становился молчаливым и редко поднимал глаза выше уровня конспекта.

Зачем? Он не хотел натолкнуться на ледяной взгляд со стороны змеиного стола, поэтому усердно занимался, даже с большим рвением, чем обычно.

На недавнем уроке зелий Тэхён так яростно перемешивал содержимое своего котла, что нечаянно плеснул через край густое варево, отчего стол начал дымиться, погружая часть класса в сизый туман.

Слизнорт лишил Гриффиндор пятнадцати очков.

И ещё пяти за то, что Дилан заверещал, как девчонка, когда ему показалось, будто туман душит его. Что доставило слизеринцам ещё больше удовольствия, чем снятые у недругов баллы.

А Тэхён только отчаянно краснел под откровенно-удивлёнными взглядами одногруппников и отчаянно жалел только об одном: он начал замечать Чона. Это чудовищно отвлекало.

Не то чтобы ему было дело.

Просто теперь он почему-то был. Был в классе вместе с остальными, выделяясь из их змеиной ямы.

С ним несколько раз пытались поговорить Намджун и Чим, но он лишь улыбался и твердил: «Всё хорошо». Как если бы мог внушить это себе. И им тоже.

Кажется, они верили.

Потому что выглядели вполне довольными и болтали с ним обо всём, кроме того, что могло касаться Башни старост. Тэхён был благодарен за подобное участие, однако понимал, что надолго терпения ребят не хватит. Умалчивать о Чоне не умели ни Ким, ни Пак. Несложно было догадаться, что разговор всё же состоится. Но к тому моменту — Тэхён пообещал себе — он будет знать, что ответить друзьям.

Обязанности старосты отвлекали от мыслей, что сидели в голове безвылазно. Но когда Ким лежал в своей постели или сидел в гостиной Гриффиндора, где проводил большую часть свободного времени, взгляд его проваливался в вязкое пространство, и в памяти появлялись образы.

Совершенно ненужные, лишние. Свежие.

Словно кто-то подкинул еды для размышлений в его голову. На самом деле ведь ничего страшного не произошло. Просто погавкались с Чоном. Просто он позволил себе показать его ярость, а потом... что было потом — оставалось загадкой.

Чего нельзя было сказать о прикосновении холодных пальцев к его коже.

Чон держал его на расстоянии, прижимая к шкафу, за горло, а он смотрел на него, не отрываясь. Смотрел, пока его рука пыталась сильнее сжаться на его шее и не мог. Смотрел, пока глотка разрывалась от удушья. Не потому, что он душил. А потому, что это прикосновение было первым.

Первым в его жизни — от Чона. И первым таким. Когда на него смотрят и так чисто ненавидят. Так кристально презирают.

Его рука дрожала тогда.

Он ведь первый ударил его. Первый потерял контроль над своим глупым гневом. Чонгук всего лишь, как и всегда, говорил ему те самые ничего не значащие слова. Очередную гадость о... о том, о чём он не хотел слышать ни слова.

А он вдруг вспыхнул. И опомнился лишь, когда собственная ладонь пульсировала и наливалась жаром от удара, а Чон стоял, глядя на Тэхёна, и будто отказывался верить, что он не просто прикоснулся, а дал ему пощёчину.

Затем мир резко крутанулся, и затылок обожгло болью от удара о стенку шкафа. И твёрдые пальцы на шее. Дыхание. Взгляд, от которого...

Воздуха.

Нет.

Он будто дышал за двоих. Тяжело и громко.

На какой-то момент, безумный, ненормальный момент, юноша захотел, чтобы Чон сделал шаг к нему. Один шаг. И он смог бы рассмотреть выражение в его глазах. Странное.

Странное. Оно преследовало его уже который день.

Он ни разу ещё не видел у Чона такого взгляда. Не видел того, что он заметил в нём два дня назад. Что-то опасно напоминающее...

Тэхён в который раз себя одёрнул. Глупости. Бред. Чёртов Чон. Несдержанный идиот. Самовлюблённый... напыщенный...

Снова. Снова тебя несёт. Прекрати думать о нём.

Тэхён коснулся своей шеи пальцами. Синяков не было, конечно. И боли не было. Но его порыв напугал юношу, несмотря ни на что. Побелевшие губы и сжатые челюсти выражали такую ярость, от которой внутренности сжимались до размера спичечного коробка и покрывались слоем льда. Того самого, что вечно жил в его взгляде.

