Смертный приговор

Чёрное озеро дышало холодом. С его поверхности, спокойной и ровной как зеркало, поднимался лёгкий туман, будто само озеро вздыхало, чувствуя приближение зимы. На берегу, под голым дубом, трое девушек сидели на старом пледе, который заботливо стелила Адара, прежде чем упасть на него с книгой в руках. Ветер с озера поднимал в воздух одинокие листья, и те, кружась, падали в воду.

— Надо признать, — сказала Ианса, устраивая свои длинные ноги в колготках с серым орнаментом, — что зима в Хогвартсе куда красивее, чем в Париже. Там она пахнет сыростью и углём, а тут — сосной и заклинаниями.

— Ты слишком романтична, — откликнулась Вальбурга с едва заметной улыбкой. — Хогвартс пахнет холодным камнем и плохой кухней, если честно.

Адара тихо усмехнулась, не отрывая взгляда от страницы новой книги, которую на днях ей прислала мама.

— Валь, перестань притворяться, что ты сурова. Ты уже раза три говорила, что с нетерпением ждёшь, когда замки укроются снегом.

— Я с нетерпением жду, когда мы останемся в тепле, а не будем сидеть у озера, как замёрзшие пикси, — отозвалась Блэк и накинула на плечи мантию. — Что, кстати, напоминает: вы уже решили, как проведёте Рождество?

Ианса откинулась на локти, глядя в серое небо.

— Мы с родителями улетаем в Египет. Мама утверждает, что тамошняя магия «вдохновит меня на трансфигурационные прорывы». Хотя я подозреваю, что ей просто надоело английское небо. А папа мечтает снова увидеть пирамиды

— Как интересно, — сказала Адара, сворачивая страницу. — Наверняка найдёте что-нибудь старое и магически нестабильное. Кстати! Привези мне скарабея и веточку пальмы. Сделаю эксклюзивную волшебную палочку

— Вот на это я и надеюсь. Может, раздобуду себе артефакт и больше не буду пользоваться этим дурацким пером от Флоббер-червя, — хихикнула Ианса.—девушка рассмеялась,—хорошо, привезу

— А ты, Вальбурга?

— Мы остаёмся на площади Гриммо. Вся родня приедет, как обычно. Дядя будет рассказывать старые байки, бабушка травить всех запахом бузинного вина, а мой кузен снова уронит семейный сервиз. Всё как всегда.

— Звучит как катастрофа, — заметила Ианса с притворным ужасом.

— Это и есть катастрофа, — вздохнула Вальбурга. — Но такая, к которой я привыкла. А ты, Адара?

Адара медленно отложила книгу и вздохнула, глядя на отражение тумана в воде.

— Мы снова едем с отцом. В этот раз в Швейцарию, потом, может, в Северную Италию. Он хочет пополнить старые запасы древесины, говорит, там растёт нечто необычное — то ли серебристый вяз, то ли метаморфный клён.

— Ты сказала это так, как будто не хочешь ехать, — заметила Вальбурга.

— Я... и правда не хочу, — тихо призналась Адара. — Роуди уже писем пять отправил домой, умолял отца взять его вместо меня. Он так хочет хоть раз поучаствовать, а отец даже слушать не стал. Сказал, что «познание сути волшебной древесины — дело для старшей». Что я должна унаследовать дело, впитать всё, пока есть возможность. А я...

— Ты бы предпочла остаться здесь, — закончила за неё Ианса. — Спать до полудня, читать в тепле, шляться по заснеженным улицам и пить горячий кофе, которым тебя угостила Амалия.

— Да, — грустно усмехнулась Адара. — Просто... быть обычной. Хоть раз. Без древесной пыли в волосах, без морозного воздуха в лёгких и без постоянного ощущения, что я живу не свою жизнь, а чью-то давно написанную.

— Ты ему об этом говорила? — спросила Вальбурга, на удивление мягко.

— Бесполезно. У нас в семье палочки — это почти святыня. Папа смотрит на меня и не видит дочь. Видит преемницу.

