Её тайна
Лилит никому не рассказала.
Ни на следующий день. Ни через неделю. Ни через месяц.
Тайна поселилась в ней, как второй человек — тихий, молчаливый, всегда присутствующий. Она носила её под сердцем, как носят незаживающую рану, и знала, что эта рана останется с ней навсегда.
Драко ничего не заметил. Он был слишком занят своими делами — квиддич, домашние задания, вечные споры с Поттером в коридорах. Он по-прежнему таскал Лилит за собой, по-прежнему болтал без умолку, по-прежнему радовался каждому дню, проведённому рядом.
— Ты какая-то тихая в последнее время, — заметил он как-то за завтраком. — Хотя ты всегда тихая. Но сейчас особенно.
— Всё нормально, — ответила Лилит, отрезая кусочек тоста.
— Точно?
— Точно.
Драко посмотрел на неё внимательно, но не стал допытываться. Он доверял ей. Если она говорит, что всё хорошо — значит, всё хорошо.
Гермиона тоже заметила. Но она была умнее — она не спрашивала прямо. Просто иногда поглядывала на Лилит в библиотеке с каким-то новым выражением, словно чувствовала, что в тихой слизеринке что-то изменилось.
— Ты много читаешь в последнее время, — сказала она однажды, когда они сидели в библиотеке.
— Я всегда много читаю.
— Да, но сейчас... — Гермиона замялась. — Ты как будто ищешь что-то. Я ошибаюсь?
Лилит подняла на неё глаза. Гермиона была проницательной. Опасной проницательной.
— Всегда можно узнать больше, — ответила Лилит уклончиво. — Это плохо?
— Нет, — покачала головой Гермиона. — Просто... если захочешь поговорить — я рядом.
Лилит кивнула.
Но говорить она не собиралась.
---
Отец тоже ничего не знал.
Лилит смотрела на него теперь иначе. Раньше он был просто отцом — строгим, молчаливым, вечно занятым. Теперь она видела в нём сломленного человека, который несёт свой крест с таким достоинством, что это граничило с трагедией.
Она замечала то, чего не замечала раньше. Как он задерживает взгляд на Гарри в Большом зале — всего на секунду, но в этой секунде умещалась целая жизнь. Как он вздрагивает, когда кто-то смеётся слишком громко — особенно если смех похож на тот, старый, школьный. Как он поправляет мантию перед каждым визитом к директору, словно собирается на казнь.
— Пап, — спросила она однажды вечером, когда он зашёл пожелать спокойной ночи. — Ты когда-нибудь жалеешь о чём-то?
Снейп замер в дверях.
— Это очень широкий вопрос, Лилит.
— О самом главном.
Он помолчал. В его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Лилит сжалось сердце.
— Каждый день, — ответил он тихо. — Каждый день я жалею о самом главном.
Он не стал уточнять. Лилит не стала спрашивать.
Но в ту ночь она долго не спала, глядя в потолок и думая о том, что жалость — это тоже груз. Иногда неподъёмный.
---
Проходили недели.
Лилит научилась жить с этой тайной. Она не давила, не мучила, не мешала учиться. Просто была — тихим фоном, напоминанием о том, что мир не чёрно-белый, что герои бывают лжецами, а злодеи — жертвами.
Она перестала задавать вопросы отцу о прошлом. Перестала смотреть на Дамблдора с прежним равнодушием — теперь в её взгляде, когда директор проходил мимо, появлялась холодная, тщательно скрываемая настороженность.
Она даже на Гарри начала смотреть иначе. Не как на врага или друга — просто как на часть этой большой, страшной игры. Мальчик, которого сделали героем, не спросив его согласия. Мальчик, который носит в себе кусок души убийцы своих родителей. Мальчик, которому никто не сказал правды.
Но Лилит молчала.
Это была не её правда. Не её боль. Не её тайна.
Она хранила только одну — ту, что прочитала в чёрной тетради. И эта тайна принадлежала только ей.
---
Однажды ночью, когда луна светила особенно ярко, Лилит достала скрипку и заиграла.
Это была не весёлая мелодия, как тогда, с Гермионой. И не грустная, как обычно. Это была новая музыка — глубокая, сложная, полная вопросов, на которые нет ответов.
Она играла о том, как тяжело хранить тайну. О том, как больно видеть правду, которую никто вокруг не замечает. О том, как страшно быть единственной, кто знает.
Филин сидел на подоконнике и слушал. В его чёрных глазах отражалась луна.
Когда музыка стихла, Лилит долго сидела неподвижно, глядя в одну точку.
— Никому, — прошептала она. — Никто не узнает. Пусть эта тайна останется только моей.
Она убрала скрипку, легла в кровать и закрыла глаза.
Тайна осталась с ней. Тихая, тяжёлая, её собственная.
И Лилит знала, что будет носить её всегда.