питомец.
Мне противно смотреть на детище своего творения, оно выворачивает наизнанку, заставляя кричать в тишину, пока испачканные в крови руки скользят по цветным пятнам любимого тела. Оно, на удивление, не сопротивляется, реагируя на каждое касание то ли с интересом, то ли с опаской.
Из дневника Гарри Стайлса.
4 июня 2012 года.
В семье с двумя детьми я был младшим ребенком, обо мне заботилась любящая мать и старшая сестра, но сам я не имел ни малейшего понятия как о ком-то ухаживать. Выросший в женском окружении, я не познал отцовского воспитания, но материнскую ласку я знаю в мельчайших подробностях, ведь ее тонкостями и аспектами я не раз пользовался на благо своих целей.
Помню, на рождество, в год нашей с Луи встречи, Джемма подарила мне рыбку, сказав, что я тоже должен научиться заботиться. Удивление от такого подарка быстро сменилось на интерес. Новый житель дома своим окрасом напоминал мне бездонные и прозрачные глаза моего ангела хранителя, по причине чего, стал носить его имя. Луи в аквариуме был похож на Луи, находящегося сейчас в подвале. Так же томился в закрытом пространстве, кидаясь от одной прозрачной стены к другой, также не имел выбора, также принадлежал мне. Я ухаживал за ним, стараясь угодить всем прихотям заточенного в стеклянной клетке, которая поддерживала его жизнь. Мама и Джемма были шокированы моим поведением. Никогда прежде, да и после, они не видели меня таким внимательным, увлеченным и волнующимся. А все переживания были только об одном - о рыбке, ставшей для меня подобием прототипа паренька с петардой в кармане. Я жил только им, пока... пока в один прекрасный день не нашел Луи, плавающим брюшком вверх. Больше я никогда не заводил домашних питомцев, боясь потерять, привязавшись.
Я слишком плохо о нем заботился, не зная меру. На сей раз я не допущу такую ошибку. Здесь нельзя оступиться, на кону жизнь не простой рыбки, которую можно с легкостью заменить на новую, позабыв о прежней. Нет, сейчас в моих руках жизнь, от которой зависит моя собственная. И я сделаю так, чтобы она продлилась как можно дольше, независимо от методов её продления.
К моменту моего возвращения Луи не меняет положения, не двигается, смотря в одну точку, но в его глазах каждый новый скрип от деревянной лестницы отдается сокращением зрачка. Мой малыш постепенно проходит стадии адаптации, мысленно сопоставляя воспоминания и жестокую реальность. Он словно пытается примириться с мыслью, которую я поселил глубоко в его сознании. Луи лишь изредка отвлекается от своей точки, прослеживая взглядом за моей фигурой, ходящей по периметру подвала.
Мне было в удовольствие наблюдать за поведением моего... Кого? Заложника, раба, а может, домашнего питомца? Кем приходится Луи по отношению ко мне? Мне не нужны деньги или свобода в обмен на него, я не собираюсь его использовать так, как было принято в Америке с афроамериканцами. Он не заменит мне рыбку в аквариуме. Нет, Луи не подходит ни к одной из предложенных категорий. Мой малыш нечто совершенно иное, особенное. Это я заложник его существования, раб его глаз, песик, готовый встать на задние лапки, если попросят.
Под грудой строительного материала и мусора оказывается нужная мне так вещь. Как я говорил, после смерти дедушки никто не трогал его вещи, но вот причиндалы его любимцев были отнесены сюда, в подвал. Ошейники, служащие теперь наручниками для Луи, цепи, прикованные к бетонной стенке, намордники, плетки для наказаний неповинующихся псов, а так же лежанки для сна. Столько выбора, что можно подумать, как будто мой дед по вечерам устраивал съезды садомазохистов с собаками. Тогда бы мой интерес к применению этой атрибутики был бы оправдан.
Одна из лежанок приземляется у ног Луи, поднимая с пола столпы пыли. В клубах серого дыма оказывается и малыш, начиная кашлять и давиться, а я довольно скалюсь, наслаждаясь падением Луи на колени прямо у моих ног. Он повержен, но не это моя главная цель, это только начало.
- Здесь будешь спать, понял?
- Да... - хриплый голос Луи почти не слышен.
- Я не слышу "Хозяин", - хватаю малыша за загривок и задираю назад так, чтобы его глаза встретились точно с моими, полными ярости и недовольства таким поведением.
- Да, Хозяин, - резко отшвыриваю Луи к стенке, слыша громкие звуки от ударов его цепей друг об друга, смешанные с жалобными стонами малыша.
- Я вернусь завтра. Надеюсь, ты станешь послушнее.
Я снова ухожу до того, как Луи охватывает паника и жалость к самому себе. "Музыка" оков малыша сопровождает мой подъем на верх, а дверь в полу захлопывается, грохотом скрывая первый крик Луи. Он позволяет всему накипевшему выйти наружу. Луи кричит, шумит, зовет меня. Ему страшно, его укутывает пелена истерики, страх забирает в свою страну, принося одну только боль, ощутимую на кончиках пальцев.
Кричи, встречая молчание стен, шепчи, надеясь быть услышанным, плачь, словно это тебя спасет.