Я - киллер. 16+

Иногда человеку очень сложно разобраться в себе. Мысли спутались, как наушники в кармане, которые ты вроде как распутываешь, но на самом деле затягиваешь ещё больше узлов. В конце концов понимание того, что провода спутались слишком сильно, заставляет сцепить зубы и спрятать все те узлы на дно кармана. Точно так же и с чувствами — ты тонешь в них с головой и принимаешь тот факт, что тебе не спастись. Смотришь на причину всех своих несчастий и пытаешься убедить себя, что идёшь по верному пути, но с другой стороны что-то уверяет тебя, что это не так. И хрен знает, чему вообще верить.

Я могла бы сказать, что первые два дня нашей совместной с Луи жизни прошли неплохо, если бы мы были парой. Может, со стороны мы смотримся именно так, но я имею ввиду… настоящей парой. Той, которая каждую секунду проводит вместе, смотрит скучные фильмы и готовит фиговые завтраки, наслаждаясь этим. Но мы — чужаки, у которых жуткое прошлое и не менее жуткие грехи. Мы подпортили жизни друг другу и продолжали делать это на протяжении тех двух дней. Поэтому, я не скажу, что это было неплохо.

Это было… никак. Мы просто притворялись. Играли роли, которые нам не принадлежали. Но погодите-ка, у нас ведь это лучше всего получается, да?

Совместные завтраки, просмотр различных фильмов, походы в магазины и просто прогулки по парку — всё это у нас было. Мы спорили, что будем есть на ужин или какой фильм будем смотреть, потому что я терпеть не могла ужасы, а Лу только о них и говорил. Спали сначала в разных комнатах, но когда Луи в очередной раз услышал мои крики (мне всё ещё снились кошмары), я пустила его к себе в кровать. Не буду врать — его тёплые руки и не менее тёплое дыхание успокоили меня, но я почему-то плакала и надеялась, что он не заметит моих слёз. Мне было плохо, я не понимала, правильно ли всё делаю, но заставляла себя идти по ровной дороге, которую выбрала с Гарри и Калебом.

В первый же день, пока Луи ушёл по каким-то делам, я связалась с Гарри. Долго искала интернет-кафе в этом чёртовом «мегаполисе», но спустя некоторое время поисков смогла найти одно из них. Я проверила почту, где было одно из сообщений от Стайлса, в котором говорилось, что он знает моё местоположение и надо продержаться ещё около недели, дабы не вызвать подозрений (а ребята приступят к выполнению своей части плана). Я написала небольшое ответное сообщение и рванула прочь из кафе, удалив всю историю. Пусть за мной уже никто не следил, но чувство опасности не покидало меня. Я превратилась в параноика.

Мне пришлось забежать в магазин, чтобы не вызвать подозрений у Томмо. Было около семи часов вечера, начинало темнеть, и я решила, что покупка вина и каких-то вкусностей подойдёт лучше всего. Благо, Гарри дал мне денег, да и Луи был достаточно щедр, поэтому наличных у меня должно было хватить.

Уже в лифте я смогла расслабиться, держа в руках бутылку красного вина и сыр. Мне почему-то стало так спокойно и легко — наверное, Гарри немного успокоил меня и смог убедить, что всё идёт хорошо.

В квартире меня ждал Луи. Он измерял шагами гостиную, нервничая, а когда я вошла, тут же остановился и молча смотрел на меня обезумевшим взглядом. Я виновато приподняла руки в примирительном жесте, показывая, что ходила в магазин, и Луи почему-то засмеялся. Позже я узнала причину этого — на барной стойке, на кухне, стояла бутылка красного вина и тарелка с нарезанным Лу сыром.

— Мы так похожи.

Да, Лу. Смертельно.

***

Дождь стучал в окно, будто просил разрешения войти в дом, но сырости внутри мне и так хватало. Может, Луи её совсем не чувствовал, но вот я впитывала её словно губка. Мы пили горячий чай, укрывались одним тёплым пледом и смотрели какое-то дурацкое шоу, но мыслями я была далеко от этого.

Томмо, видимо, тоже: он весь замер, и создавалось впечатление, словно его глаза сделаны из стекла. Руки впервые были холодными, — я случайно прикоснулась к его гладкой коже и тут же обожглась её льдом — а губы немного приоткрылись. Я вздрогнула всем телом, услышав его голос.

Тяжёлый. Уставший. Но острый.

— Знаешь…

— М?

— Я не знаю, как жить дальше.

Мои руки впиваются в ещё не остывшую кружку, потому что его слова буквально камнями летят в меня, выбивая весь дух.

Что?
Не знает, как жить?
Ха-ха.

— Всё время я пытался убедить себя, что знаю, как действовать в той или иной ситуации, но именно сейчас я понятия не имею, что мне делать, — повторяет он, уставившись в экран телевизора. — Я всегда подчинялся чужим приказам и никогда не прислушивался к самому себе. Знаешь, каково это — играть по чужому сценарию, Райли?

Я не понимаю, зачем он заводит разговор на эту тему. Более того, меня пугает это: его мёртвый взгляд, лёд в голосе и коже, слова, пропитанные отчаянием. Он говорит, что устал играть чужие роли, а я не могу толком понять, не продолжает ли он свою актёрскую игру прямо сейчас.

Но он так убедительно выглядит. Как же грустно то, что мы верим человеку лишь тогда, когда видим его разбитым и слабым. Ещё грустнее тот факт, что в девяти случаях из десяти эту веру вызывает жалость.

