28 глава.
Несколько секунд они стояли молча. Разговор наконец затих, оставив после себя странное, почти осязаемое ощущение — будто между ними только что рухнула ещё одна невидимая стена, но на её месте мгновенно выросла новая, куда более сложная и высокая.
Ветер на вершине башни становился всё холоднее. Он свободно, по-хозяйски гулял между каменными арками, безжалостно пробираясь под одежду и заставляя испуганно дрожать тусклое пламя фонарей вдоль винтовой лестницы.
Афелия поёжилась, потёрла ладони друг о друга и посмотрела на хмурое, окончательно затянувшееся тучами небо.
— Становится холодно, — тихо сказала она, нарушая тишину. — Думаю... на сегодня откровений более чем достаточно. Пойдём обратно в замок?
Теодор ничего не ответил. Он лишь несколько секунд пристально смотрел на неё, словно взвешивая какую-то мысль в голове, а затем плавным, спокойным движением снял свой пиджак.
Афелия даже не успела сообразить, что он делает, и открыть рот, как плотная темная ткань мягко легла ей на плечи, мгновенно окутав остатками его тепла. Она удивлённо, чуть растерянно подняла на него взгляд.
— Теодор...
— Не начинай, — оборвал он её на полуслове.
Ответ последовал настолько быстро и буднично, будто Нотт заранее, наперед знал все её аргументы и не собирался тратить время на пустые пререкания.
Афелии оставалось только привычно закатить глаза, хотя тепло от пиджака уже приятно разливалось по телу.
— Невыносимый человек.
— Уже слышал сегодня.
Несмотря на дежурную колкость, её голос сейчас прозвучал как-то по-особенному — без прежнего колючего раздражения и без вечного желания уколоть посильнее.
Теодор молча поправил рукава своей рубашки и коротко кивнул в сторону каменного крытого мостика, который соединял Астрономическую башню с основным корпусом Хогвартса. Никаких лишних фраз или вежливых приглашений не последовало — в этом жесте было всё, что нужно. И, к собственному удивлению, Афелия прекрасно поняла его без всяких объяснений.
Они вместе направились к выходу, держась плечом к плечу. Шаги глухо и размеренно отдавались от старых камней кладки, а свистящий ветер за спиной постепенно стихал, стоило им начать спускаться с открытой всем стихиям вершины.
Афелия шла чуть позади и невольно крепче сжала пальцами плотный край чужого пиджака. Он был тёплым и отчётливо пах деревом, старым пергаментом и чем-то ещё — неуловимым, горьковатым, принадлежащим только самому Теодору.
Она осторожно, искоса покосилась на него. Нотт смотрел исключительно вперёд, глубоко засунув руки в карманы брюк и едва заметно сутулясь от навалившейся усталости. В этот предвечерний час он совсем не выглядел как высокомерный наследник чистокровного и древнего рода. И даже не как человек, который умудрялся бесить её одним своим присутствием.
Сейчас он казался самым обыкновенным, безумно уставшим парнем, который просто из последних сил старался делать вид, что у него всё под полным контролем.
Коридоры замка уже заметно опустели к тому моменту, когда они наконец добрались до башни Гриффиндора. Сквозь высокие стрельчатые окна лился мягкий, угасающий вечерний свет, окрашивая старые каменные стены в теплые золотистые оттенки. После долгого и тяжелого разговора на самом верху Астрономической башни между ними наконец установилось странное, совершенно непривычное спокойствие. Больше не было взаимных подозрений, колких попыток вывести друг друга на чистую воду и той постоянной, изматывающей игры, к которой они оба так привыкли за последние месяцы.
Остановившись возле входа в гостиную, они на несколько секунд замолчали, словно никто из них не торопился уходить первым и прерывать эту внезапную тишину. Теодор стоял прямо напротив неё, глубоко засунув руки в карманы мантии. Усталость всё так же отчетливо читалась в каждой линии его бледного лица, но взгляд темных глаз стал куда спокойнее обычного.
— Непривычно, — вдруг негромко произнес он, нарушая молчание.
Афелия вопросительно посмотрела на него, слегка наклонив голову:
— Что именно?
На его губах появилась едва заметная, легкая усмешка.
