Убей меня
Я рассматриваю улицы совсем незнакомого мне города, сидя на заднем сидении машины, которую ведёт маньяк-убийца. Вау. Хуже и не придумаешь, верно? Я могу предположить, что сейчас где-то семь утра, потому что магазинчики только открываются, а некоторые люди уже спешат по своим делам. Они идут по своей дороге, не замечая никого и ничего. Не подозревая, что рядом с ними рушится чья-то жизнь (или же, наоборот, налаживается)
Мои глаза расширяются, я чувствую, как начинает громко стучать сердце, когда замечаю знакомое лицо возле одной из высоток.
Калеб.
Я начинаю стучать по окну, звеня наручниками, и пытаюсь закричать, но из-за скотча слышится только истеричное мычание. Пинаю ногой дверь, пытаюсь её открыть, но она заблокирована, поэтому я просто истерю до тех пор, пока он не скрывается с виду. Уже хватаюсь пальцами за скотч, чтобы сорвать его и позвать брата, но... Нет. Это иллюзия.
— Ты идиотка? — спрашивает голубоглазый, посматривая в зеркало заднего вида. Я же впиваюсь взглядом в одну точку спинки переднего сидения и даже не стараюсь сдержать слёз. Нет. Это не он. Наверное. Нет.
Мой Калеб. Я опять видела тебя.
Меня бросает в дрожь каждый раз при упоминании брата. Я вспоминаю сочувственное выражение лица офицера полиции, который пришел к нам в дом два года назад с самой дерьмовой для меня новостью в мире: Калеба Конорса убили. Он сказал моей матери, чтобы та поехала на опознание, но эта сука просто махнула рукой и пошла дальше заливать в себя алкоголь. Я знаю, что потом она пожалела об этом, но всё равно неистово её ненавижу. Да, она человек, который подарил мне жизнь, но я бы предпочла умереть.
После того, как я увидела тело брата, он мерещится мне повсюду. С зелёными, хрустально-чистыми глазами, скрывающимися под рядом пушистых чёрных ресниц, — в этих глазах я всегда видела уверенность в себе и будущем, любовь к жизни. С бледными, потерявшими свой сливочный цвет, губами — они постоянно выгибались в искреннюю, такую широкую улыбку, которая дарила надежду абсолютно всем. И с прозрачной… мертвенно-бледной кожей, из-под которой виднелись тонкие нити синих вен.
Я вижу своего брата каждый день. И каждый день уверяю себя, что он, блять, жив.
— Прекрати реветь уже.
Бросаю полный злости взгляд на парня и сжимаю кулаки. Мне хочется вырваться из этих проклятых наручников и хорошенько ударить этого ублюдка за то, что он похитил меня и увёз чёрт знает куда. За то, что не даёт возможности поплакать и выпустить эмоции наружу. За то, что он вообще существует, потому что таким подонкам нет места в этом мире. Но всё, что я могу, — это мычать в скотч и с горечью рассматривать следы от наручников и выступающую алую жидкость. Мерзость.
— Мы приехали. Если хочешь жить, веди себя спокойно и не пытайся убежать, — холодно говорит шатен и выходит из машины.
Когда он открывает дверь и порыв холодного ветра обжигает мою кожу, я вздрагиваю. Проклинаю себя за то, что выгляжу такой слабой, и пытаюсь подавить в себе желание вырваться из чужих рук парня, но всё равно слегка дёргаюсь, чем вызываю усмешку. Я рассматриваю улицу, остановившись у машины, и ахаю, потому что темноволосый резко срывает с моего рта скотч, после чего тут же прикладывает ладонь на то место. Он наклоняется максимально близко и говорит шепотом, от чего создаётся неприятное чувство, будто по позвоночнику пробежались пауки. Они щекотали лапками каждый позвонок, каждый участок кожи, и мне захотелось как можно скорее избавиться от этого.
— Не смей говорить. Ни слова. Иначе я…
— Перережешь мне горло или пустишь пулю в лоб, — заканчиваю я, закатывая глаза. Страх бурлил в моей крови, но я не хочу этого показывать. Несмотря на то, что я плакала, я не хочу, чтобы он думал, что я слабая, поэтому придаю своему голосу как можно больше дерзости. — Я помню, придурок.
