Я - киллер. 16+

Я всё помню.

Людям свойственно помнить то, что причиняет им боль и в то же время дарит странное наслаждение. Это тот самый случай, когда нас можно назвать чёртовыми мазохистами, потому что, что бы там ни было, нам нравится то болезненное чувство. Мы вспоминаем, прокручиваем произошедшее в памяти, зная, что из-за этого мир рухнет, но мы просто не можем избавиться от этих воспоминаний.

Быть может, это звучит дико, но мне плевать.

Итак, вернёмся к началу: я всё помню.

Прикосновения его пальцев, кончики которых пылали огнём, заставляли меня выгибаться, как кошку. Стоило им только притронуться к моей коже — и я готова была мурлыкать и извиваться, лишь бы чувствовать их на себе. Клянусь, в то время меня не волновало ничего, кроме этих чёртовых рук и моего странного состояния, когда единственное, чего я желала, это чувствовать их на себе.

Взгляд Луи кружил мою голову.

Говорят, многое можно понять по глазам человека, когда он смотрит на вас. Некоторые порой видят даже любовь, которое тот испытывает, представляете? Но я думаю, мы видим лишь то, что хотим видеть, так что это всё чушь, самообман. Наверное, я буду противоречить себе или окончательно дам понять, что я мазохистка, если скажу, что поверила в то, что видела в глазах Луи.

Желание. Страсть. Вожделение.

Самообман? Чёрт возьми, пусть будет так. Эта ложь слишком прекрасна, чтобы не верить в неё.

Ощущение его губ на моих губах, коже и в волосах я действительно запомнила. Мокрые шлепки, осознание того, что мы стали одним целым (как бы банально это не звучало), и хриплые стоны отпечатались в моём сознании на всю жизнь, и я ни за что не стану этого отрицать. Но есть кое-что, что перечеркнёт всё это и поставит точку. Что-то, что заставит меня остановиться на секунду и задуматься сотый раз, правильно ли я поступаю.

Что-то, что даст понять две вещи: первая — я жалею; вторая — слишком поздно.

***

— Райли.

Луи буквально врывается в комнату, почти что выламывая дверь, и зубная щётка выпадает из моих пальцев. Мои мокрые волосы прилипли к щекам, а на лбу всё ещё есть капли воды, потому что я не вытерла лицо полотенцем после умывания. Томлинсон изучает моё лицо, не решаясь опуститься взглядом ниже, чтобы увидеть на мне его рубашку, еле прикрывающую трусы, и выдавливает: — Прости.

— Что?

— Прости меня, я…

Не понимая, о чём идёт речь, я молча пялюсь на него и жду, пока он продолжит. Замечаю в его руке телефон и громко сглатываю, увидев, что он просматривал свои сообщения.

Началось.

Понимание мерзкой змеёй проскользнуло в голову.

— Надо возвращаться.

Кажется, он просил прощения, потому что… всё только наладилось. В смысле, мы стали намного ближе, во всех чёртовых смыслах, и я позволила себе забыть обо всём, отчаянно убегая от реального и принимая невозможное. Пожалуй, в этом моя трагедия.

Я знаю, кто написал ему. Сообщение пришло от Марка, но это был не он, а Гарри (либо Калеб). План заключался в том, чтобы выманить Томлинсона с помощью его отчима, и первый шаг уже сделан.

Но всё равно спрашиваю:

— Что-то случилось?

— У отца есть задание для меня.

Кажется, приди смс-ка чуть позже — спустя ещё три-четыре дня — и я бы позволила нам убежать. Наплевала бы на всё и спасла бы Луи от самой себя. Но сейчас я чувствую просто мерзкое сожаление и молча киваю, видя в лазурных глазах тяжёлую усталость.

И понимая, что теперь я на шаг впереди. Но почему мне не легче от этого?

Следующие два часа я просто метаюсь по квартире, собирая свои вещи. Половину из того, что мне нужно, оставляю в шкафу — плевать на это. Мне приходится отворачиваться каждый раз, когда Луи входит в комнату, и отрицательно мотать головой в ответ на его вопрос, закончила ли я.

Я не закончила. Я не хотела заканчивать.

Дрожащими руками я закрываю чемодан и уже собираюсь выходить, как вдруг останавливаюсь напротив зеркала. Уставшие глаза будто глядят в никуда, а губы настолько бледные, что слились с белоснежной кожей. В некоторых местах слабо видно тонкие синие нити под кожей, и я вспоминаю, как Луи целовал их вдоль и поперёк. А потом закусываю губы до самой крови, сдерживая чёртов крик.