— Что при виде тебя я больше не чувствую раздражения и этого вечного желания выяснить, кто ты вообще такая и какие тайны скрываешь от всего мира.
Афелия тихо фыркнула, чувствуя, как напряжение окончательно покидает плечи.
— Да уж, действительно очень непривычно.
— Согласен.
На этот раз они оба негромко усмехнулись — коротко и почти одновременно. После всего, что им пришлось пройти, это мимолетное единодушие ощущалось странно. Даже слишком странно. Ещё несколько месяцев назад она бы скорее поверила в конец света или падение Хогвартса, чем в подобный мирный разговор с Теодором Ноттом на пороге её гостиной.
Молчание снова повисло между ними, но теперь оно совершенно не давило и не казалось натянутым. Наоборот, в нём появилось какое-то новое, непривычное ощущение легкости.
Афелия первая нарушила паузу и подняла на него взгляд:
— Ну... увидимся?
Теодор согласно кивнул:
— Увидимся.
Он спокойно развернулся и направился в сторону движущихся лестниц — без своих привычных язвительных колкостей напоследок и без каких-либо замечаний. Афелия проводила его взглядом, рассеянно смотря, как он удаляется по длинному коридору, как его темные кудри слегка колышутся при ходьбе и как он машинально, чисто мужским движением поправляет рукав рубашки.
И тут до неё резко дошло.
— Теодор! — окликнула она его.
Нотт остановился. Он обернулся не сразу — сначала просто замер на месте, а затем медленно посмотрел на неё через плечо.
Афелия в это время уже аккуратно снимала с плеч его тяжелый пиджак. На какую-то короткую, глупую секунду ей даже стало искренне жаль возвращать вещь — внутри плотной ткани всё ещё бережно сохранялось его тепло, защищающее от сквозняков. Но она быстро отогнала эти мысли, решительно подошла ближе и протянула пиджак владельцу.
— Держи. Забыл.
Теодор перевел взгляд сначала на темную ткань в её руках, затем посмотрел прямо ей в глаза и неожиданно наотрез отказался брать вещь.
— Оставь.
Афелия недоуменно нахмурилась:
— Что?
— Оставь его себе, — повторил он.
— Теодор, прекрати, это твой пиджак.
— У тебя поразительный талант попадать в неприятности именно тогда, когда вокруг становится холодно, — совершенно серьезно парировал он.
— Это просто ужасное и ни разу не логичное объяснение.
— Ну, другого у меня для тебя всё равно не будет.
На этот раз он всё же забрал пиджак из её рук, но лишь для того, чтобы одним уверенным движением снова накинуть его ей на плечи. Он сделал это совершенно спокойно и непринужденно, будто заботиться о ней подобным образом было самым естественным делом на свете.
Афелия от такой наглости даже возмущенно открыла рот:
— Ты вообще умеешь слушать, что тебе говорят?
— Иногда, — отозвался он с легкой претензией на честность.
— И сейчас явно не один из этих редких
случаев.
Уголок его губ едва заметно дрогнул вверх.
— Именно так.
Несколько секунд они просто стояли вплотную и молча смотрели друг на друга, после чего Теодор наконец сделал шаг назад, разрывая эту странную дистанцию.
— Спокойной ночи, Де Морель.
Впервые за всё время он произнес её настоящую, скрываемую фамилию так легко и просто — без тени подозрений, скрытых мотивов или лишних вопросов. Просто как неоспоримый факт.
Афелия неожиданно почувствовала, как где-то глубоко внутри у неё что-то странно дрогнуло от этого звука. Совсем слегка, но ощутимо.
— Спокойной ночи, Нотт, — тихо ответила она.
Теодор коротко кивнул и на этот раз действительно ушел, быстро скрывшись за поворотом коридора.
Афелия ещё некоторое время так и стояла возле входа в гриффиндорскую гостиную, задумчиво провожая взглядом абсолютно пустой коридор. Только когда его шаги окончательно затихли где-то на нижних ярусах замка, она опустила глаза на мужской пиджак, по-прежнему лежащий на её плечах, со вздохом поправила воротник и тихо закатила глаза.
— Невыносимый.
Но почему-то на этот раз слово сорвалось с губ без привычного укола раздражения.