— Хорошая… — начинает он, похлопывая меня по щеке, — сучка.
Я хочу ударить его. Сжать его шею своими руками и сдавливать до тех пор, пока вены перестанут пульсировать. Хочу выбить его жемчужные зубы. Чтобы отплатить. Чтобы показать, что я не так проста. Но вместо этого лишь закатываю глаза.
— Я сниму наручники, чтобы не вызвать подозрений у соседей. Но учти, что…
— Давай уже, — рявкаю я и протягиваю свои руки. Он смотрит с изумлением на длинные отметины и кровь на запястьях — свидетельство того, что я пыталась освободиться, но потом берёт себя в руки, и спустя несколько секунд я слышу щелчок и потираю больную кожу.
Я не стану благодарить его. Не стану просить отпустить меня, потому что мне некуда идти. И, может, даже обрадуюсь, если умру от его руки.
Он прячет наручники в карман (на будущее, наверное) и берёт меня за руку, переплетая наши пальцы. Я скриплю зубами и пытаюсь вырваться, потому что эти прикосновения мне отвратительны, но парень со всей силы дёргает меня на себя, почти что вырывая конечность.
— Что ты…
— Не рыпайся, — сквозь зубы скрипит он и вздрагивает, когда дверь подъезда открывается.
Я смотрю ему за спину и вижу женщину средних лет, которая направляется в нашу сторону. Почему-то моё мнение о том факте, что придётся остаться с убийцей, меняется. Я справлюсь. Я убегу. Переночую где-нибудь. А потом как-то найду способ вернуться домой, чтобы забрать деньги и убежать.
Чёрт, да какой в этом смысл?
Но прежде чем обдумать всё, я резко вырываю свою руку из пальцев голубоглазого и открываю рот, чтобы закричать.
— Помоги…
Я издаю стон от возмущения, когда чувствую чужие губы на своих, и пытаюсь оттолкнуть его. Кусаю его за нижнюю губу и вызываю тяжёлый вздох, прежде чем он опускает одну руку мне на ягодицу и сжимает её. Мои ноги подкашиваются, когда я чувствую что-то у своего ребра.
Пистолет. Опять.
Мне приходится подчиниться, и я позволяю ублюдку себя поцеловать. Женщина проходит мимо нас и тихо возмущается себе под нос, а мои губы уже ноют, как и задница.
Что ж, блять, отличный способ заткнуть меня, ублюдок хренов.
— Я предупреждал тебя, — рявкает парень, отстранившись. Он прячет пистолет и больно хватает меня за руку, в то время как я не оставляю попыток вырваться. Тогда он дёргает меня на себя ещё сильнее, и я тихо шиплю себе под нос.
Всё хорошо, Райли. Держись.
Мы входим в подъезд, и я чувствую прохладу и сырость бетонных стен, поэтому вздрагиваю. Заходим в лифт, и шатен нажимает на кнопку девятого этажа, придерживая меня второй рукой.
Мне страшно. Кажется, этот страх стал частью меня. Он в моих жилах, смешался с бурлящей кровью и создал странную смесь, которая заставляет меня дрожать, а ноги подкашиваться.
Напряжение витает в воздухе. Я слегка поворачиваю голову и смотрю на парня, глаза которого сейчас будто светятся из-за слишком яркого света в кабинке. Он тоже нервничает: его пальцы выбивают какой-то странный ритм, что жутко действует на нервы.
Но я молчу. Молчу, потому что мне страшно. И всё время напоминаю себе о том, что я не должна показывать это.
Он может убить тебя, Конорс. Помнишь?
Когда мы выходим из лифта, темноволосый достаёт из заднего кармана джинсов ключи и открывает дверь квартиры, толкая меня внутрь.
Я осматриваю небольшой коридор, прежде чем бросить взгляд куда-то вглубь квартиры. Большая, наверное. Осторожно рассматриваю высокий потолок с большой люстрой, но не успеваю сделать и шагу вперёд, как парень грубо хватает меня за плечи и прижимает к стене.