Хронический айсберг Чон.

Он почти усмехнулся. А затем услышал покашливание извне своих мыслей и понял, что перед ним всё ещё стоит незнакомый молодой человек. Моргнул, возвращаясь на школьный двор.

— Я могу чем-то помочь?

— У тебя книга из сумки выпала.

Он только заметил, что в руках парень держит «Пособие по уходу за магическими существами».

— Спасибо, — пробормотал Тэхён, принимая у него томик и бережно стирая с обложки пыль.

— Ты ведь 2-ой староста мальчиков? — парень смотрел в его лицо, улыбаясь. Он был немного выше юноши, с тёплыми карими глазами и островатым подбородком. Каштановые волосы перехвачены сзади в короткий хвост.

— Да, — Тэхён против воли улыбнулся в ответ. Приятные собеседники нынче стали редкостью. А этот, определённо, был приятным.

— Меня зовут Пак Богом. Я учусь на шестом курсе в Когтевране.

— Вот как.

— А ты Ким Тэхён. Я знаю, — он рассмеялся, и крошечные морщинки в уголках глаз сделали взгляд ещё теплее. Тэхён тоже заулыбался в ответ, удивлённо приподнимая брови и прижимая к груди книгу.

— Хм, да. Это я.

— Вот видишь. Я многое знаю о тебе.

— Вот как? — Тэхён слегка прищурился и засмеялся. Ему показалось это глупым, а он в ответ только развёл руками.

— Ты лучший ученик Хогвартса, и почти каждый профессор приводит нам тебя как пример. Наверное, честь быть знакомым с таким волшебником, как ты. Точнее, я уверен.

— Ох, ладно. Это очень мило, Богом.

И они замолчали.

Захотелось пригласить его присесть и поговорить. Предложить себя как собеседника. Внезапно пришло осознание, как давно он просто не разговаривал с людьми. Намджун и Чим в основном болтали между собой, а со старостами факультетов он лишь несколько раз обсуждал организационные вопросы, касающиеся успеваемости.

Негусто ведь.

Богом по-прежнему смотрел на него, и гриффиндорец опустил глаза, внезапно теряясь и смущаясь. Понимая, что не предложит ему присесть.

Он слишком... не такой для парней, как он. Спонтанные знакомства никогда не были его сильной стороной. С ним редко знакомились вот так, тронув за плечо и подав упавшую книгу.

Редко. Никогда.

Он был просто Кимом. Отличник. Друг Ким Намджуна.

— Ну что же... был рад знакомству. — Богом смотрел на юношу с прежней улыбкой и, кажется, даже легонько подмигнул. — До встречи?

— Ещё раз спасибо, — Тэхён оторвал свою книгу от груди и слегка махнул ею в воздухе.

— Да ну. Всегда пожалуйста.

А потом наблюдал, как он разворачивается и уходит. У ступенек на секунду поворачивает голову и снова подмигивает. А Тэхён прячет глаза, садясь обратно на каменную скамейку, осознавая, что до сих пор улыбается.

Как глупо.

Он стёр с лица улыбку, засовывая книгу в сумку. Глупо, но приятно. Кажется, он нашёл его симпатичным. Судя по тому, как подмигнул и обернулся. Было странно ощутить себя немного... юношей. Сейчас.

Упоминание Чона о том, что происходило в прошлом году... было правдивым. Это стало, пожалуй, единственной причиной, почему он не пошёл в ту же секунду к профессору Киму с жалобой и требованием сменить 1-ого старосту мальчиков. Просто потому, что он был прав.

И старательное делание вида, что всё в порядке. Ничего не произошло. От этого было больно и тошно одновременно. Слишком многие были сломлены. Слишком многие теперь спрятались в своих непробиваемых раковинах. И вспоминать о том, что ты снова можешь обращать внимание на молодых людей вроде Пака Богома...

Улыбка снова приподняла непослушные уголки губ. Тэхён положил сумку рядом с собой и решил наплевать на то, что улыбаться без причины — глупо. В конце концов. Кто может увидеть это сейчас?

...Фу.

Оперевшись о каменную колонну плечом, Чон понял, что наблюдает, как грязнокровка расцветает в улыбке. Смотрит на Пака так, будто тот был послан ему с небес чёртовыми ангелами.

Ему стало противно.

Его гадкая улыбочка, лохматые, торчащие в разные стороны волосы, растрёпанные ветром. Как это кому-то может нравиться? Или этот идиот — слепой?