Гостиная Гриффиндора встретила её привычным, уютным шумом голосов и громким треском пламени в камине. Но стоило Афелии переступить через темный портретный проход, как разговоры вокруг нее заметно, почти мгновенно затихли.
Она почувствовала это сразу, едва сделала первый шаг по мягкому ковру. Взгляды. Множество любопытных, настороженных и испуганных взглядов устремились на неё со всех сторон. Кто-то наблюдал за ней с откровенным, жгучим интересом после того странного происшествия на балу. Кто-то косился с явной опаской. Некоторые и вовсе замерли, словно всерьез боялись, что она прямо сейчас случайно разнесет половину башни одной лишь спонтанной вспышкой магии. Парочка первокурсников, сидевших у самого входа, и вовсе поспешно вскочили на ноги, уступая ей дорогу.
Афелия мысленно закатила глаза, стараясь сохранять абсолютно невозмутимый вид. Замечательно. Просто великолепно. Теперь она официально стала местной гриффиндорской страшилкой, которой пугают детей.
Лишь Гермиона Грейнджер выглядела на общем фоне совершенно спокойно. Заметив вошедшую Афелию, она оторвалась от толстого фолианта, тепло улыбнулась и поднялась из своего глубокого кресла.
— Ты вернулась, — констатировала она, подходя ближе.
— Как видишь.
Гермиона внимательно, изучающе посмотрела на её лицо, подмечая малейшие детали. И видимо, успела подметить, что пиджак на ней вовсе не ее, ведь больше в два раза. Но спасибо за то, что не собиралась об этом говорить при всех.
— Выглядишь гораздо лучше.
— Ты мне это сегодня уже говорила, Грейнджер.
— Потому что это чистая правда, — мягко настаивала Гермиона. На мгновение между ними повисло легкое, совсем не давящее молчание. — Всё хорошо? — всё же не удержалась она от вопроса, в котором сквозило искреннее беспокойство.
Афелия привычно, едва заметно пожала плечами.
— Насколько это вообще возможно в моей ситуации.
Гермиона явно порывалась спросить что-то ещё, но, вовремя заметив глухую усталость в глазах подруги, лишь понимающе кивнула.
— Тогда спокойной ночи.
— И тебе.
Больше никаких разговоров Афелия сейчас просто не выдержала бы. Слишком длинный выдался день. Слишком много тяжелых откровений, слишком много мыслей, которые теперь роились в голове, мешая дышать. Быстро поднявшись по крутой винтовой лестнице, девушка наконец добралась до своей спальни и тихо прикрыла за собой дверь.
Только оказавшись в абсолютном одиночестве, за закрытыми дверями, она позволила себе наконец расслабиться и сбросить маску. Школьная форма небрежным комком полетела на стул. Волосы были быстро перехвачены резинкой, но тут же распущены снова, рассыпавшись по плечам тяжелыми волнами. Через несколько минут она уже стояла в теплой пижаме перед большим зеркалом, устало растирая ладонями лицо и глаза.
Тишина. Наконец-то благословенная, глухая тишина, в которой можно было не притворяться сильной.
Но продлилась эта роскошь недолго.
Когда Афелия вновь подняла голову и посмотрела на собственное отражение, её сердце мгновенно пропустило удар и болезненно сжалось. Прямо позади неё в зеркальной глубине стояла бабушка. Настоящая, четкая, до жути реальная. На секунду Афелии даже показалось, что стоит ей сейчас обернуться, и женщина из плоти и крови действительно окажется посреди гриффиндорской спальни.
Девушка резко дёрнулась назад, едва не задев тумбочку.
— Мерлин! — вырвалось у неё из пересохшего горла.
— Когда тебе русским языком говорят не сближаться с Ноттом, ты слышишь совершенно другое, верно, дитя моё? — голос покойной родственницы прозвучал сухо, недовольно и очень по-бабушкину.
Афелия тяжело, шумно выдохнула и с силой прижала холодную ладонь к горячему лбу.
— Пожалуйста, только не начинай. Не сейчас.
— Начинать? О, дорогая моя, я уже, считай, заканчиваю.
— Мне нужно было это сделать! — Афелия резко развернулась к призраку лицом, теряя остатки самообладания. — Иначе он мог просто пойти и выдать меня Министерству магии. Мог решить, что я опасна, мог нафантазировать обо мне всё что угодно и разрушить наши планы. Теперь хотя бы часть правды ему известна, и ситуация под контролем.