Чувствую ли я жалость к Луи Томлинсону?

Нет.

— Я так долго носил маски, что забыл, какое моё настоящее лицо. Это самое пугающее, что может быть, разве нет?

«Не знаю. Но я помню тебя настоящего. Точнее, мне казалось, что ты был таким, когда впервые увидел как я плачу. Тогда, в коридоре одной из твоих квартир… Ты был настоящим, когда смотрел на меня глазами, переполненными страхом и непониманием, пока я металась между жизнью и смертью, проводя лезвием по коже. Когда ты приходил ко мне ночью и обнимал, успокаивая и отгоняя очередной кошмар. Твои прикосновения были настоящими. Твои слова были настоящими. И глаза… тоже.

А ещё я помню твой взгляд, когда оказалось, что я убила свою мать. И, знаешь, что? В тот момент ты тоже был настоящим».

Мне кажется, он врёт прямо сейчас, потому что, чёрт возьми, этот страх и в то же время острая уверенность в глазах, эта теплота и горечь в голосе одновременно, эта искренность и поддельная фальш — всё это делает его настоящим Луи Томлинсоном.

Он не мог потерять себя, нет. Но он заставил это сделать меня.

Поэтому, я отвечаю. Тихо, спокойно.

— Маски — всего лишь оправдание. И не более.

Честно.

Он замолкает, и я думаю, что на этом наш разговор закончен. Мне хочется пойти в свою комнату, лечь в постель и просто крепко уснуть, не думая не о чём. Но как только я поднимаюсь с дивана, холодная рука Луи хватает моё запястье.

Клянусь, что-то не так. И дело вовсе не в его впервые холодных руках, стеклянных глазах с пустым взглядом — так не смотрят на живых людей. Есть что-то ещё, помимо странности в движениях и словах Томмо, но я не могу понять, что именно.

Это напоминает мне сцену из дурацкой мелодрамы, потому что Луи просто держит меня за руку и молчит, а я почти что приросла к полу, поэтому не могу сдвинуться с места. И его пальцы сжимают мою руку слишком сильно, словно парень боится отпускать меня. Сейчас бы ещё игру фортепиано на задний фон, свечи и закрытые шторы.

Мне интересно, о чём он думает? Что творится в его голове, пока он вот так держит меня за руку около минуты и ничего не говорит? Может, он хочет мне сказать, что всё знает о моём плане, который из-за выпитого вина кажется полным бредом? Или хочет попросить о чём-нибудь? Я понятия не имею, чего он желает, но именно в этот момент, когда моя голова наполненная свинцом из-за алкоголя, мне кажется, что я готова выслушать всё, что сорвётся с его губ.

— Давай сделаем вид, что ничего не было.

Что?

В какой-то момент мои ноги подкашиваются, ибо я не… не до конца понимаю.

Ничего не было?
О чём это ты, Луи?

— Ничего не было между нами, Райли.

— Что ты имеешь ввиду? — Мой голос кажется таким громким, по сравнению с голосом Луи, и я будто режу его на куски вместе с тишиной, которая пропитывает стены гостиной те несколько секунд, пока мы молчим.

— Ничего не было, — повторяет он, но зачем? Я прекрасно всё услышала, просто… не понимаю. — Ничего не было, Рай… ли.

Меня практически передёргивает. И дело даже не в том, как он исправил «Рай», добавляя слабое «ли». Я начинаю дрожать из-за него самого, потому что он начинает как заведённый говорить три единственных слова.

Ничего.
Не было.

Я сказала себе, что готова выслушать Луи, несмотря на то, что он скажет. Но почему мне так сложно принять его слова сейчас?

Внутренний голос до последнего уверяет меня, что я всё не так поняла. Быть может, Лу имеет ввиду совсем другое… Он хочет, чтобы мы забыли наше коварное прошлое, верно? Клянусь, даже тот факт, что он знает о моих планах и таким способом просит остановиться, мне более приятен, чем другой вариант: он хочет всё перечеркнуть.

Сейчас я вспоминаю наши предыдущие разговоры. Его слова о любви, пусть и завуалированные, которые позже пропитываются злостью и сменяются на «мне совсем не жаль». Я почему-то помню все его реплики, и создаётся впечатление, что парень, говоря все те слова, вырезал их у меня на сердце. Он всегда был непостоянным. Всегда. Луи мог быть тёплым и нежным, но в следующую секунду уже показывал свою другую сторону. Было ли это для того, чтобы запутать меня? Или же, он просто показывал, что именно он здесь главный и руководит мною? Что он хотел доказать своим поведением?

В эту секунду я снова задаюсь таким вопросом. Ведь ещё недавно мы пили вино, купленное нами, а сейчас он говорит, что… ничего не было.

Луи Томлинсон — это ходячее противоречие самому себе. И я ненавижу его за это.

И когда он… почему-то нехотя отпускает мою руку, я смотрю ему прямо в глаза, прежде чем ответить:

— Хорошо, Луи. Ничего не было.

Огни ночного Сан-Франциско встречают меня как только я вхожу в комнату и закрываю за собой дверь. Они ярко сверкают в окне, и я буквально вжимаюсь ладонями в стекло, чтобы почувствовать их свет на себе. Но как бы я того ни хотела, им ни за что не стать частью меня.

Огни ночного Сан-Франциско спрятали в себе слишком много тайн. Они кричат мне, что всё могло бы быть иначе.

Если бы я только осталась.