И почему, во имя Салазара, сам Чон таращится в ту сторону?

Он вообще не собирался находиться здесь. Не собирался натыкаться взглядом на грязнокровку, расположившегося на скамейке под деревьями. Грёбаное совпадение привело к очередному раздражению.

Которое дополнялось ещё и тем, что Лиса опаздывала. А ему надоело ждать.

Чонгук развернулся и зашагал в сторону Башни старост, уничтожая взглядом каждый красно-золотой галстук, что попадался на пути. Ему нравилось, что когда он проходил мимо, гриффиндорцы прятали свои лживые, лицемерные глаза.

Он замечал. Он знал. Он хотел, чтобы было так.

Пусть. Пусть привыкают. Чоны — чистота величия и крови.

Его начинало тошнить, когда на него смотрели низшие. Херовы недоволшебники. И такие грязнокровки, как дурак-Ким.

Он избегал его, это стоило признать. Очень уж не понравился Чону тот порыв, то воспоминание, что с такой ясностью вспыхнуло в голове. Нужно было ужиться с этим. Научиться. А он только портил всё.

Было не так сложно забыть о существовании грязнокровки. Пока он не напоминала о себе, случайно, как сегодня.

И Чонгук не собирался думать об этом теперь. Тем более.

Взгляд привлекла рыжеволосая девушка, сидящая на подоконнике и наматывающая на палец огненную прядь. Она облизала Чона взглядом от кончиков туфель до карамельных волос и улыбнулась.

«Хочу тебя».

Не сегодня.

Он прошёл мимо, сжимая зубы, ощущая, как трахни-меня-взгляд касается его спины. Сунув руки в карманы, он рявкнул что-то пронёсшимся прямо перед ним двум младшекурсникам, которые моментально стушевались и сгорбились.

Место.

Место, блять.

Под кожей закололи иголки раздражения. И сильнее всего — в ладони, которая два дня назад прикасалась к шее этому...

— Мистер Чон!

Чонгук замер перед самой лестницей, оборачиваясь.

К нему спешил старик Ким. Он едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Единственное, чего хотелось — оказаться подальше от всего этого.

Просто. Подальше.

А ещё он знал, что Ким не донес на него. И над причинами думать он не хотел.

— Да, профессор?

Сокджин выглядел слегка взволнованным. Остановился перед ним, однако каким-то образом всё равно создавалось ощущение, что он спешит и будто продолжает движение. Взгляд то и дело цеплялся за лицо Чона, отчего он чувствовал желание отвернуться.

— Я очень тороплюсь, поэтому выслушайте меня внимательно и передайте мистеру Киму, что с завтрашнего дня вы начнёте патрулировать школу по вечерам.

В этот момент он действительно чуть не застонал от бессильного раздражения. На деле же у него лишь вырвался короткий выдох.

Отлично. Просто отлично. Потрясающе-невъебительно-супер.

— Конечно, — выдавил он. — Я — второй этаж, а он — третий, я полагаю.

— Вместе, — Ким сжал губы, строго глядя на Чона поверх стёкол очков. Будто подозревал, что он может бросить его любимого ученика на растерзание тёмным каменным коридорам. — Ночью, мистер Чон, не полагается разгуливать одним.

Тон его был нравоучительный и раздражающий. Хотя, наверное, любой бы сейчас начал раздражать Чонгук. Мысленно он уже перенёсся в завтрашний вечер и в это приятнейшее времяпровождение — бродить в темноте рука об руку с грязнокровкой.

— Надеюсь, вы нашли общий язык, — добавил старик.

О, да. Безусловно, блин.

— Да, — процедил он, глядя в глаза Сокджину. — Вполне.

— Очень хорошо. Тогда я полагаюсь на вас.

Он одарил его ещё одним долгим взглядом, будто пытаясь сделать им несколько надрезов на его коже. Затем кивнул и, коротко попрощавшись, помчался дальше по коридору, возобновляя торопливые движения. А слизеринец наблюдал за его ровной спиной, проводя невольную ассоциацию с Кимом.

Такой же сухой. Взгляд. Осанка.

Неодушевлённый. Предмет.

Он фыркнул и начал было подниматься по ступенькам, когда его снова окликнули.

— Чонгук, милый, постой же!

Раздражение салютом ударило в мозг.