И дверь внезапно открывается.

— Эй.

Широкая улыбка расцветает на моём лице сразу же, словно несколько секунд назад я не готова была разрыдаться. Смотрю на Луи, который подходит всё ближе, после чего аккуратно сжимает мои плечи, и говорит:

— Нам пора.

Я хочу спросить, что именно написал Марк, несмотря на то, что знаю ответ. Чёрт возьми, я знаю больше, чем Томлинсон, и это не то, что убивает, нет… Просто создаётся впечатление, будто сомнения внутри меня вот-вот прогрызут все внутренности.

Что со мной?

Я обнимаю его, сильно прижимаю к себе, впиваясь ногтями в затылок, и кусаю губы, не позволяя малейшему крику сорваться с моего рта. И его руки как-то неуверенно начинают поглаживать мою талию, но я чувствую, как тело парня напрягается из-за моих прикосновений, причиняющих ему боль.

— Почему сейчас? — сквозь зубы проговариваю я и закрываю глаза, проклиная себя за то, что позволила эмоциям вырваться наружу.

— Мне жаль, Райли, — так же тихо отвечает он и зарывается пальцами в мои волосы, прижимая к себе ещё сильнее, почти сдавливая моё тело в своих руках. — Мне очень жаль.

Чёрт возьми, Луи. Если бы ты только знал…

Дорога занимает слишком много времени. Я начинаю успокаиваться, но мне приходится отгораживаться от Лу. Я старательно игнорирую его слова, когда он говорит, что до дома осталось совсем немного, не совсем понимая, с каких пор то змеиное логово и мой дом тоже. Когда он берёт меня за руку, я тут же вырываюсь и отворачиваюсь к окну, лишь бы не видеть его удивлённого лица. И в голове прокручиваю только два слова: он убийца.

Он убийца.
Убийца.
Все они.

С неимоверными усилиями у меня всё же получается убедить себя, что прошлая ночь ничего не изменила. Мои чувства, которые являются так же моей слабостью, тоже ничего не меняют. Ничто не сможет изменить моего решения и будущий ход событий, так как уже слишком поздно. Половина уже сделана. Осталось только приехать в штаб и заставить сделать Луи то, что он должен.

Но когда мы оказываемся в Нью-Йорке, Луи начинает говорить.

— Спасибо.

— За что же?

— За то время, которое мы провели вместе, — спокойно говорит он, и я наблюдаю за тем, как его красивые губы расплываются в слабой, но, кажется, искренней улыбке. — За те чувства, которые мы испытали вместе.

— Почему ты…

Я не успеваю закончить предложение, потому что шатен тут же перебивает меня спокойным, слишком размеренным тоном. И по моём позвоночнике ползут скользкие змеи от его слов.

— Я думал, что будет лучше, если я всё-таки успею поблагодарить тебя за всё это. Успею сказать, что я чертовски сожалею за свои поступки, которые причинили тебе боль. Ты не верила мне. Каждый раз глядя в твои глаза, я видел сомнения, которые не давали нам двигаться дальше. Но… — Он отвлекается от дороги и переводит взгляд на меня. — Сейчас я не вижу ничего.

— Ничего?

— Совсем. Это лучше, чем сомнения, да?

У меня нет сил, чтобы выдавить хоть слово, поэтому я просто слабо киваю. Чувствую, как нос и глаза щиплет, но ничего поделать не могу, так что продолжаю пялиться на дорогу, которая начинает буквально расплываться.

Что он имеет ввиду? Что он несёт?

Что ты несёшь, Луи?

Когда машина останавливается возле знакомого особняка, я всё ещё не могу сдвинуться с места. Моё тело дрожит, а по щекам текут слёзы, потому что… почему? Что вообще происходит?

— Я рад, что смог сказать тебе это, — говорит Томмо, разрывая вязкую тишину, и прикасается к моей руке. — Ты заставила меня почувствовать к тебе то, что когда-то чувствовала сама ко мне, и я рад этому. Кажется, это зовут законом бумеранга, верно? — смеётся.

Закон бумеранга?

Мои пальцы впиваются в ткань джинсов, когда Луи приподнимается, чтобы поцеловать меня. Его язык слабо скользит по ряду моих зубов, прежде чем столкнуться с моим, и мы оба чувствуем солёный привкус моих слёз. Когда парень наконец отстраняется от меня, я вижу смешинки и тепло в его лазурных глазах. Он поглаживает большим пальцем мой подбородок, аккуратно сжимая его, и то место начинает безумно жечь.

— Хэй, — восклицает он. — Улыбайся сладкая. Потому что я люблю тебя.