— Какая трагедия, — язвительно протянула старуха.
— И теперь мы можем работать вместе, понимаешь?
Бабушка Де Морель посмотрела на неё так, словно родная внучка только что сморозила величайшую, непростительную глупость столетия.
— Вместе?
— Да.
— С Ноттом?
— Да!
— Добровольно?
Афелия чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение.
— Да, чёрт возьми, да!
Несколько долгих секунд бабушка просто молча сверлила её своим тяжелым, пронизывающим взглядом, а затем её губы тронула очень нехорошая, торжествующая усмешка.
— К тому же, он может быть вовсе не таким плохим, как весь его чистокровный род, — уже тише продолжила Афелия, пытаясь убедить в этом саму себя. — Все люди разные, нельзя судить только по фамилии.
— Какая поразительная, прямо-таки детская наивность, — улыбка на лице призрака стала ещё шире, и от этого выражения Афелии стало не по себе. — Знаешь, в чём заключается весь секрет, дорогая моя?
Девушка уже заранее, всем сердцем пожалела, что вообще ввязалась в этот спор.
— Честно говоря, боюсь услышать.
— А я тебе всё равно расскажу, — женщина сделала шаг вперед, оказываясь слишком близко. Даже несмотря на то, что она была лишь бесплотным духом, Афелии показалось, что температура в комнате резко упала на несколько градусов. — Раз уж у вас с этим мальчиком сегодня день великих откровений... Очень давно на род Ноттов было наложено страшное проклятие. И наложил его именно наш род.
Афелия непонимающе нахмурилась, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие.
— Что? Какое проклятие?
— Каждый первенец в роду Ноттов обречён, — теперь всякая насмешка исчезла с лица бабушки, уступив место мрачному торжеству. — Рано или поздно он начинает медленно сходить с ума, терять магию, а потом мучительно умирает.
По спине Афелии пробежал ощутимый, липкий холодок. Перед глазами мгновенно пронеслись образы: сначала Люциан, а затем Теодор. Их вечная изможденность, пугающая бледность, приступы слабости и странное, порой совершенно нелогичное поведение.
— С каждым новым поколением их хваленая кровь становится всё слабее, — безжалостно чеканила слова старуха. — А остальные дети в семье страдают просто потому, что вынуждены находиться рядом с непосредственным носителем этого проклятия, подпитывая его.
Афелия почувствовала, как у неё подкашиваются ноги, и медленно опустилась на самый край кровати. Услышанные слова звучали слишком знакомо, слишком логично, соединяя все разрозненные детали в одну страшную картину.
— Нет... не может быть...
— Да, — бабушка внимательно, с хищным интересом наблюдала за её меняющимся лицом. — И самое интересное во всей этой истории знаешь что?
Афелия упорно молчала, боясь услышать продолжение.
— Снять это вековое проклятие крови может только чистокровный потомок Де Морелей. И никто больше.
В спальне стало так тихо, что было слышно, как за окном бьется в стекло ночной ветер.
— Нет, — прошептала Афелия, качая головой.
— Именно так.
— Нет, это бред.
— Именно так, дитя моё, — бабушка наклонилась к ней еще ближе, почти касаясь её лица своим призрачным дыханием. — И Теодор, и этот его Люциан использовали свои артефакты вовсе не из праздного любопытства. Эти камни усиливают реакцию на древнюю, родственную магию. Благодаря камню они на все сто процентов убедились, что ты никакая не грязнокровка, а носительница той самой крови, которая им нужна. И теперь спроси себя, Афелия... Зачем им так отчаянно нужно было это знать?
Девушка продолжала упорно молчать, сжимая пальцами покрывало.
— Ответ ведь лежит на поверхности, — продолжал шептать призрак.
— Нет.
— Они просто хотят снять проклятие со своей семьи.
— Нет, Теодор не такой!
— А чтобы снять его... — бабушка сделала зловещую паузу, выверяя удар. — Им нужно полностью забрать твою силу. Нужно убить тебя, Афелия.
Сердце девушки болезненно, судорожно сжалось, словно его стиснули железные тиски. Но уже через секунду она упрямо тряхнула головой, отказываясь верить в этот кошмар.