Он повернул голову и вперил в спешащую к нему Лису такой остервенелый взгляд, от которого та запросто могла рухнуть замертво куском льда, обладай он чуть большей материальностью. Но, к сожалению, это был всего лишь взгляд, заставивший, однако, слизеринку остановиться в нескольких метрах от Чонгука.

— Прости, я немного...

— Опоздала. На грёбаных три минуты, — прошипел юноша, отворачиваясь и продолжая подниматься по лестнице, слыша за спиной возобновившийся стук каблуков.

— Прости, малыш. Я...

— Отвали, Лиса.

— Ты обиделся? Но мы же собирались...

Зубы Чона едва не сломались друг о друга — так сильно они клацнули, когда тот сжал челюсти, резко поворачиваясь к Манобан и снова останавливая её взглядом у первой ступеньки.

— Потрахаться? Найди себе на сегодня кого-то другого.

— Да как ты... — Лиса округлила глаза, однако не решаясь повысить на него голос. — Я же не...

Она хотела сказать — не шлюха.

Лучше бы ей молчать.

— О. Просто заткнись, — Чонгук закатил глаза и едва не задел кончик её носа мантией, когда резко развернулся, возобновляя шаг.

Она не последовала за ним. Она не начала кричать. Никто с ним не спорил. Никто не смел.

Против воли в памяти вспыхнули глаза Кима, когда он подлетел к нему и едва не выбил своей пощёчиной искры из его глаз. Они пылали. Как никогда.

Оказывается, они имели цвет густого шоколада. Такого горячего, что можно было обжечься.

Чон будто нажал на болевую точку, которая привела спящий механизм в действие. Но что он сказал? Мерлин, он даже не помнил, что заставило маленькую гриффиндорскую шлюху так разозлиться.

К чёрту.

— Фениксус.

Портрет с Рвотной дамой, как Чонгук прозвал её в своих мыслях из-за цвета платья, отъехал в сторону.

Стоило просто зайти в гостиную. С ходу рухнуть на диван.

Закрыть глаза. И увидеть.

Лицо Кима смотрело на него сквозь веки. То с пылающими щеками, то с гаденькой улыбочкой на губах. Он не получал никакого удовольствия от этого.

Так какого хрена он думает о нём? Какого грёбаного хрена?

Вчера, на зельях, когда он из-за своей криворукости перелил эликсир на стол, Чонгук первым начал отпускать громкие шуточки в его адрес, а слизеринцы воодушевленно подгыкивали ему. Однако... обычно это было сродни привычке — издеваться над ним и над Золотым Кимом. В порядке вещей. Получалось само, бездумно и спонтанно.

А вчера...

Вчера он думал. Сосредоточенно соображал, что бы такого сказать, чтобы задеть побольнее. Поглубже. Чтобы он выскочил из класса и рыдал в сортире до самой ночи.

Ему нужны были его слёзы. Как глупое, лишнее, детское отмщение. Как будто это действительно могло хотя бы что-то изменить. Как будто если он заплачет, он больше не будет появляться в гостиной старост, или тяжёлые воспоминания перестанут терзать самого Чонгука.

Однако Ким даже ничего не сказал. Так и сидел, опустив глаза.

Все его оскорбления имели ответ. Всегда. Уничтожающий взгляд, сжатые губы. «Иди ты, Чон» или «Заткнись, Чон!». А вчера ответа не было. Никакого. Разве что Ким распетушился, но Слизнорт быстро прибрал этот порыв к рукам. Ким же просто уставился перед собой, принявшись снова толочь ингридиенты в каменной ступке. И это было неправильно.

Что изменилось? Что было не так?

Какого хрена случилось с ними в этом году?

И почему эти чёртовы вопросы сидят в его голове? Почему это ебёт его, к чёртовой матери? Просто забей, Чонгук. Господи, будто всё это имеет значение!

Нужно переключиться. Просто думать о чём-то другом.

Лиса. Думать о Лисе.

Она подловила его вчера вечером возле туалета и прижала к стене, прильнув и потеревшись об него словно кошка. Полезла к его губам и, когда он позволил поцеловать себя, без особенных прелюдий опустилась на колени.

Не только потому, что с ней поцелуи всегда были глубокие и короткие. Не только поэтому, наверное.

Завозилась с ширинкой. Он смотрел за ловкими пальцами и думал, сколько членов она успела ими обласкать. Сколько ремней расстегивала так, как его сейчас. Много, наверное. Но...

