Сердцевина палочки

Отказ от прав: Роулинг делает на Гарри Поттере миллионы. Мне же приходится отказываться от обеда, чтобы накормить моих собак. Еще вопросы?

PoV Гарри

Том кричит на меня, и его голос срывается. Диким взглядом он смотрит на глубокий шрам, портящий его бархатную кожу, и вопит, что мне никогда этого не понять. И в этот миг я осознаю, что сейчас, после того как нанес ему такой сильный удар, так жестоко ворвался в его разум, самое время, чтобы приблизиться к нему и показать, насколько он не прав. Я опускаюсь рядом с ним на колени и спокойно рассказываю о смерти моих родителей, Квирреле, дементорах, Джинни и Седрике, Сириусе и войне, о моих личных шрамах и незаживающих ранах, о моем собственном бремени.
Мальчик слушает. Постепенно черты его безумного лица смягчаются, и он, наконец, начинает понимать, какие неведомые ему мотивы питают мое геройство. Я могу сказать, что он верит мне, потому что небывалое волнение появляется в его глазах, и хотя все это длится совсем недолго, но глядя на этот короткий проблеск, я считаю, что наступает облегчение. Риддл падает в обморок.
Я беру Тома на руки, не испытывая в эту минуту никакого презрения к нему за совершенные в будущем преступления. Только не после того, что я увидел и пережил вместе с ним те ужасные моменты, которые отняли у него сочувствие и веру в человечество. Мои мысли смешались. И когда я смотрю свысока на его бессознательное, безмятежное тело, то больше не вижу в нем молодую версию Волдеморта, а только сломанного, брошенного мальчика, ненавидящего жестокий и несправедливый мир, в котором он родился. Его красота кажется неземной, и он выглядит потерянным, словно не принадлежит этой действительности.
Во что же превратил тебя наш жестокий, уродливый мир, Том Риддл?