— Теодор не такой. Я знаю его.
— О, Мерлин, дай мне сил... И уж поверь, он вообще не хотел сближаться с тобой по-хорошему.
— Конечно, ведь он просто подозревал меня! Это правда, он долгое время вообще не доверял мне.
— И поэтому он постоянно, как привязанный, следил за каждым твоим шагом?
— Я же говорю — потому что подозревал!
— И поэтому он подарил тебе редчайший семейный артефакт?
— Только чтобы проверить свою дурацкую догадку насчет моей крови!
— И поэтому он так благородно помогает тебе сейчас с маховиком времени?
Афелия открыла было рот, чтобы выдать очередное оправдание, но слова резко застряли в горле. Она внезапно замолчала, не находя логического ответа. Бабушка тут же победно вскинула бровь, скрестив руки на груди.
— Ну? Что же ты притихла? Видишь теперь?
— Нет, — упрямо буркнула Афелия, отводя взгляд.
— Ты просто непроходимо глупа, девочка моя.
— Спасибо за поддержку, очень вовремя.
— Всегда пожалуйста.
Афелия раздраженно отвернулась к стене, обхватив себя руками, но призрак не собирался оставлять её в покое.
— Всё это его внезапное доверие, забота, пиджаки на плечах — всё это может быть лишь хорошо сыгранной, наигранной ролью, чтобы втереться в доверие и подобраться ближе.
— А может и нет! — резко бросила Афелия.
— И почему ты вообще так яростно его защищаешь?
Этот простой вопрос заставил Афелию буквально замереть на месте.
— Что?..
— Я спрашиваю: почему ты с таким жаром бросаешься на его защиту?
Афелия открыла рот, собираясь выдать какую-нибудь колкость, но неожиданно для самой себя не нашла ни одного подходящего аргумента. В голове образовалась звенящая пустота. Бабушка, разумеется, мгновенно подметила эту заминку.
— Вот именно, — сухо подытожила она. — Ещё вчера ты терпеть его не могла, плевалась при одном упоминании его фамилии и искала способ держаться как можно дальше.
— Я и сейчас его не особо люблю, Нотт по-прежнему меня бесит.
— Правда? — вопрос прозвучал слишком ехидно, слишком проницательно.
— Абсолютная правда.
— Тогда что, скажи на милость, с тобой сейчас происходит?
Афелия плотно сжала губы и нахмурилась:
— Со мной абсолютно ничего не происходит. Я просто мыслю здраво.
— Да неужели? — бабушка тихо, издевательски усмехнулась, плавно перемещаясь по комнате. — Ты долгое время была абсолютно холодна ко всем вокруг. Держала глухую дистанцию, никого не подпускала к себе и умело использовала людей как обычные пешки на своей шахматной доске.
Женщина прищурилась, всматриваясь в лицо внучки:
— А теперь вдруг с пеной у рта оправдываешь какого-то кудрявого слизеринского засранца.
— Бабушка! — вспыхнула Афелия, чувствуя, как к щекам приливает жар.
— Что «бабушка»?
— Замолчи, пожалуйста. Просто исчезни.
— Не могу, — на её призрачном лице снова заиграла довольная, всезнающая улыбка. — Мне слишком интересно наблюдать за тем, как ты сама чертовски не понимаешь, что прямо сейчас творится в твоей собственной голове.
Афелия на секунду замолчала, словно сама удивилась тому, как спокойно и твердо звучит её собственный голос после всего услышанного кошмара. В спальне царила глухая тишина, лишь слабый, желтоватый свет от настольной лампы нервно дрожал на каменных стенах, а за окном ночной ветер с тихим шорохом скользил по стеклу, будто кто-то невидимый настойчиво проводил по нему холодными пальцами.
Она медленно, глубоко выдохнула и, будто окончательно закрепляя в сознании собственные мысли, продолжила уже гораздо ровнее:
— У него в любом случае не выйдет обмануть меня. Мы заключили сделку и четко договорились, что сначала он поможет мне с маховиком времени. Значит, он это сделает. А если Теодор вдруг решит, что я слишком глупа и слепа, чтобы заметить подвох, если у него вообще изначально был какой-то скрытый, паршивый план... и он действительно связан с тем, что семейный ритуал Ноттов должен меня убить... я просто уйду.
