Сердцевина палочки

Отказ от прав: Я не Гарри Поттер: мне не нравится Джинни Уизли. Поэтому, что бы она ни делала, он в любом случаю будет в паре с Риддлом.

Комментарии автора: Принимая во внимание предложения моих читателей (а я люблю отзывы и стараюсь исполнить ваши пожелания), эта глава будет начинаться с небольшой дозы юмора в виде Гриндельдора, прежде чем сюжет приведет нас к самой тревожной на данный момент точке нашей истории: реальным воспоминаниям о произошедшем. Будьте готовы.

Я хотела бы высказать несколько своих мыслей о травмирующих ситуациях, потому что многие комментарии затрагивали именно тему травмы. По моему мнению в ГП фандоме non-con применяется мало того что преувеличено, так еще и неправильно. Это нормально, учитывая, насколько молоды и сексуально неопытны многие писатели, но результатом стало то, что я заполучила аллергию на non-con в качестве основы сюжета. То же самое относится к использованию насилия в семье в качестве источника посттравматического стрессового расстройства: все эти фики, в которых обитают преувеличенно чудовищные Дурсли. Поэтому мне хотелось создать что-то другое, более глубокое, более значимое и по-настоящему болезненное. В этом мне помогает моя, явно трахнутая на всю голову, фантазия. Мне тоже понадобилась травма, которая бы объяснила чувство предательства, безумный страх смерти и разложения и преждевременный инстинкт убийцы. Вот так и родился этот инцидент.

Предупреждение: Половина этой главы оценивается как очень и очень R (М) и будет включать в себя: каннибализм, гангрену, разлагающуюся плоть и очень поврежденный ум господина Тома Риддла (П/п: Автор говорит чистую правду – глава тяжелая). Обещаю, что далее история будет веселее.

Глава 10

PoV Альбус

Воскресное утро. А по утрам в воскресенье я люблю почитать книги и поесть чего-нибудь очень сладкого. Но едва я усаживаюсь за столом с толстым пожелтевшим томом, озаглавленным «Египетская Трансфигурация во время правления Рамзеса II, Гийом Л. Бокхатариа», и ставлю перед собой серебряную тарелку, наполненную клубничными кексами, тут же слышу знакомое щебетание моего огненного спутника.

Фоукс влетает в комнату, бросая письмо прямо на глазурь моих кексов, и по дразнящим бликам на нем я могу точно сказать, что эта проклятая птица сделала это нарочно. И, тем не менее, я испытываю к нему теплые и благодарные чувства, поскольку скорее ад замерзнет, чем я отвергну феникса. Я хватаю письмо и слизываю с него всю глазурь в попытке спасти послание и кое-как поспешно открываю, отметив, что мой бывший любовник выбрал дорогой немецкий пергамент.

Дорогой Альбус,

Я был бы рад присоединиться к тебе в следующем месяце для празднования Рождества, хотя, если бы мне пришлось выбирать религию, которая наиболее соответствовала мне на эстетическом и духовном уровне, я думаю, что я бы предпочел обратиться к Одину. Тем не менее, я готов праздновать даже ежедневный восход солнца лишь бы видеть, как ты светишься от радости, когда у тебя праздничное настроение.

Насчет подарка на новоселье... Я не уверен, что смогу выполнить все, о чем ты меня просишь, но, похоже, большая часть запросов скоро станет передовицей «Пророка»:  «Темный лорд по неизвестным причинам распустил свою армию! В Соединенном Королевстве наконец-то обнаружена партия контрабандных качественных лимонных долек! Почему Гриндельвальд носит варежки? Об этом и другом подробнее на стр. 5».  Я представляю себе что-то подобное. Хотя периодически ко мне возвращается мысль о том, что я не совсем понимаю, почему так легко отбросил более десяти лет труда. Наверное, потому, что я – слишком самовлюбленная личность, которую, я знаю, ты любишь.

Дорогой Альбус, я благодарю бога, потому что мне на самом деле было интересно, что пошло не так с моим новым зельем, усиливающим боль. Ты же без особой причины любезно сообщил мне, что зубы химеры наиболее сильно влияют на зелья, если их вымачивают в уксусе, а затем сушат в течение трех дней. Но не волнуйся, дорогой друг, и отбрось от себя разъедающее чувство вины, потому что я не собираюсь использовать это зелье на ком-нибудь. Пока.

Я не могу назвать точную дату своего приезда, поскольку преследующие меня Авроры и разочарованные последователи, вероятно, будут вмешиваться в мое тщательное планирование. Жди, что я появлюсь неожиданно.

С нетерпением ожидаю возможности вновь тебя увидеть,

твой Геллерт.

К тому времени, как я заканчиваю читать письмо, понимаю, что от волнения, практически не жуя, съел десяток кексов, и это заставляет меня чувствовать себя малолетней школьницей. Но для меня это вполне обычное дело, так что я не волнуюсь. Я могу поклясться, что Фоукс подмигивает мне, хотя уверен, что фениксы подмигивать не могут, и скорее всего он, должно быть, снова телепатически проецирует мне свои эмоции. Я ненавижу, когда он делает это без предупреждения. Однажды, когда я выступал с речью в Визенгамоте, он спроецировал мне щекотку, от чего я в конечном итоге...

