Смертный приговор

Лето 1943 года тянулось лениво, тёплый ветерок шевелил занавески в комнате Адары. За окном сад уже тонул в золотистом свете заката — скоро должна была собраться семья к ужину, а из кухни доносился тихий звон посуды и голоса родителей.

Адара сидела у стола, разбирая полку с учебниками, когда в открытое окно вдруг влетела сова — пепельно-серая, гордая, с печатью в клюве. Девушка вздрогнула: письмо из Хогвартса.

Она быстро отвязала конверт и провела пальцем по сургучу, где красовалась печать — герб школы, четверо животных, сплетённых в кольцо. Внутри оказался привычный свиток — список учебников и принадлежностей к новому, пятому курсу. Почерк профессора Диппета был всё так же чёток и строг.

Но между страницами вдруг выпал другой кусочек пергамента, сложенный аккуратным квадратиком. Сердце Адары почему-то пропустило удар. Развернув его, она прочла:

«Хогвартс, Школа Чародейства и Волшебства

                     Дорогая мисс Оливандер,

Сообщаем вам с удовольствием, что в наступающем учебном году вы назначаетесь старостой факультета Слизерин среди учениц.

      Пожалуйста, прибудьте в Хогвартс 1 сентября на поезде, как обычно. Дополнительные инструкции будут даны вам по прибытии.

        С наилучшими пожеланиями, А. Диппет, директор Хогвартса, Г. Слизнорт, заведующий факультетом Слизерин

Пальцы дрожали, когда она перечитывала строки. Староста... Она, Адара Оливандер, — староста Слизерина.

В это время с первого этажа послышался голос мамы. Такой теплый и родной, самый приятный в этом мире.

— Адара! Ужин готов, дорогая!

Она аккуратно сложила письма, провела рукой по сургучу, будто проверяя, не сон ли это, и поднялась. На душе смешались гордость, волнение и лёгкая тревога: ведь теперь ей предстояло не просто учиться, а быть примером для других — и в Слизерине, где сила и амбиции ценились выше всего, это было нешуточное испытание.

В доме Оливандеров уже пахло жареной курицей, душистыми травами и свежим хлебом. Адара спустилась по дубовой лестнице, прижимая к груди конверт с письмом из Хогвартса. Сердце всё ещё билось слишком быстро.

Из кухни донёсся голос матери:

— Адара, милая, посмотри, не подгорел ли соус!

— Уже иду, — отозвалась она, проходя мимо мастерской отца. Там пахло стружкой, лаком и старой магией. На верстаке лежали волшебные палочки — стройные, точёные, словно живые.

Мистер Оливандер, высокий, седоволосый, с добрыми, но внимательными глазами, поднял голову от работы.

— О, наконец-то спустилась, звезда нашей семьи. Письмо из школы получилa?

Адара улыбнулась уголком губ.

— Получила. Даже два.

— Два? — переспросил он, но она не успела ответить — в кухне с грохотом упала крышка, и мать воскликнула:

— Ради Мерлина, Роуди, я же просила не колдовать над ложками во время ужина!

— Но, мам, я просто хотел, чтобы они сами размешивали соус, — послышался звонкий голосок.

Когда Адара вошла на кухню, она увидела двенадцатилетнего Роуди, стоявшего по щиколотку в муке и виновато прятавшего палочку за спину. Ложки, всё ещё подрагивая, плавали в воздухе.

— Хватит колдовства на кухне, юный мастер палочек, — сказала она, улыбаясь. — Мы же не хотим, чтобы куры начали танцевать...

Роуди захихикал, а мать тяжело вздохнула и махнула рукой:

— Сядьте, пожалуйста. Всё готово.

Они уселись за длинный дубовый стол, уставленный простыми, но вкусными блюдами: жареная курица с картофелем, салат с луком и свежий хлеб, только что из духовки. Отец поднял бокал тыквенного сока:

— Ну что ж, за прекрасный летний вечер и за то, что Хогвартс скоро откроет двери для наших учеников снова.

— За это, — улыбнулась Милдред, женщина с мягкими чертами лица и проницательным взглядом. Она редко говорила громко, но в доме её слушались все, даже супруг.

Пару минут за столом царила тёплая, уютная тишина. Роуди болтал ногами под столом, то и дело пытался ухватить кусок хлеба до того, как мать заметит. Отец рассказывал, как к нему сегодня заглянул молодой волшебник, настаивавший, что будущая середцевина его палочки обязательно должна быть из кентавра.