Повисла короткая тишина. Где-то далеко на озере всплеснула вода — может, гигантский кальмар проснулся от дремоты.

— Может, когда-нибудь он увидит и в Роуди кого-то, кроме мальчишки, — сказала Ианса, откидывая с лица локон. — А пока что... держись. Зато ты можешь выбирать себе палочки с любой древесиной, какую только пожелаешь.

Адара улыбнулась, но взгляд её остался туманным.

— если бы.. нельзя же просто прийти и выбрать ту палочку, которая тебе понравилась. Она сама должна решить, подходишь ли ты ей. И... Это не свобода. Это... как будто тебя привязали к чему-то красивому. И ты вроде бы гордишься, но шагнуть в сторону всё равно не можешь.

— Тогда я желаю тебе плохого Рождества, — вдруг сказала Вальбурга.

— Что?

— Чтобы ты хоть на день сломала традицию. Поспорь с отцом, сделай вид, что заболела, сядь в снег и просто... ничего не делай. Иногда это самое магическое из всего.

Они рассмеялись. Озеро хранило их смех, уносило его вглубь, как будто даже оно знало: зима близко. И когда вдалеке на башнях Хогвартса зажглись первые огни, девушки встали, стряхнули с мантии последние листья и пошли обратно к замку, каждая — к своему будущему Рождеству.

***

Платформа 9¾ гудела от шума, голосов и гудков поезда. Пар из красного поезда завивался над головами волшебников, как драконье дыхание, запутываясь в шапках и шарфах. Чемоданы стучали по камню, кошки мяукали в клетках, совы ухали, не понимая, почему их куда-то тащат в самый разгар дня.

— Весь Хогвартс на грани веселья, — прокричала Ианса, с трудом перекрикивая свисток, — и половина из него шумит, как мой младший кузен после сахара!

— Это ты ещё не видела мою родню, — отозвалась Вальбурга, застёгивая меховой воротник. — Десять Блэков за рождественским столом — это испытание не для слабых.

— Тогда я выпью за твоё здоровье, когда буду под пальмами, — подмигнула Ианса и повернулась к Адаре. — Ты уверена, что не хочешь спрятаться в моём чемодане?

— С твоим гардеробом там и места не осталось, — усмехнулась Адара. — К тому же ты забудешь меня там на неделю.

— Вероятно, — весело признала Ианса и неожиданно обняла её крепко. — Не грусти, хорошо? Напиши, если отец заведёт разговор о древесине на шестом часу подряд.

— Обязательно, — кивнула Адара, чувствуя, как в груди всё же рождается тёплая благодарность.

— Береги себя, Оливандер, — сказала Вальбурга, подходя ближе. Она не обняла Адару, но сжала её плечо — сдержанно, по-блэковски, но по-своему тепло. — И... не позволяй им тащить тебя туда, где ты не хочешь быть.

— Стараюсь, — тихо ответила Адара.

Поездка домой была долгой. Совсем скучной и совершенно не привлекательной. Сидя в купе, девочки просто разговаривали обо всём, что приходило в голову.

Когда поезд окончательно замер, и двери вагонов распахнулись, платформа превратилась в бурлящий поток. Родители, братья, няни, домовики — кто-то махал, кто-то звал, кто-то пытался одновременно схватить ребёнка и чемодан.

Адара оглянулась и выхватила из толпы знакомое лицо — Роуди, младший брат, стоял в окружении своих друзей, машущих палочками и наперебой хвастающихся каникульными планами. Он увидел сестру и быстро попрощался с друзьями.

— Адара! — крикнул он, подбегая. — Мам вон там! Она ждёт нас у кафе, где продают тыквенные пирожки!

Она лишь улыбнулась, взъерошив ему волосы. Роуди возмутился, но не убежал, как делал обычно.

Мама стояла чуть в стороне от толпы, укутанная в длинную тёмно-зелёную мантию с меховой оторочкой, утончённая и строгая, как всегда, но в глазах её была мягкость, которую Адара замечала только дома — и то не всегда.