— Я просил тебя не рыпаться, — сквозь сжатую челюсть шипит он, и я смотрю, как играют его желваки. Лазурные глаза смотрят будто сквозь меня, пробираясь в саму душу, и я хочу отвернуться, но боюсь. Куда делась моя смелость? — Говорил не издавать и звука. Так зачем ты сделала это?!
— Сделала что? — как можно более холодным тоном спрашиваю я, но мой голос всё же вздрагивает, за что я себя и проклинаю.
— Не притворяйся, блять! Как ты посмела ослушаться меня?!
Слёзы наворачиваются на глаза из-за его крика, а тело вжимается в стену ещё больше, потому что его руки вдавливают меня всё сильнее и сильнее. Я отворачиваю голову в сторону, но тёплые пальцы хватают меня за подбородок, сжимая его до хруста, и приходится сдаться.
Я почему-то вспоминаю Макса — парня, который был моим постоянным, так сказать, клиентом целых два месяца. В которого я влюбилась. Который обещал мне помочь. Который изнасиловал меня в нашу последнюю встречу. Он точно так же вдавливал меня в стену. До хруста позвонков. До синяков. До бурлящей ненависти и страха в глазах. Он показал мне моё место, дал понять, что я всего лишь жалкое «никто».
И тот, кто кричит на меня в этот самый момент, делает то же самое.
— Неужели ты не понимаешь? Я могу прикончить тебя в любой момент, идиотка. Так скажи мне, какого хрена ты нарываешься? — Он ударяет кулаком стену, придвигается ещё ближе, сжимая моё плечо, и спрашивает, но уже тише: — Почему не ценишь того, что я всё ещё даю тебе шанс жить?
Я не сдерживаюсь. Смех вырывается из моей груди, прежде чем я думаю о последствиях. Смеюсь до коликов в животе и вместе с тем плачу — я совсем не контролирую себя и свои эмоции. Это буря, которую я не смогу остановить.
Поэтому я отталкиваю весь свой страх, поддаюсь злости и вырываюсь из чужих рук.
— Ценить? Ты хочешь, чтобы я поблагодарила тебя? Чёрт возьми, ты похитил меня! Ты нацепил на меня наручники, из-за которых у меня теперь запястья окровавлены, заклеил рот скотчем и отвёз в другой город, другой штат! И я обязана ценить это?
— Всё же лучше, чем быть убитой, нет?
Я отрицательно мотаю головой, чем вызываю недоуменный взгляд. Слёзы падают градом. Скатываются быстро, словно боятся, что их заметят, и оставляют после себя мокрые дорожки. Кожу щипает. Я жалкая. Я не сдержалась. Я показала свою слабость.
Но мне плевать.
— Если ты так хочешь, — охрипшим голосом отвечаю я, — то убей меня. Перережь глотку, пусти херову пулю в голову — мне всё равно! — Я срываюсь на крик, полностью теряя контроль над собой. Позабыв о том, что передо мной убийца. — Ты сделаешь мне услугу. Потому что я заебалась терпеть это! Меня достала эта жизнь, ясно? Поэтому, ты можешь убить меня прямо сейчас!
Грудь быстро поднимается и опускается. Я могла бы сравнить это с дыханием человека, который долгое время бежал на большой скорости. Ноги подкашиваются от бессилия, и всё, чего я хочу, — это лечь на пол и уснуть. А потом очнуться и уверить себя, что вся моя жизнь — это чёртов сон.
Я вспоминаю отца. Его улыбку и обещание, что всё будет хорошо. Калеба, который говорит те же слова. А потом мать, её удары и мои слёзы. Всех тех мужчин, которые прикасались ко мне. Их руки. Стоны. Закатывающиеся от удовольствия глаза. Вспоминаю дуло пистолета у своего ребра. И собираю остатки сил в кулак, чтобы сказать:
— Убей меня. Прямо сейчас.
Потому что вероятность того, что я не доживу до завтра, очень велика. И я радуюсь этому.