И всё это время Адара чувствовала, как в груди копится волнение. Она старалась дождаться подходящего момента, чтобы рассказать новость.

Когда разговор замолк, она положила вилку, поправила складку на салфетке и сказала:

— Кстати... я хотела бы кое-что вам сообщить.

Все посмотрели на неё.

— Сегодня пришло письмо из Хогвартса, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — И, кроме обычного списка учебников... там было ещё одно.

Отец приподнял бровь.

— Что-то вроде... приглашения в Клуб Слизнорта?

— Почти, — сдержанно улыбнулась Адара и вытащила аккуратно сложенный пергамент. — Меня назначили старостой факультета Слизерин.

На мгновение в комнате стало удивительно тихо — только часы на стене тихо тикали. Потом мать вскрикнула от радости, а отец откинулся на спинку стула, громко рассмеявшись.

— Старостой! — Милдред прижала руки к груди. — О, Адара, это же замечательно!

Но быстрее всех среагировал Роуди. Он соскочил со стула, едва не опрокинув стакан, и с радостным воплем бросился к сестре.
— Ты староста! Настоящая староста!

Он обнял её с такой силой, что Адара едва не упала вместе со стулом. Смеясь, она схватила его за плечи.

— Осторожно, Роуди! Я ещё не привыкла к такому почёту.

— Теперь тебе, наверное, дадут значок, да? — тараторил он. — И ключ от подземелий! А может, даже секретную комнату!

— Всего лишь значок, — сказала Адара, но глаза её светились. — Хотя, думаю, это уже немало.

Отец наклонился к дочери, глядя на неё с гордостью.

— Слизнорт  умеет выбирать, — сказал он. — Если он тебя рекомендовал, значит, ты действительно заслужила. Не только умом, но и характером.

Милдред кивнула.

— Главное — помни, что власть не должна ослеплять. Быть старостой — не привилегия, а ответственность.

— Я знаю, мама, — тихо ответила Адара. — Я постараюсь не подвести.

Они продолжили ужин, и теперь разговор лился легко. Отец вспомнил, как сам в юности мечтал быть старостой, но «уж слишком много времени проводил в мастерской», а мать шутила, что теперь на ужин в доме будет две пары ответственных глаз — её и Адары.

Роуди, сияя, всё никак не мог угомониться:

— А можно я напишу письмо Слизнорту? Пусть он знает, что его лучшая ученица — моя сестра!

— Лучше напиши, что твоя сестра будет следить, чтобы ты не мучил ложки заклинаниями, — ответила Адара.

Смех прокатился по столу.

Когда ужин закончился, Милдред убрала посуду взмахом палочки, и над столом снова воцарился уютный покой. Адара сидела с чашкой горячего чая, наблюдая, как отец зажигает лампы, а в окне темнеет небо.

Она провела пальцем по значку, что лежал на столе — серебристая буква «S» на зелёном фоне. Символ Слизерина. Символ доверия.

В глубине души она чувствовала и радость, и лёгкое беспокойство. Стать старостой страшно... это ведь ответственность на целых три оставшихся года обучения.

Но это было потом. А сейчас, под родной крышей, среди запаха свежего хлеба и тёплого смеха семьи, Адара позволила себе просто быть счастливой.

Она подняла взгляд на Роуди, который уже строил в воздухе маленькую модель поезда, и улыбнулась.

— Знаешь, — сказала она, — если ты и дальше будешь так колдовать, однажды и тебе придёт письмо, где будет написано: староста факультета Слизерин

Роуди засиял.

—надеюсь, всё будет именно так!

***

Вальбурга сидела в кресле с закинутыми одну на другую ногами , тело было расслаблено и напрягаться совсем не спешило, но взгляд был решительнее, чем когда либо. Складки на её лице вырисовывали непонимание и недовольство. Она сидела в каком-то отрешённом, почти дразнящем спокойствии, в то время как её родители Ирма и Поллукс Блэки наблюдали за ней с таким выражением, как будто видели перед собой не дочь, а человека, способного разрушить их идеалы и планы, выстроенные давным-давно

Ирма, сидя напротив, слегка наклонилась вперёд, её руки сжаты в кулаки, а взгляд такой, что, казалось, она готова вот-вот сорваться.