— Вот и вы, — сказала она с лёгкой улыбкой, обнимая обоих детей. — Слава Мерлину, вовремя. Надеюсь, вы не замёрзли в пути.

Роуди начал сбивчиво рассказывать о поездке, друзьях, и о том, как один мальчик пытался уговорить профессора Слизнорта оставить ему котёл на каникулы.

Адара слушала рассеянно, поглядывая на маму, и, когда они немного отошли от толпы, наконец выдохнула:

— Мам, я не хочу ехать с папой.

Та остановилась.

— Почему?

— Я устала, — Адара пожала плечами, но глаза её были серьёзными. — Не от дерева. Не от работы. От того, что у нас в семье, кажется, уже решено, кем я должна быть. А я просто... хочу провести Рождество дома. С вами. С Роуди. Выпить горячего шоколада, зажечь свечи, сыграть в шахматы. Не стоять по колено в снегу возле какого-нибудь странного леса, слушая, как древесина «поёт».

Миссис Оливандер молчала несколько мгновений. Толпа за их спинами постепенно редела. В воздухе пахло сжённой бумагой и паром.

— Я понимаю, — наконец сказала она, глядя прямо дочери в глаза. — Это многое для меня значит — то, что ты сказала. Я поговорю с твоим отцом. Он иногда слишком увлечён тем, что любит... и забывает, что ты не только продолжение его дела, но и человек. Моя девочка.

Адара опустила взгляд, ощущая, как напряжение уходит из плеч.

— Спасибо, мам.

— Не благодари пока. Он, возможно, будет ворчать.

— Он всегда ворчит.

— Вот именно, — усмехнулась женщина и легко провела рукой по её щеке. — Пошли. Роуди уже носится вокруг той тележки, как гном перед Рождеством.

***

За окном шёл лёгкий снег — тихий, пушистый, тот самый, что выпадает в ранние зимние утра, когда весь мир ещё спит и даже улицы Лондона замирают. Адара лежала в кровати, укутавшись с головой в одеяло, и наслаждалась тем редким мгновением покоя, когда никто не требовал от неё ни точного глаза, ни твёрдой руки, ни глубокого понимания магических пород дерева.

Снаружи доносились приглушённые звуки — хлопки аппарирования вдалеке, лай соседской собаки, звон фарфоровых чашек на первом этаже. Всё казалось почти идеальным... пока в дверь не влетел ураган по имени Роуди.

— АДАРА-А-А!!! — раздался вопль, от которого дрогнули стекла. — ВСТАВАЙ! ВСТАВАЙ НЕМЕДЛЕННО!

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто её собирались вынести с петель. В комнату ворвался взъерошенный Роуди — в пижаме с изображением каоффла и в шерстяных носках, один из которых сполз почти до щиколотки. В руках он сжимал какой-то листок, потрясая им, как победным знаменем.

— Что? Что случилось?! — пробормотала Адара, высовываясь из одеяла с лицом, которое говорило: если это не конец света — ты пожалеешь.

— РОЖДЕСТВО! — закричал Роуди, подпрыгивая прямо у её кровати. — Мы едем к родственникам! ВСЯ семья! Все! Все-все-все! И ты! И я! И мама сказала, что папа согласился!

Адара приподнялась на локтях, моргая.

— Что значит... не в горы?

— НЕ В ГОРЫ! — торжествующе заявил он и вручил ей клочок пергамента. Это была короткая записка, явно написанная наспех:

«Отец решил, что нам всем не помешает немного времени вместе. Палочки подождут. — Мама»

Адара уставилась на строчки, словно не могла поверить глазам. Несколько секунд тишины — и только потом до неё дошёл смысл слов.