Пока он приходит в себя, я остаюсь неподвижным, и воспоминания, которые совсем недавно я видел в его голове, снова и снова вспыхивают в моем разуме. Я злюсь на судьбу за то, что она сделала с ним, за то, что он не получил шанса превратиться в здорового человека, за то, что ему пришлось испачкать свои руки кровью тогда, когда его сердце было еще таким нежным.
Проклятый комплекс героя снова поднимает голову, и я испытываю желание защитить Риддла от жестокостей жизни и предложить ему то, чем он как ребенок никогда не имел возможности насладиться. Может быть, его преждевременно потерянная невинность и безрадостное детство напоминают мне мое, поэтому решаю, что если я был единственным, кто заставил его признать глубину своих душевных ран и, таким образом, опустошил его полностью, именно моя обязанность – взять  его под свое крыло. Я всегда был тем парнем, который подбирает брошенных собак.
Именно в этот момент, я понимаю, что не желаю, чтобы Риддл не стал Волдемортом не только для моей выгоды. Я хочу, чтобы он процветал и нашел свой жизненный путь, чтобы стать если не счастливым, то, как минимум, успешным. В моих желаниях нет особого смысла, но мне кажется, что мои долгие часы пребывания в его голове объясняют, почему я настолько отождествляю себя с ним. Я почти забыл, что его испорченная, искореженная душа уже способна совершить убийство, способна на все, что он сделал для меня в будущем, и уже наполнена видениями власти через кровопролитие. Я почти забыл, что в этом мире нет невиновных, кроме новорожденных младенцев, а забывать об этом опасно.
Наконец он открывает глаза и смотрит на меня, слегка испуганный тем, что находится в моих руках.
– Думаю, что должен стать Вашим опекуном, – мягко говорю я, как только он распахивает глаза – эти сломленные, пустые синие лужи. Со стороны черного хогвартского озера дует холодный ветер, солнце начинает клониться к закату. Я чувствую себя слегка виноватым потому, что предлагаю это сейчас, в момент, когда его сопротивление гораздо слабее, чем обычно. Том смотрит на меня недоверчиво и даже испуганно. Он медленно отодвигается от меня и садится в нескольких футах: его руки и тело все еще дрожат, но, однако, уже меньше, чем раньше.
– Почему? – спрашивает он странно мягким, недоверчивым голосом. Я вижу, что он по-прежнему не доверяет мне, и понимаю, что для него должно пройти какое-то время, чтобы он смог снова доверять кому или чему-либо. В конце концов, он сказал, что скорее умрет несчастным, безобразным магом с разорванной на части душой, чем будет нести это вскрытое воспоминание. В этом смысле, я нанес ему глубокую рану. На его красивом лице все еще читаются отголоски ненависти и отвращения.
– Потому что я не думаю, что сейчас есть кто-то, кто знает Вас лучше, чем я, – своим вызывающе прямым ответом я попытался вызвать в нем протест и возможность доказать мне обратное. Однако я знаю, что Риддл не сможет, потому что он совсем один в этом мире. Мальчик слегка прищуривается и кажется довольно раздосадованным моим предположением, но, несмотря на это, решает не противоречить мне. Я понимаю, что он устал и опустошен, и не может дать мне отпор так жестко, как хотел бы, и это мой шанс подступить к нему максимально близко, чем он, когда либо, позволил бы мне. О, Мерлин, к каким циничным выводам я пришел!
– Только тот, на кого вы не смотрите сверху вниз, мог бы помочь Вам. И в этом смысле я считаю себя подходящим. В конце концов, я не могу быть худшим выбором, чем ваш приемный отец, поскольку Вы, кажется, ненавидите его больше, чем всех гриффиндорцев вместе взятых, –  добавляю я и стараюсь, чтобы в моем голосе не звучало фальши. Если я преуспею в этом, что и пытаюсь сделать, то это будет значительный шаг вперед.
Но на его лице вновь появляется темная усмешка, снова искажая черты и превращая их в маску вражды и обиды.
– Да, Вы могли бы им быть. И Вы есть. Весь вред, который он имеет возможность причинить мне – либо поверхностен, либо искусственен. Из того, что может сделать мне человек или кто-либо из его отвратительного вида, нет ничего, к чему я не выработал бы иммунитет. Но Вы... Вы принадлежите к совершенно иному виду и обладаете возможностью причинить мне реальную боль, и имеете существенные причины, чтобы желать мести. Вы, возможно, и обладаете достаточным количеством ума, чтобы попытаться склонить меня, воспользовавшись моей неожиданной уязвимостью, но я все еще не настолько уничтожен, чтобы самому залезть в пасть к волку, – выплевывает он в ответ. И хрупкий, потрясающий, прекрасный мальчик, лежавший на моих руках всего мгновение назад, вновь прячется в раковину презрения и проклятий.
Честно говоря, я и не предполагал, что это будет легко, поэтому не показываю никакого разочарования.
– Как Вам будет угодно, – прохладно отвечаю я на его разъяренный отказ и встаю. Свирепый ветер развевает мои волосы, а небо темнеет перед наступающей ночью. Серое небо с оттенком пурпура – совершенные сумерки Богов. Я протягиваю руку Риддлу, который по-прежнему сидит на влажной траве, и, как ни странно, он принимает ее без единого слова. Я тяну его вверх. Стоя прямо передо мной на расстоянии шага, он смотрит мне прямо в глаза, и я не могу определить, что происходит в его великолепном, но ужасном разуме.
Все, что я знаю – он взял меня за руку, и, несмотря на его агрессивный словесный отказ, незначительное признание, скрытое в этом жесте, означает больше, чем все, что может выйти из его рта. Мы молча идем обратно в Хогвартс. Прежде чем наши дороги расходятся, он бросает мощные чары гламура на шрам на руке и скромно шепчет: «Это только для ваших глаз», – а затем уходит и оставляет меня в полном недоумении. Я совершенно не понимаю, зачем ему было необходимо сказать, то, что он сказал. Даже учитывая, насколько он разбит, даже уставший и измученный, он по-прежнему совершенно непредсказуем.
PoV Альбуса