— Вальбурга, ты как вообще можешь говорить такие вещи? — её голос был холодным, как лёд, и, несмотря на всю строгость, в нём всё же была какая-то растерянность. — Это совсем не то, чему мы тебя учили. Маглы — это низшие существа. Ты должна это понимать. Не только их кровь грязная, но и их... мышление. Всё в них неправильно!

Вальбурга вздохнула, сдвинув брови и не спеша отреагировав на очередную лекцию. Её пальцы нервно постукивали по креслу, но она не отводила взгляда от матери.

— Да не такие уж они плохие, мам, — сказала она, произнося это с таким тоном, как будто этот разговор был самым скучным на свете. — Мы что, по-настоящему уверены, что все маглы — это ущербные? Так, по-вашему, получается, что если человек не родился чистокровным, его жизнь вообще не имеет значения? — Вальбурга скривила губы, и её взгляд стал более жестким.

Ирма, не ожидавшая такого поворота, резко встала, её лицо побледнело от гнева.

— Ты чего говоришь, Вальбурга? Ты хоть понимаешь, что ты говоришь? Мы — Блэки! Мы одна из самых древних семей, и ты позволяешь себе... обсуждать это? Ты... ты с ума сошла! Все эти мерзкие маглы не понимают магию! Как они могут быть такими, как мы?!

Вальбурга сделала вид, что не замечает её вспышки ярости. С лёгкостью откинула волосы за плечо и откинулась в кресле ещё больше, явно демонстрируя свою независимость.

— Я, знаешь, думала, что вы, взрослые, понимаете вещи проще. Но чем больше вы на меня орёте, тем больше я вижу, что всё это — какая-то глупая игра в идеалы. Я не говорю, что маглы могут стать нам равными, но они ведь не виноваты, что родились не чистокровными, правда? Ты что, думаешь, их кровь делает их хуже людей?

Ирма не выдержала.

— Они... они не понимают, каково это — быть частью нашего мира! Ты.. Неужели ты не видишь, как всё рушится вокруг?! Эти грязные маглы, они уничтожат нас! Ты действительно думаешь, что можно мириться с этим? Ты правда считаешь, что они... могут быть такими, как мы? Ведь ещё двадцать или тридцать лет и всё! Чистокровных людей с такими рассуждениями станет меньше  в десять раз!

Вальбурга резко встала из кресла. Она не могла больше сидеть спокойно, когда в её голове была столько буря. Она нервно проглотила ком в горле, но не отступала. Её глаза загорелись, как огонь.

— Так значит, маглы — это не люди, а мы — избранные? — её интонация была горькой и насмешливой. — Да, вы правы. Это ваша правда, но я не хочу в ней жить. Я не хочу всё время думать, что если кто-то не родился чистокровным, значит, он хуже. Мы же в конце концов все просто люди.

Ирма не выдержала.

— Ты... ты не понимаешь, как это разрушает всё, что мы построили! Ты не понимаешь, что ты... ты подрываешь саму основу нашей семьи! Ты... ты не веришь в то, что твои родители — правы?

Поллукс шагнул к ней, его лицо было жестким, как камень. Он уже не сдерживал себя, его голос стал таким, что от него словно мороз пошёл по коже.

— Ты меня не слышишь, Вальбурга? Мы — кровь, а ты отвергаешь её. Ты отвергаешь всё, что делает нас сильными. Ты позоришь нашу семью своими глупыми словами. Ты понимаешь, к чему это приведёт? Ты понимаешь, что если ты будешь так себя вести, ты разрушишь нас!

Вальбурга почувствовала, как её грудь сжалась, сердце забилось быстрее. Она уже не могла спокойно слушать. Боль и гнев смешались в её голове, она не могла больше стоять и молчать.

— Я не хочу жить по вашим правилам! Я не хочу быть одной из вас, не хочу быть тем, кто ненавидит людей только из-за их крови! Не хочу! Я не могу! — её голос был всё выше, всё яростнее. Она чувствовала, как её слова изрыгаются из неё, как она пытается вырваться из этого кошмара.

Поллукс резко взмахнул палочкой. Вальбурга даже не успела понять, что происходит, как почувствовала, как её тело напряглось, как будто раскололось пополам от внутренней боли. Она взвизгнула, изо всех сил пытаясь сдержать слёзы, но не могла. В её голове буквально резались осколки боли, тело словно горело, а слова уходили в пустоту.