Ему было всё равно.

Он закрыл глаза, откидывая голову, и ощутил, как руки стаскивают его брюки с бёдер, а губы оставляют влажные поцелуи внизу живота. Спускаясь всё ниже и ниже.

Лиса всегда умела работать ртом. Через полминуты у него уже стоял. Чонгук чувствовал, качая бедрами навстречу её губам, как в лёгком оскале подрагивает его верхняя губа. Как успокаивается зверьё в грудной клетке. Ощущая, как язык скользит по нему, как Манобан плотно смыкает губы вокруг и начинает сосать.

— Сильнее, — рычал он.

И она сосала сильнее.

Так, как ему нравилось. Столько, сколько ему нравилось.

Её рот был влажный и опытный. Он вмещал его член почти целиком. Большего ему не было нужно. Только рот и её гортанные, задушенные стоны.

Минута. Ещё. Ещё. Три-пять-семь.

Когда в ушах начало шуметь, он обхватил её голову руками и начал толкаться сам. Резко и сильно, ощущая, как член скользит в горячей глотке. Осознавая, что Манобан давится им. Но продолжает стонать.

Фальшиво.

Блядски фальшиво.

Это всё было не то. До чёртиков не то, что ему нужно. Но он двигался. Чувствуя злость. На себя, на неё. На её рот.

На то, что он не даёт ему ещё.

Чего — ещё? Он не знал. Не хотел знать. Просто трахал.

Трахал ту, которой было адски мало.

Чонгук сжал челюсти, делая быстрые выпады тазом в распухшие губы Манобан. Он, не отрываясь, смотрел на одну из трещин в каменной кладке стены, и ему казалось, что эта трещина становится всё больше. Змеится по камню, вот-вот подберётся к нему.

Смотрел, ощущая, как пальцы Лисы пробираются к его спине и впиваются в кожу поясницы. От этого живот скрутило жаркой, сладкой судорогой. У него вырвался низкий стон, и он насадил её голову на себя до самого конца, закрывая глаза, откидывая голову, надсадно кончая, слушая стук своего сердца и на несколько мгновений задерживая дыхание, пытаясь продлить это ощущение.

Как хорошо, что с каждой шлюхой — девушкой или юношей, исправил он сам себя — Чонгук ощущал одинаково сильный, переворачивающий и скручивающий внутренности оргазм. От которого потом слегка подрагивали ноги, живот и пальцы рук. Голова тут же становилась на несколько десятков мыслей легче.

Открывшаяся входная дверь заставила Чона вздрогнуть, возвращаясь изо рта Лисы в реальное время. В гостиную старост.

Чёрт. Как же вовремя.

Он в очередной раз возненавидел грязнокровку. Ведь ему только удалось выкинуть мысли о нем из головы.

Чонгук принял позу, в которой его наполовину вставший член, топорщивший брюки, не бросался бы в глаза. Ситуация на момент показалась даже забавной. Он со стояком. И Ким под рукой. Старательно отворачивается и делает вид, что его в комнате вообще не существует.

Быстрее проходи и убирайся в свою вонючую спальню.

Он следил за его скованными движениями и поднятой головой. Он прошёл мимо него, глядя перед собой, и уже почти зашёл в арку, за которой была лестница, когда он внезапно вспомнил слова старика Кима.

"Скажу ему в другой раз", — решил он. И тут же зачем-то рявкнул:

— Стой.

Бля...

Он замер изваянием. Медленно повернулся, глядя на него вопросительно.

Что, даже ничего не скажет? А в глазах и подавно нет того выражения, что он только что наблюдал в школьном дворе.

Раздражение с себя тут же переметнулось на него.

— Я обратился к тебе, Ким, — прошипел он, глядя в его застывшие глаза. — Правила хорошего тона не обязывают тебя ответить?

— Ты приказал, Чон, — сказал он тоном, ни на толику дружелюбнее.

Он сжал губы и встал. Он против воли сделал шаг назад, упираясь спиной в косяк арки. Не боялся, нет. Чон его нервировал. Хотелось просто оказаться подальше от него.

Явно не подпирать лопатками стену. Невыгодная позиция.

Эта мысль пронеслась в голове, однако делать какие-либо шаги было уже поздно. Он смотрел на него со своего места, насмешливо приподняв брови.