Гарри заходит в мой кабинет: он взволнован и ошеломлен, но при этом задумчив и серьезен. Все сразу. Я решил, что, возможно, было бы уместным, предложить ему лимонную дольку, которую он с радостью, пусть и слегка рассеянно принимает. Я предлагаю ему присесть, устраиваюсь поудобнее сам, и мы начинаем говорить, в то время как Фоукс весело потрошит большую серую крысу. Молодой человек рассказывает мне о неприятных воспоминаниях Тома, и даже несмотря на мою собственную коллекцию плохих воспоминаний, меня охватывает дрожь от красочных описаний Поттера.
«Неудивительно, что мой ассистент выглядит таким потрясенным после того, как он побывал свидетелем описанного инцидента», – думаю я и съедаю еще несколько конфет. Зеленоглазый мужчина переходит к объяснению последующего странного поведения Риддла: его агрессивный отказ на предложение опеки Поттером и, казалось бы, противоречивые жесты, которые последовали за этим. Я слушаю все это с большим интересом, поглаживая свою бороду, как обычно делаю, когда хочу выглядеть серьезным и внимательным, и даже Фоукс решает прервать свой обед для того, чтобы не потерять ни крошки из этой истории.
– Гарри, мой мальчик, когда кто-то не знает, как сказать «да», пожалуй, лучшее, что он может сделать – это сказать «нет», подразумевая обратное.
Замечу, что в какой-то момент молодой человек слегка недоверчиво выгнул бровь, но выглядел обрадованным моими словами и, кажется, обрел надежду. Я догадываюсь, что он решил и дальше позаботиться об этом проблемном мальчике, и уверен, что это к лучшему. В этот момент молодой человек резко меняет тему разговора и задает мне сложный вопрос.
– Я задавался вопросом, Альбус, почему я все еще существую неизменным, хотя мои действия, должно быть, уже в значительной степени повлияли на будущее? После даже небольшого изменения хода истории уже можно было бы ожидать, что это существенно затронет и мою собственную жизнь? – спрашивает он, и я нахожу этот вопрос изящным и со вкусом. Тем более что у меня есть кое-какие собственные теории по этому вопросу, а я люблю анализировать свои теории при каждой предоставленной возможности.
Поправив свои очки, я улыбаюсь Гарри и придвигаю конфетницу с леденцами поближе к нему. Он рассеянно выбирает один и ждет моего ответа.
– У меня есть собственная идея о том, почему ничего не происходит. Видите ли, я считаю, что... Ну, это немного сложно, и я сформулирую по-другому. Когда человек путешествует по времени с хроноворотом, его сознание просто отбрасывается назад в прошлое и по-прежнему привязано к случаю рождения причинно-следственными связями. Таким образом, если что-то отменяет случай их рождения, возникают сложные ситуации. Это будет изменением временной шкалы без оставленной для себя точки входа. Но моя теория основывается на том, что Вы перенеслись в прошлое по-другому. Я считаю, что во время того странного сна Ваше сознание фактически оставило то время полностью. В некотором смысле, я полагаю, Вы умерли или, по крайней мере, стали несуществующим в тот временной период. Тогда ваше сознание было перенесено в совершенно иную точку входа, – объясняю я, и Гарри кивает, принимая сказанное, но кажется, все еще путается в том, что я пытаюсь донести до него.
– Сейчас, я считаю, сработало именно это. Хроноворот по-прежнему имеет только одну абсолютную точку входа на временную шкалу: время рождения. Все остальные путешествия происходят вперед и назад в пределах этой шкалы. И существование путешественника в эти периоды имеют причинно-следственные связи с его рождением. Но Вы, дорогой Гарри, имеете два реальных пункта входа в жизнь, пройдя по совершенно иному пути. Поскольку Ваше сознание оставило прежний вход на эту шкалу и вошло еще раз, Вы больше не имеете связей с таким событием, как Ваше рождение. Это означает, что Вашему существованию ничего не будет угрожать, какие бы изменения Вы не вносили бы в эти сроки. Вместо этого, все произойдет так, как если бы вы были, в некотором смысле, родившимся в 1940 году, двадцатипятилетним мужчиной. Это звучит странно, но это не такая редкость, как вы могли бы подумать. В конце концов, когда человек, страдающий раздвоением личности, приводит в жизнь новое сознание, это происходит без еще одного биологического рождения, – делаю я вывод, и Поттер кажется очень озадаченным и задумчиво чешет затылок.
Он, очевидно, обдумывает мои слова, прежде чем до него доходит, и он широко улыбается мне.
– Я понял, – весело говорит он, и я очень горжусь им, потому что, честно говоря, даже я сам не понял всего. «Если я когда-нибудь заведу сына, он, возможно, будет похож на Гарри», – думаю я с нежностью, а Фоукс проглатывает печень крысы. Потом я, само собой, начинаю размышлять о Геллерте. Может быть, однажды и мы усыновим ребенка.
Ладно-ладно, может быть и нет.
PoV Риддла