Это был Круциатус.

— Прекрати, Вальбурга Блэк, — сказал Поллукс через зубы, не отводя палочки. — Ты не можешь позволить себе говорить такие вещи. Ты ещё не понимаешь, что несешь полную чушь. Прийди в себя!

—Поллукс!—взмолилась Ирма и попыталась убрать руку мужа с палочкой от дочери.— она наша дочь!

Мужчина лишь оттолкнул супругу  свободной рукой. Женщина упала на стул и прикрыла лицо ладонями. Как бы она не придерживалась строгости в воспитании своих троих детей, была ирма против таких жестоких методов.

—Поллукс, прошу! Прекрати!

Вальбурга, охваченная болью, была не в силах остановиться. Её сердце стучало так громко, что ей казалось, будто оно сейчас вырвется из груди. Она буквально кричала, но этот крик не был просто от боли — он был криком отчаяния, криком, который разрывал её душу. Она больше не могла дышать, и, кажется, вся комната в ту секунду сжалась вокруг неё.

— Хватит! — кричала она, сквозь слёзы и визг боли. — Я согласна! Я согласна с вами! Согласна, ладно?! ТОЛЬКО ПРЕКРАТИТЕ! — она почти молила, её голос превращался в дикий, бессвязный крик. — Я... я... буду такой, как вы хотите! Я не буду говорить с маглами! Я буду следовать всем этим правилам, я буду делать то, что хотите! Лишь бы это прекратилось!

Поллукс опустил палочку. Вальбурга почти рухнула на пол, её дыхание было сбивчивым, как будто она только что пробежала марафон. Она обхватила себя руками, склонив голову. Она не могла остановить дрожь, но каждый её вздох был тяжёлым, как камень.

Ирма подбежала к дочери, аккуратно взяла её лицо в руки и большими пальцами принялась вытирать соленые слезы с лица дочери.

—Ирма. Идём. Не стоит страдать из-за неё. Мы лишь вправили ей мозги на нужное место.

—Поллукс.. но как же..

—Идём, Ирма.

Она нехотя встала, сжала губы в тонкую линию, её лицо в миг стало непроницаемым. Она не была довольна, действиями мужа, но поделать ничего не могла.

Поллукс оглядел комнату и, наконец, сжал губы в тонкую линию, как и его жена.

— Ты понимаешь, что мы делаем это ради твоего же блага, Вальбурга? Ради тебя. — его голос звучал немного мягче, но всё ещё оставался угрожающим. — Но если ты продолжишь, ты будешь разрушать не только нас, но и себя.

Вальбурга не ответила. Она просто сидела, обвив себя руками, как будто пытаясь удержать кусочки своей разрывающейся на части личности. Все слова потеряли смысл. Она всё равно не могла понять, как она оказалась в этом аду.

***

В комнате было темно, и только слабый свет от тускло горящей свечи освещал углы, оставляя остальную часть пространства в полной тени. Вальбурга сидела на полу, обняв колени, прижав их к груди. Её длинные, темные волосы распались по плечам, словно ночная завеса, скрывающая её лицо. Струйки волос скрывали её глаза, а сама она не делала ни малейшей попытки их поправить.

Вальбурга сидела, не двигаясь, в полной тишине. Это было тяжёлое, мракобесное молчание, которое зловеще наполняло её душу, каждый миг становясь всё более глухим и давящим. Лишь слабый пламень свечи мерцал в углу, бросая лёгкие блики на её лицо, искажая черты и создавая иллюзию, что она — призрак, заточённый в этом мире, который не знал, как освободиться.

Её сердце билось быстро, и каждый удар был как стук молота по металлу. Внутри было пусто, но одновременно — больно, невозможно вынести. Эта невыносимая боль была где-то в самой глубине, как тяжёлый камень, прижатый к груди, от которого не было спасения. Её пальцы сжались на коленях, но их хватка была слабой, почти неощутимой. Она не могла найти силы, чтобы отпустить их. Боль была везде — в голове, в сердце, в мыслях, которые не прекращали вертеться, как колесо, не давая ей покоя.