Её пальцы против воли судорожно сжали плотный край пижамной рубашки, выдавая внутреннее напряжение, но взгляд оставался ледяным.
— Я просто разорву все связи и вернусь к своей семье. На этом всё и закончится.
Бабушка смотрела на неё пристально, не отрывая тяжелого взгляда. В её прозрачных глазах сейчас странным образом смешивались и привычное раздражение, и какое-то суровое, неохотное удовлетворение — будто она наблюдала за тем, как капризный ребёнок после долгих ошибок наконец-то начинает делать первые правильные, взрослые выводы.
На бледных губах призрака появилась тонкая, едва заметная улыбка.
— Ну, надо же. Хоть что-то удовлетворяющее за весь этот нелепый вечер ты всё-таки смогла из себя выдать.
Афелия лишь привычно закатила глаза, но спорить и тратить силы на очередную перепалку не стала.
— А Люциан... — она чуть прищурилась, и перед глазами тут же возникло его лицо — вечно холодное, собранное, слишком уверенное в собственной правоте. — Пусть дальше и продолжает волочиться за мной, сколько ему угодно. Теперь его мотивы и весь этот великий план мне предельно понятны.
Она говорила медленно, будто мысленно раскладывала внезапно открывшуюся правду по аккуратным полкам в голове.
— Этот эгоистичный ублюдок изначально хотел просто использовать меня в своих целях. Мерлин, я просто не сразу это увидела за его маской. Но теперь... теперь я вижу всё отчетливо.
В её голосе прорезалась резкая, звенящая жёсткость. Та самая, привычная Афелия Де Морель, которая не прощала ошибок.
— Я больше ни на шаг не подпущу его к себе.
Бабушка чуть наклонила голову набок, продолжая внимательно прощупывать её реакцию.
— И? Это всё?
Афелия решительно подняла взгляд прямо на призрак родственницы.
— Но я не буду пока думать плохо о Теодоре.— Последовала короткая, наэлектризованная пауза. — Потому что я искренне не думаю, что он способен сознательно со мной так поступить.
Она сама только сейчас в полной мере услышала, как именно защищающе звучат её слова, и на мгновение недовольно нахмурилась, но тут же продолжила — уже гораздо увереннее и громче:
— Он ведь сам в последнее время начал сильно сомневаться из-за действий Люциана. Он прекрасно видел, что брат пытается... нагло использовать меня в какой-то своей игре. И Теодор, скорее, просто хотел отгородить меня от него. Защитить.
Комната снова погрузилась в тяжелую, звенящую тишину. Бабушка смотрела на внучку долго. Слишком долго, словно пыталась заглянуть в самые потаенные уголки её души. А затем она тихо, едва слышно усмехнулась — но на этот раз не насмешливо или зло, а как-то почти устало, с налетом затаенной грусти.
— Ты всегда так поразительно хорошо и складно объясняешь чужие скрытые мотивы, Афелия.
Девушка вся мгновенно подобралась и внутренне напряглась.
— Что ты имеешь в виду?
— А свои собственные мотивы объяснить не можешь, — взгляд покойной волшебницы стал острым, как лезвие ножа.
— Пожалуйста, не начинай это снова.
— Я уже начала, дитя моё, и обратного пути нет, — бабушка плавно подошла еще ближе, и её полупрозрачный силуэт на миг слабо дрогнул в воздухе, словно зыбкое отражение в воде. — Ты рассуждаешь о братьях Ноттах так, будто ты посторонний, случайный наблюдатель. Холодный. Абсолютно рациональный. Почти безразличный ко всему происходящему вокруг.
Старуха чуть склонила голову, упрямо вглядываясь в её зрачки.
— Но я ведь прекрасно вижу и слышу, как именно ты говоришь о Теодоре. С какими интонациями.
Афелия резко, дергано отвела взгляд в сторону, не выдерживая этого давления.
— Никак я о нём особенным образом не говорю. Он просто мой вынужденный союзник.
— Именно, — тихо отозвалась бабушка.
Тишина вокруг них снова стала плотной, осязаемой и тяжелой. И впервые за весь этот долгий, изнуряющий разговор в голосе старой женщины не осталось ни капли прежней язвительности или сарказма — только спокойная, пугающая своей очевидностью уверенность.