Чёрт. Чёрт возьми. Он не хотел этого взгляда. Он вообще не хотел никаких взглядов после того, что произошло в этой гостиной. От беззаботного настроения не осталось ни следа, и если бы и оставался в мыслях ещё этот когтевранец Пак Богом, то Чон моментально вытеснил его своим нежелательным присутствием в этот момент. Тёплый карий взгляд сменился ледяным.

Ледяные глаза.

Он нащупал в кармане волшебную палочку. Этот жест не остался без внимания.

— Серьёзно, Ким? — взглядом он проследил за тем, как древце показывается на свет и рука Тэхёна направляет самый кончик на Чона.

Так он чувствовал себя в большей безопасности.

— Просто оставайся стоять там, где стоишь. И я не вспомню о том, что несколько дней назад так и не дошёл до декана, чтобы сообщить...

— О моём поведении, — ядовито закончил он, кривя губы. — Я знаю эту песенку. Можешь не утруждаться, в благодарностях я не расшаркаюсь. — Повисла короткая тишина. — Кстати, о старике...

Он сделал довольно внезапный и резкий шаг вбок, выходя из-за дивана, что заставило Тэхёна поднять палочку выше и напряжённо уставиться на Чона. Он на миг застыл, а потом медленная ухмылка появилась на его губах.

— Выучил список допустимых заклинаний?

— Знаю их куда больше, чем ты можешь себе представить, — процедила он.

У него снова зажигались щёки.

— И что же? Засветишь меня Люмосом насмерть?

Он издевался, делая медленные шаги по направлению к нему по небольшой дуге.

— Или нарушишь правила школы и убьёшь прямо здесь?

Открыто издевался, отлично зная, что в список дозволенных заклинаний не входили те, что могут нанести вред. Тэхён крепче сжал палочку.

Жест, обозначающий его полную беспомощность перед ним. Страх. Пусть так. С палочкой он обращается куда более годно, чем он.

Будто услышав вопящие в его голове мысли, Чон остановился.

И вдруг. Рассмеялся почти искренне.

Чёрт возьми!

Тэхён на секунду совершенно потерялся в их гостиной, полуоглушённый, держась за свою палочку, будто та была единственным ориентиром в этом помещении, наполненном непонятно чем. Звенящим и опасно-взрывным.

У него была... красивая улыбка?! Что?..

С ровными зубами, белоснежными, правильной формы и размера. Тень от морщин в углах карих глаз, слегка трогающая скулы. И шрамик на левой щеке.

Чёртов шрамик у чёртова Чона на щеке.

Он действительно рассмеялся, но в этом было столько фальши, что спёрло в груди. Подобие оскала. Тэхёна моргнул. Заставил себя нахмуриться. Лихорадочно отыскал в голове какие-то нелепые, неуверенные фразы, тут же сорвавшиеся с языка:

— У тебя проблемы с головой, Чон. Просто имей это в виду. И... не смей!

На этот раз Чон не остановился.

И смех исчез. В три мягких, направленных шага слизеринец оказался рядом с ним. Он тут же выпрямил плечи едви ли не до хруста, вскидывая палочку на уровень его ключиц.

— Я не прикоснусь к тебе, дурак.

Голос такой, что захотелось сжаться. Да он и почти сжался, наверное, против воли. Потому что он смотрел на него, как на труса.

— Если рискнёшь тронуть меня...

Лицо Чона моментально, почти ненормально быстро, стало каменным.

— Ни за какие коврижки. Прикасаться к тебе — лишний раз пачкать вымытые руки. Ещё одной подобной ошибки я не допущу, ясно?

Яд в его голосе вернул призрачное ощущение, что ничего не изменилось. Всё, как и было. И даже стало... спокойнее. Насколько могло спокойнее стать, когда он находился в двух шагах от него.

Их разделяла застывшая в воздухе ненависть и подрагивающая в побелевших пальцах палочка.

— Чего ты хочешь тогда?

Так тихо? Внутри он проорал это ему в лицо.

— От тебя? Чтобы ты сдох побыстрее, — Чонгук оскалился, делая ещё один крошечный шаг и останавливаясь, сложив руки на груди.

— Не дождёшься.

Он непроизвольно взглянул на его палочку, кривя губы. А затем вдруг произнёс:

— Декан твоего мерзкого факультета просил передать, что с завтрашнего дня я и ты будем патрулировать школу по вечерам, — Чон сказал это таким тоном, словно им придётся купаться в бадье с червями ежедневно до конца года.