— Подожди... ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда! — Роуди вспрыгнул на край кровати и начал подпрыгивать, размахивая руками. — Мы поедем к тётушке Гвендолин! У неё каждый год дом превращается в новогодний кошмар — в хорошем смысле! Там будут заколдованные крендели, двигающиеся гирлянды, поющие портреты, и её кот Барм в шляпе! Это будет ЛУЧШЕЕ РОЖДЕСТВО!

Адара, впервые за долгое время, рассмеялась. По-настоящему. Протянула руку, стянула его с кровати и, не переставая улыбаться, сказала:

— Ну раз уж это будет лучшее Рождество, мне срочно надо что-нибудь надеть, чтобы соответствовать случаю.

— Только не платье, — скривился Роуди. — А то Барм снова попытается тебя съесть.

— Справедливо, — усмехнулась Адара, вставая. — Идём. Может, если мы спустимся первыми, мама разрешит нам выбрать, какую елочную иллюминацию повесить в гостиной.

Роуди тут же сорвался с места и побежал по коридору, громко объявляя:

— Я буду вешать гирлянды! Я первый! Я выберу цвет! Никаких розовых шаров, Адара!

Адара смотрела ему вслед и, по дороге к шкафу, всё ещё держала в руках записку. Она провела по ней пальцем, будто хотела убедиться, что та не исчезнет. В груди было что-то тёплое, по-настоящему домашнее.

Снег не прекращался с самого утра, но не становился бурей — напротив, падал неспешно, ровно, будто кто-то невидимый заботливо встряхивал подушку над городом.

Во дворе, окружённом невысокой каменной оградой, раздавались визги, хохот и хлопки снежков.

— Попался! — закричала Адара, метко бросая снежок прямо в спину Роуди, который неуклюже пытался спрятаться за кустарник. Снег взорвался белым облаком, а мальчишка закувыркался в сугроб, смеясь во весь голос.

— Так нечестно! Ты подкралась как кентавр из леса!

— Это называется тактика, — гордо отозвалась она, укрываясь за заснеженной лавкой. — я хотя бы не «бегу с криком вперёд, как бешеный гоблин», как ты делаешь.

— Зато весело!

Он вскочил, снова слепил снежок — и бросил. Промахнулся. Адара ловко увернулась и с разбега нырнула в сугроб рядом с ним.

— Давай, — сказала она, глядя вверх на темнеющее небо. — Снежные ангелы?

— Соревнуемся? — в голосе Роуди зазвучал вызов.

— Конечно. У кого крылья будут больше — тот завтра получает последний кусок рождественского пирога.

— Ты сама подписала свой приговор, сестра!

Они легли на спину, раскинули руки и ноги, взмахивая ими синхронно. Снег хрустел, оседал в шарфы и варежки, забивался в воротники, но их это не волновало. Вверх уходило небо, бездонное, ночное, и в его безмолвной тишине падали звёзды-снежинки, а внизу два ребёнка снова и снова рисовали крылья, будто хотели взлететь.

— Знаешь, — тихо сказал Роуди, переводя дух, — я рад, что ты осталась. Правда.

Адара повернула голову, посмотрела на него. Улыбнулась.

— Я тоже.

И в этот момент из открытой двери донёсся знакомый голос, чуть насмешливый, но тёплый:

— Заснеженные ангелы мои! Хватит устраивать метель — ужин готов. А если вы не разморозитесь за ближайшие десять минут, я вам обоим налью отвар из имбиря и чеснока.

— Спасайся, кто может! — крикнул Роуди и вскочил, словно его и правда подгоняла угроза. — Имбирь я ещё стерплю, но чеснок — это уже пытка!

Адара хохотала, поднимаясь следом, отряхивая с себя снег.

Мама стояла на пороге, держа в руках вязаный шарф, явно с намерением закутать в него обоих. Из дома тянуло ароматами ужина — запечённая индейка, свежий хлеб, сливочный картофель и сладкий запах корицы.

— Идите, — сказала она, глядя на них с лёгкой улыбкой. — Пока всё не остыло. И да, снежных ангелов потом аккуратно заколдую, чтобы не растаяли. Пусть побудут с нами до весны.

