заточение.
Луи как феникс, возродившийся из собственного пепла, встает с колен, смотря на меня как на равного. Этого я ждал так долго, что потерял всякую надежду на его возрождение. Как я только мог поселить в своей голове глупейшую идею о его согласии на поражение?
Здесь я раб, а не он. Это я ведомый еще с давних пор, но Луи пока не следует об этом знать...
Из дневника Гарри Стайлса.
18 сентября 2009 года
Может руки уже и не дрожат, но сердце не перестает выбивать свой резвый ритм, отдаваясь ударами в висках. Пустое шоссе как легкий наркотик, успокаивает и пускает блаженство гулять по венам, достигая самых дальних уголков кровеносной системы. Но всем зависимым известно, что после кайфа наступает ломка. Такая, что хочется биться головой о стенку, скользить ногтями по коже в надежде, что от этого боль пройдет. Но она не проходит, лишь заменяется на другую. Такое состояние настигает и меня, когда мы постепенно въезжаем в черту маленького городка, находящегося не так далеко от нашего с Джеммой дома на окраине леса.
Еще только без пятнадцати шесть, солнце лениво выползает из-за гор, а на улицах царит тишина. Она, подобно туману, медленно окутывающему все пространство, обволакивает машину, принося с собой тревогу и панику, в которой так страшно затеряться и навеки потерять выход.
Очередной перекресток приводит к длинной трассе, спасающей от нервного срыва, но остается странное ощущение, словно кто-то неизменно продолжает смотреть мне в спину, только ничего не предпринимает. Я не далек от паранойи, благо, от неё меня утаскивает шуршание на соседнем сидении, и я резко жму на газ, разгоняясь до максимума.
По коже пробегаются мурашки, электризуя волоски, а я утопаю в собственных ощущениях: слухе, улавливающем рев мотора, зрение, сосредоточенном на дороге, запахе, несущем оттенок миндаля и ванили, возможно, исходящего от Луи,в металлическом вкусе растекающейся во рту крови от истерзанных губ и в осязании жара и тепла.
Секунды длятся как часы, а минуты превращаются в вечность, словно я прохожу все круги ада, чтобы добраться до убежища. А как известно, муки в обители дьявола заканчиваются только с расплатой за все грехи. У меня их в достатке.
Наконец-то шины скрипят от внезапного торможения, а через боковое зеркало виднеется двухэтажный домик, веющий своим уютом, как в былые времена, когда мама с отчимом привозили меня и сестру сюда на целое лето. Эти поездки - самое яркое пятно в моем детстве, после встречи с Луи, конечно же.
На улице дует легкий ветерок, не свойственный для начала марта. Он - спасательный круг, вытаскивающий мое тело на берег свободы. Так можно стоять сколько угодно, подставляя лицо порывам ветра, тая в звуках лесного царства и присоединяясь к дикой, не тронутой человеком, природе.
Беда лишь одна - у меня нет времени, оно играет на стороне команды-соперника. Я лишен привилегий. В моих руках только то, что есть, а в кармане не припрятан туз. А на данный момент в моем распоряжении: обездвиженное тело моего мальчика, убежище, которое не имеет точного срока аренды, и полное отсутствие плана. Жалкие попытки создания списка дальнейших действий разбились о преграду в виде состояния аффекта, в котором я, кажется, пробыл все время от начала поездки.
Часы тикали, неумолимо приближаясь к новой отметке, когда план появился также внезапно, как и сама идея о похищении.
В таком Богом забытом месте, как домик в лесной глуши, никто не услышит детские крики и никто не найдет пропавшего. Значит, нет нужды придумывать изощренные "темницы" для Луи, нужно только посадить его на цепь, как собаку, чтобы не было шансов сбежать с поводка. Цепи... Собака... Поводок...
Я могу считаться чертовым садистом и извращенцем, но в мой план, действительно, войдут "оковы" для моего малыша, чтобы он знал свое место, прямо у моих ног, как хозяин на поводке у своего раба.
Мой покойный дедушка, которому раньше принадлежал дом, любил охоту как никто другой. Он мог часами сидеть в засаде, ожидая свою очередную жертву, поэтому у него было несколько представителей охотничьих пород. Собаки выглядели не просто устрашающими, они были бешеными, даже тяжелые цепи не убавляли ужаса от их вида. Но они были преданными, верными, теми, кто последовал за дедушкой сразу после его смерти. Не прошло и месяца, как собаки начали умирать одна за одной. Дом опустел, но продавать его не стали, оставили в первозданном виде вместе с железными цепями, кожаными намордниками, непонятными плетьми для наказания непослушных питомцев, а также с большим подвалом, который обещает стать хорошим пристанищем для Луи.
Скрипя ступеньками, я шагал вниз по лестнице, аккуратно держа в руках отдающее теплом тело Луи. Он постепенно начинал приходить в себя, медленно открывая глаза. Удивительно, но я не паниковал, наоборот, был счастлив, что малыш скоро увидит своего нового владельца.
Лишь только при касании металла с нежной кожей Луи просыпается, широко раскрывая свои глаза. В них читается паника, шок и непонятный интерес, словно это я объект для изучения, а никак иначе. Его попытки избавиться от импровизированных наручников в виде тонких цепей(бывших ошейников), кажутся мне забавными, немного милыми, ведь он неуклюж, когда скован. Поняв всю свою беспомощность, Луи прекращает сопротивляться и впервые за все время смотрит на меня.
- Кто ты? - тихо выдавливает он из себя.
- Твой новый хозяин, бывшие от тебя отказались и продали.
- Хозяин? Бывшие?
- Твои родители, они продали тебя мне.
- Нет, не верю! Они меня любят! Они не могли... - Луи начинал шмыгать носом, а глаза наливались слезами.
- Они тебя продали, смирись с этим! - я ухожу до того, как малыш отдается во власть первым эмоциям и заливается слезами.