Тэхён же смотрел на него некоторое время в полном изумлении.

— Это сообщение стоило того цирка, что ты устроил?

— Цирка? — Чонгук скривился, услышав маггловское словечко.

— Балаган. Бред. Показуха, — он раздражённо указал на них обоих свободной рукой, зло сжимая губы.

— О, да, стоило. Я понял одну вещь, Ким. — Он действительно был полон этой отвратительной самоуверенности. — Ты боишься меня.

Тэхён по-прежнему смотрел в лицо Чона, надеясь, что в его взгляде сейчас море сомнения и насмешки, а не действительно страха и паники, которые чуть не накрыли его с головой, пока он подходил к нему.

И ещё.

Ему нужно было отвлечься хотя бы на секунду. На что угодно, потому что Чон настолько близко вводил его в настоящий гипноз. Всё в нём.

Бледная кожа. Высокие скулы. Разворот челюсти, сужающийся к подбородку. Аристократичный тонкий нос и полные губы. Брови, на порядок темнее волос. Живая карамель, частично прикрывающая лоб.

Он действительно повзрослел. И это были не те изменения, которые бы порадовали его. Он вообще не хотел обращать на этого человека столько своего внимания, и если бы он не держал его в этом углу уже столько времени, что рука с палочкой начинала ныть, его бы здесь давным давно не было.

Тэхён выругался про себя, отводя на секунду глаза. Какого фига он вообще рассматривает его?

— Ты слышишь меня, дурак-Ким?

— Слышу прекрасно. Думаю о том, какой ты идиот в своих нелепых предположениях.

Он отвернул от Чона лицо, быстро облизывая пересохшие губы.

— Идиот?

— Я уверен, что это слово тебе знакомо, хотя я могу подобрать много эпитетов. А теперь — не сочти за грубость. Мне нужно...

Он хотел сказать, что ему нужно идти.

Нестись в свою комнату. Чувствовать, как вылетает сердце. Запереться от него и проклинать себя за то, что вообще остановился по его просьбе.

Но Тэхён замолчал на полуфразе, ощутив внезапный толчок в ладонь — палочка столкнулась с его грудью.

Чонгук сделал шаг вперёд.

— Что ты... — выдохнул Тэхён, шарахаясь назад. Вдавливаясь спиной в каменную стену, выше поднимая руку. Царапая его грудь древком сквозь материю. Ткань чоновской рубашки тоже слегка приподнялась, вслед за кончиком палочки, которая теперь упёрлась в углубление под его ключицами. Почему это не останавливало его?

Почему это должно было остановить?

— Чон...

В этом голосе предостережения было меньше всего. Куда больше нарастающей паники и напряжения.

— Не боишься, да? — прошипел он, наклоняясь над ним.

Выше. Сильнее.

Но у него палочка. А он безоружен.

Это нифига не придавало сил — они тут же исчерпывались осознанием — он так близко, что видна каждая ресница со слегка загнутым концом. Рука Тэхёна, держащая палочку, согнута в локте, подпуская слизеринца ближе. От него пахнет прохладным дождливым утром.

— Отойди, — произнес юноша, не отводя глаз от бледного лица. Достаточно твёрдо и уверенно. Чувствуя — в носоглотку начинает медленно проникать его запах — больше, сильнее. От которого тело покрывается ледяными мурашками.

Зрачки расширены — темнота почти целиком съела ледяной карий цвет радужки. Взгляд метался по его лицу. Снова. Он снова смотрел на него, а не насквозь. И от этого бросало в непонятный, совершенно лишающий мыслей жар, пока Чон выискивал что-то в его горящем лице.

Господи. Да что же это.

— Ты боишься меня до дрожи в коленках, Ким, — прошептал он.

Этот шёпот впился в него, как шило.

— Нет.

— Да.

— Я не...

— Тогда почему ты трясёшься? — что-то в его голосе.

Хрипотца, от которой — Мерлин, помоги, — Тэхён задохнулся. Такого голоса от этого человека он не слышал никогда.

Взгляд скользнул к его губам совершенно внезапно. Остановился на них. Замер, будто неосознанно. Тэхёну показалось, что этот взгляд вот-вот проникнет внутрь. В его рот.

Кончик языка закололо, и он еле сдержался, чтобы не облизнуться.

Это была бы провокация.