— Просто запомни раз и навсегда, Афелия.
Короткая, зловещая пауза заставила сердце девушки пропустить удар.
— Люди никогда не становятся твоей главной слабостью совершенно случайно.
Слова вырвались слишком резко — намного быстрее, чем она успела их обдумать и взвесить.
— Он не моя слабость!
Голос прозвучал в полумраке спальни вызывающе громко, почти срываясь на крик. В нём отчетливо сквозил тот самый оттенок яростного раздражения, который появляется вовсе не тогда, когда человек уверен в своей правоте, а когда его задевают слишком точно, попадая по самой больной, скрытой ране.
Афелия тут же рывком выпрямилась, вздернув подбородок, словно пыталась вернуть себе контроль над собственным телом и застывшим вокруг воздухом. Пальцы до боли сжали плотную ткань одеяла, и на секунду ей показалось, что даже старинное зеркало напротив стало еще холоднее, покрываясь невидимой изморозью.
Бабушка молчала. Она не бросилась спорить, не начала торжествующе улыбаться, и именно это её глухое спокойствие было хуже всего. Женщина лишь чуть приподняла одну бровь, внимательно, как под микроскопом, наблюдая за внучкой и мысленно фиксируя каждую новую микротрещину в её хваленом, годами выстраиваемом спокойствии.
— Не твоя слабость, — медленно, по слогам повторила она, словно пробуя эти чужие слова на вкус и качая головой. — Интересно.
Афелия яростно прищурилась, не выдерживая этого тона.
— Это правда, Нотт для меня ничего не значит.
— Конечно, — спокойно и покладисто кивнула бабушка, даже не думая возражать. — Как скажешь, дитя моё.
И вот это небрежное «как скажешь» прозвучало до того издевательски, будто разговор для неё уже был полностью окончен, а все важные выводы давно сделаны и обжалованию не подлежали.
Афелия резко, шумно выдохнула сквозь плотно сжатые зубы.
— Ты специально всё переворачиваешь с ног на голову, чтобы запутать меня.
— Я абсолютно ничего не переворачиваю, — мягко, с долей напускного сочувствия ответила бабушка. — Я просто внимательно слушаю то, что ты говоришь.
Она чуть склонила голову набок, и её призрачный взгляд стал почти исследовательским, препарирующим её насквозь.
— Ты бросаешься на его защиту гораздо быстрее и яростнее, чем защищаешь саму себя, Афелия.
— Это не защита, это обычная справедливость!
— Тогда что это, если не она?
Тяжелая пауза снова повисла между ними — плотная, липкая и безумно неудобная для них обеих. Афелия судорожно открыла рот, готовая выдать целую тираду, но неожиданно для себя не нашла ни одного подходящего ответа. И это дурацкое бессилие раздражало её сейчас куда больше, чем весь этот изнуряющий ночной разговор.
Бабушка тихо, едва слышно усмехнулась, но уже без прежней злости или ехидства — скорее с той усталой, горькой ясностью, с которой взрослые смотрят на очевидные вещи, которые упрямый подросток отчаянно отказывается замечать в упор.
— Видишь? — произнесла она почти шёпотом, делая шаг назад, к зеркальной раме.
Афелия резко, дергано ответила взгляд в сторону, не желая больше смотреть на собственное бледное отражение в зеркале.
— Я просто глубоко не доверяю твоим предвзятым выводам. Наш род веками ненавидел их семью.
— И правильно делаешь, — так же спокойно и безропотно согласилась бабушка. — Никогда и никому не доверяй на слово.
Последовала короткая, звенящая пауза, и женщина добавила уже гораздо тише, почти сливаясь со стеной:
— Но свои собственные выводы, Афелия... их тоже проверь. Пока не стало слишком поздно.
В комнате снова воцарилась глухая, мертвая тишина. Силуэт покойной волшебницы дрогнул в последний раз и бесследно растворился в темноте угла, оставив девушку в полном одиночестве.
Только завывающий ветер за окном продолжал слегка царапать стекло ветками деревьев, да где-то далеко, на главной башне замка, старинные часы глухо отмеряли глухую ночь, которая почему-то вдруг перестала казаться Афелии обычной.