Адара подошла и неожиданно обняла её — быстро, мимолётно, но крепко. Мама мягко погладила её по спине.

— Спасибо, — прошептала Адара. — За это Рождество.

— Оно ещё только начинается, — ответила мама. — Но я уже чувствую, что оно будет особенным.

И они ушли в дом — в свет, тепло и запах настоящего семейного вечера.

А на дворе, под падающим снегом, два снежных ангела лежали в сугробе — как знак, что иногда счастье приходит не с великой миссией, а просто с вечером, когда можно быть собой.

***

Дом уже спал. Где-то внизу, под деревянными балками, потрескивал камин, изредка скрипели стены и ступени — старый дом дышал, как живой. За окнами кружился снег, и ночь была такой тёмной и плотной, что казалась почти беззвёздной.

Адара сидела у туалетного столика, расчёсывая волосы. На ней была простая тёплая рубашка, мягкие носки и усталость, приятно тянущая мышцы после дня на улице. Она зевнула, погасила свечу у кровати и уже собиралась лечь под одеяло, когда раздался тихий стук.
Сначала она подумала, что это послышалось. Но через мгновение он вновь повторился

Чёткий, негромкий, но решительный стук по оконному стеклу. Адара резко обернулась, прищурившись — и увидела силуэт. Сова. Тёмная, словно вырезанная из ночи, сидела на подоконнике, чуть склонив голову.

Слегка насторожившись, она подошла и открыла окно. Холодный воздух ворвался в комнату, обдав лицо морозом. Сова бесшумно шагнула внутрь и вытянула лапу. Письмо было перевязано тёмной лентой — чёрной, почти как сургуч, только без печати.

Адара развязала ленту, и сова, не дождавшись благодарности, бесшумно взмыла в небо, растворяясь в снежной мгле.

Письмо было на тонком пергаменте, с аккуратным, почти каллиграфическим почерком:

«Адаре Оливандер

Лондон, 24 декабря, поздний час

Дорогая Адара,

Позволь мне, хоть и не без некоторой дерзости, нарушить твоё вечернее спокойствие, чтобы поздравить тебя с наступающим Рождеством. Не знаю, принято ли у тебя отмечать его с шумом, как у большинства, или ты предпочитаешь тишину, как я, — в любом случае, пусть этот день принесёт тебе покой и что-то настоящее.

Хогвартс без студентов тише, чем могильник. И, возможно, это сравнение звучит мрачно, но я не преувеличиваю. Привычные голоса, шаги, даже раздражающие споры в библиотеке — всё исчезло, оставив замок дышать в одиночестве. Иногда я думаю, что Хогвартс в такие дни особенно жив — когда никто не мешает ему быть самим собой.

Я остаюсь здесь — как обычно. Ты, наверное, не удивлена. Кто-то считает это странным, но мне кажется, здесь моё единственное настоящее убежище. Оно не требует притворства.

Я помню, как ты однажды сказала, что древесина «поёт» только тем, кто её слышит. Думаю, это был один из самых точных образов, которые мне довелось услышать от ровесника. Удивительно, как много в мире говорят, но так мало — действительно слышат.

Ты — из тех немногих.

Желаю тебе тишины, если она тебе нужна. Или веселья — если ты его ищешь. Но главное — ясности. Это редкий дар, знаешь ли. Люди часто запутываются в себе под ёлками и фантиками больше, чем в лабиринтах магии.

С уважением — и лёгким оттенком любопытства,

Том Реддл»

Адара перечитала письмо дважды.

Ни одного лишнего слова. Ни намёка на фамильярность. И всё же — в этих сдержанных строках было что-то... личное. Странно, как Том, с его холодной, отстранённой манерой, умудрился не просто поздравить — а будто бы оставить в комнате частицу тишины, о которой сам писал.

Она свернула письмо, аккуратно перевязала лентой и положила в ящик стола. Потом легла, укрывшись одеялом, и долго лежала, глядя в потолок.