Этим воскресным вечером шумные и высокомерные слизеринцы играют в какую-то игру с распитием нескольких бутылок контрабандного огневиски. Как только я проскользнул в гостиную, они начали зазывать меня присоединиться, но я лишь прошипел что-то нелестное об их плебейских развлечениях и некрозе клеток головного мозга, вызываемом алкоголем, и прошел мимо них.
Оказавшись в одиночестве в своей комнате и рухнув на постель, я пытаюсь защитить разум от постоянного возвращения в мои ужасные воспоминания: эти новые, чуждые, отталкивающие образы моей собственной потери человечности. Тихий голос в голове шепчет и шепчет сквозь хрюканье, визг, шипение, стоны и крики, и я подношу руки к голове в безмолвной боли, отчаянно пытаясь прогнать его прочь.
Внезапно, я чувствую острую необходимость снять одежду, которая сейчас вызывает у меня болезненные чувства, и стаскиваю правый носок. Я смотрю на две маленькие культи пристально, холодно, отстраненно и отрешенно, пробуя полностью отключить эмоции, и принимаю пришедшую боль спокойно и мужественно. Мои ноги стройные и крепкие, но их поверхность неестественно гладкая, безволосая, что является определенным знаком того, что несколько слоев кожи были уничтожены, и я глажу их, ужасаясь и изумляясь одновременно. Я набрасываю на себя сильные чары гламура и полностью стираю знаки страдания с холста моего тела, несмотря на тяжесть в груди и замешательство в мыслях. Образ зеленого человека, протягивающего мне свою сильную руку, так или иначе, часто посещает задворки моего беспокойного ума, и я напрасно пробую оттолкнуть его.
Своими проклятыми зелеными глазами он видит, что я за чудовище, но при этом может заглянуть и дальше. Даже дальше, чем когда-либо делал я: в самую суть, в самую глубину меня. И под его тяжелым, но нежным взглядом я чувствую себя обнаженным, уязвимым и открытым. Я так ценю и ненавижу его за это, понимая, что моя жизнь теперь никогда не будет скучной, поскольку он так сильно захватил ее, но больше никогда не будет и легкой, ведь теперь я понимаю, что есть цена, которую нужно платить за встречу с кем-то моего уровня.
Мои мысли возвращаются к тому давнему случаю, и гигантская волна ненависти к тем старшим мальчикам, которые смеялись и надсмехались, полные зависти и обиды, разрывает мое сердце на части, потому что если бы не они, может быть, я мог бы быть обычным ребенком. Может быть, я мог бы стать одним из простых, обычных молодых людей, со здоровыми мечтами и тривиальными амбициями, с глуповатыми маленькими друзьями и жалкими проблемами, и не обращал бы внимания на мелочность и бессодержательность моей жизни. Вдруг, я позавидовал всем тем, кого до сих пор всегда лишь ненавидел.
Почему меня заставляет улыбнуться неудачная игра в подрывного дурака? Почему я не могу находить удовольствие в шоколаде, в смехе, в поцелуе? Почему всегда со мной, на каждом шагу эта ненависть, эта пустота?

Какое-то время я подумываю о самообливейте, но очень скоро принимаю решение отказаться от него, ибо знание, даже такое болезненное – это всегда разновидность власти, а в моем случае и орудие для открытия себя, моих потребностей, моей искореженной души. И поэтому я оставлю эту отвратительную память свернутой глубоко внутри меня, ненавидя за то, что она собой представляет, но дорожа, осознавая ту пользу, что она приносит. Я провожу своими длинными, изящными пальцами по левой руке, прослеживая скрытый гламуром шрам – напоминание о моей чудовищности, нелепом создании Волдеморта и странной связи с Поттером, разделенной тайне.
Достаточно жутко ощущать, как часть моей души связана с ним, и кажется, даже где-то внутри него. Единственный вид отношений, который был мне когда-то доступен – это «терпеть тебя не могу», и даже это взаимно и тоже нас объединяет. В этом смысле он действительно является для меня самым близким из всех, кто, когда либо, был рядом.