Она думала о том дне. О том, как её отец испепелил её душу своим заклинанием. О том, как она кричала, но в ответ не услышала ничего, кроме собственного отчаяния, а затем — страха, что она больше не будет тем, кем была раньше. Она была тем, что её родители хотели видеть, но только потому, что была вынуждена. Быть такой — значит уничтожить себя. Она не могла жить, зная, что всё её существо отрицает то, во что ей предписано верить. Но разве она могла противостоять? Разве она могла изменить этот мир, этот ужасный, нещадно строгий мир, где все, кто не подходит под идеал, были обречены на уничтожение?

Слёзы медленно текли по её щекам, и она не пыталась их вытереть. Эти слёзы были её единственным успокоением, как будто они могли бы омыть её боль. Но каждый раз, когда она вытирала одну слезу, другая быстро заменяла её. Боль не исчезала.

Вальбурга чувствовала, как её глаза становятся тяжёлыми, как будто её лицо затягивает невидимая тяжесть. И снова её мысли возвращались к тому, как она кричала, как молила прекратить её страдания, как она согласилась с родителями, лишь бы это прекратилось. Но на самом деле это было всего лишь бегство, слабость, её падение в ту пустоту, которая теперь казалась неизбежной.

Она не могла больше скрываться от себя. Она не могла быть той, кем её заставляли быть. Не могла. Вальбурга закрыла глаза, погружаясь в тёмный мир своих разочарований, тоски и отчаяния.

Но затем дверь едва скрипнула.

Она не услышала шагов, не заметила, как брат вошёл в комнату. В тот момент её внимание было сосредоточено на внутренней боли, не на окружающем мире. Она чувствовала, как комок в горле всё больше сдавливает дыхание, когда услышала его голос.

— Валь, — тихо сказал Альфард, и его голос был почти таким же мягким, как её собственные слёзы. — Я знал, что ты здесь.

Она не подняла головы. Не пошевелилась. Она чувствовала, как на её плечо легла его рука, не спеша, но уверенно. Альфард не торопился. Он не стал говорить ей, что всё будет хорошо или что она не должна плакать. Он просто был рядом, и этого было достаточно.

Альфард присел на пол рядом с ней, без слов. Он знал, что она не хочет слышать никаких утешений сейчас, знал, что она была слишком сломлена, чтобы что-то воспринимать. Вместо этого он просто обнял её, нежно, но крепко. Вальбурга почувствовала его тепло, его присутствие, как якорь в этом океане её боли.

Сначала она не могла понять, что происходит. Но затем всё стало проще. Она позволила себе обернуться и положить голову ему на плечо, чувствуя, как её тело расслабляется. В его объятиях было что-то, что давало ей хоть малую часть утешения, хоть на миг снимая тяжесть. Брат не осуждал её, не пытался ей что-то объяснить, он просто был там, в тишине, сидя рядом, разделяя её одиночество.

Альфард не говорил ни слова, просто крепко обнимал её, словно защищая от всего, что могло бы её разрушить. В его руках было то спокойствие, которого она так отчаянно нуждалась. Он знал её боль, он чувствовал её переживания, знал, как тяжело ей быть в этой семье, быть в этом мире. Но он не мог изменить их с родителями, и не мог заставить её поверить в то, что она должна была бы.

Вальбурга всхлипнула и тихо, едва слышно сказала:

— Я не могу, Альфард... Я... не могу быть такой, как они хотят. Я... я не хочу...

Альфард прижал её к себе ещё крепче, как бы пытаясь запечатлеть этот момент тишины, этого времени для неё. Он знал, что слова ничего не изменят, что она нуждается не в словах, а в том, чтобы просто почувствовать себя хоть немного в безопасности, хоть немного любимой.

— Я знаю, — прошептал он, и его голос был настолько мягким, что казался шепотом самого ночного ветра. — Я знаю, Валь. Ты не одна.

Он не сказал больше ничего. Это было не нужно. В его молчании была вся поддержка, вся сила, которую он мог ей дать. Вальбурга прижалась к нему, не пытаясь остановить слёзы. Они катились по её щекам, и больше не было стыда за них. Эти слёзы были не просто выражением боли — они были и просьбой о помощи, о защите, о том, чтобы кто-то увидел её такую, какая она есть.

И в этот момент, когда Альфард сидел рядом с ней, тихо обнимая её, Вальбурга почувствовала, что хотя бы на миг она не была одна в этом мире, полном ожиданий, страха и боли. Может, этого было недостаточно, чтобы изменить её судьбу. Но хотя бы на мгновение, она могла позволить себе просто быть.