Потому что кажется, всё это не с ним. Он не хотел этого. И слышал как громко, чётко и беспомощно отключаются мозги, отказываясь понимать, что вообще происходит сейчас между ними. Что за ненормальщина творится в этом тёмном углу гостиной.

Мысли наворачивали по замкнутому кругу всего два слова: Чон Чонгук. Словно в попытке вернуть хозяина к сознанию. Ни черта у них не получалось.

Потому что.

Взгляд почти против воли скользнул к его рту. Крошечным запретным червячком в голове шевельнулась мысль: как это — поцеловать Чон Чонгука? И ему внезапно стало панически страшно. По-настоящему. Так, как никогда в жизни.

Наверное, поэтому палочка выпала из пальцев Тэхёна и...

За окном пронёсся раскат грома такой яростной силы, что стёкла затряслись в рамах. Обрушивая эту мгновенную какофонию звуков им на головы. Заставляя обоих осознать — их лица разделяют несколько сантиметров.

Глубокий вдох ворвался в лёгкие Кима, когда Чонгук резко поднял голову. Отшатнулся от него в отвращении кривя губы, глядя с невыразимым презрением и холодом.

А Тэхён лихорадочно игнорировал оставшийся лёгкий привкус его тепла на кончике языка, которого он так и не коснулся. Слава всемогущему Мерлину! Господи, что только что...

Они были так близко, будто...

Он резко выдохнул. Нырнул вниз и принялся судорожно искать свою палочку — выглядело почти смешно.

— Мерлин, Чон! — бормотал он. — Ещё раз ты приблизишься ко мне и я оглушу тебя на чёртову неделю! — голос дрожал, когда Ким отворачивал лицо. Хотел сказать что-то ещё, но Чон перебил его:

— Не думай, что я хотел этого — прошипел он, делая несколько шагов назад для достоверности. — Это ничего, ясно? Я прав. Я всегда прав.

Проводя рукой по лицу, будто пытаясь стряхнуть с себя его взгляд, он скрывал свою нервозность. И это помогало игнорировать тугой горячий узел в животе.

У него... у него встал, мать его.

Ким наконец-то нашарил свою палочку и вскочил, пятясь. Не отрывая от Чона предупреждающего взгляда.

— Хватит таращиться, грязнокровка. Это... мерзко. Это от твоего запаха.

— Иди к чёрту, — пробормотал он, проскальзывая в арку и исчезая в темноте лестницы.

Он слышал его спотыкающиеся шаги. Слышал, как захлопнулась дверь. В ушах всё ещё отдавался грохот собственного сердца и отдалённо — раскат грома. Несколько секунд он стоял, тяжело дыша. Глядя в окно с плывущими потёками воды на нём.

Нихера не понял, что только что произошло. Снова провёл по лицу руками. Закрыл глаза.

Уберите. Уберите это из головы.

Какого хрена?

Какого...

Он только что чуть его не поцеловал.

Он только что чуть не поцеловал Кима.

Он хотел проучить. Показать, что прав. Но его губы и реакция на... Прекрати, сейчас.

Мысли в голове разлетались, и каждая, достигая стенки мозга, разрывалась, оставляя за собой липкую дымку. И недоумение.

Чон в два шага подскочил к креслу и с рычанием опрокинул его, отшвырнув вбок. Грохот. Что-то разбилось. С тем же дребезгом в его голове минуту назад рушились стены здравого смысла, которые отец выстраивал в нём долбанных семнадцать лет.

Отец...

Блядь.

Не оборачиваясь, Чонгук молнией промчался к лестнице в свою спальню. Захлопнул дверь и почти подбежал к зеркалу, что висело у кровати. Уставился на своё отражение, будто ожидал увидеть кого-то другого. Но там был он.

И от этого становилось ещё хуже. Ещё непонятнее. Ещё более гадко.

Какого хрена со мной происходит?..

Чон зарылся руками в волосы и закрыл глаза.

Это помутнение. Это всё Лиса и её чёртов рот. Он просто был возбуждён, а чёртова гриффиндорская шлюха оказалась под рукой. Мерлин.Мерлин...

Снова раскат грома, и тяжёлые капли с удвоенной силой забили в окно. Отголосок чужого голоса замер в ушах. На краю сознания. Голос, от которого потемнело в глазах.

— Прости меня... — руки сжались в кулаки. Закрытые глаза обожгло огнём, как если бы в них попал весь песок мира. — Прости меня, отец.