Но я отвлекся. То, что я должен сделать прямо сейчас – так это прочитать древний фолиант о египетской трансфигурации и приблизиться к тому, чтобы стать мудрым и могущественным волшебником. Хотя, как мне кажется, сегодня, чтобы уверить народ в своей мудрости, достаточно иметь бороду. Я снова, ухмыляясь, призываю чай из маленького кафе Ани Лендецки и продолжаю читать.

Вдруг я вспоминаю о Гарри и его миссии. Этот славный, храбрый мальчик втянул себя в жестокую борьбу. Я обещал помочь ему насколько возможно, и, похоже, уже делаю это довольно странным, косвенным путем. Учитывая, что Гриндельвальд является, пожалуй, самым популярным кумиром для молодых людей, стремящихся в Темные лорды, я чувствую, что мудрый выбор Геллерта между любовью и такой глупостью как мировое господство, мог бы существенно помочь делу Гарри. Знаете, слегка встряхнуть молодого Риддла. Я делаю глоток чая и улыбаюсь очень милому изображению мумии.

PoV Риддла

Я не присоединяюсь к моим самодовольным, болтливым одноклассникам в бесполезной трате времени на бессмысленное путешествие в живописную маленькую деревню Хогсмид, ибо эта маленькая привычка вредна и неудобна. На самом деле я презираю, что это раздражающее место не может предложить ничего больше, чем дешевые конфеты и метлы, и создано, чтобы отвлекать студентов от обучения или каких-нибудь других, не менее полезных занятий в конце недели. Однако главная причина, по которой я не присоединился к ним, заключается в том, что для меня в последнее время довольно утомительно быть популярным и очаровательным, поскольку истина заключается в том, что я, возможно, не в лучшей форме. После той ужасной ночи в пятницу я испытываю смутные, неприятные воспоминания, содержание которых не могу понять, что вызывает головную боль и заставляет мою магия обвивать меня защитным вихрем.

В течение субботы, я, к сожалению, допускаю, что мое поведение было подобно оцепенению, ибо мне пришлось вкладывать слишком большие усилия просто для того, чтобы вылезти из постели и освободиться от ужасающих видений моего прошлого. Видений, которые я, к несчастью, все еще не могу понять, ибо этот странный блок на моей памяти остается неподвижным, противясь всем моим попыткам исследовать его, от чего мой ум подсознательно пробует защитить меня. Я одинаково испытываю и раздражение и облегчение от этого факта, поскольку, хотя я и желаю понять, что же там, магия пробует указать мне, что я еще не полностью готов, что это не подходящее время, чтобы все узнать. Особенно с тех пор, как мне нужно всегда быть настороже из-за манипуляций зеленого человека.

Зеленый человек...

В его глазах, зеленых как сто Авад, ярость и тьма. Прокручивая в своей голове нашу последнюю встречу, я раздумывал о том, был ли его вопрос, сработавший для меня как психологический спусковой крючок, преднамеренным или случайным нападением. Может быть, он знает больше о том неясном случае из моего прошлого, и пытается использовать это против меня, чтобы я расслабился и прогнулся, как ему будет нужно? Или это просто совпадение? Я еще не полностью уверен, но внимательно рассмотрю все возможности, потому что решающее значение имеет мое понимание того, что именно этот волшебник знает обо мне. И, конечно, мне необходимо, наконец, расшифровать его истинные намерения.

Иногда я задаюсь вопросом, честен ли со мной этот хитрый ублюдок, и действительно ли он вернулся в прошлое, чтобы предложить мне возможность пойти по другому пути, а не по тому, что предназначен для меня. Я мог бы стать сильным лидером Тьмы, но при этом стал бы чудовищем, лишенным уважения, психически больным и, в конечном итоге, был бы неоднократно с позором убит. Возможно, его вмешательство действительно направлено на то, чтобы предотвратить столь печальный конец, который по общему признанию был бы напрасной тратой моей природной харизмы и магического таланта. Если его поводы были бы исключительно эгоистичными, я полагаю, он просто бросил бы в меня Аваду и покончил с этим. И все же, в мире, полном лжецов, мошенников и охотников за славой, мусорщиков и паразитов, готовых питаться чужими успехами, как можно было бы поверить незнакомцу, особенно с таким непонятным и подозрительным происхождением, как у зеленого человека.

Тем не менее, сколько бы я ни говорил о его поведении по отношению ко мне, его нападениях и манипуляциях, мне до сих пор не удается полностью убедить себя в том, что он должен рассматриваться как враг, а не потенциальный союзник со всей его силой и являющимися для меня крайне привлекательными, кажется, просто безграничными знаниями. Этот внутренний спор только усложняет мои и так далеко не простые размышления и сводит с ума своей паранойей и догадками, в то время как воспоминания терроризируют и высасывают мою концентрацию.

***

Я решил отправиться в мой личный оазис спокойствия и информации, который имеет тенденцию быть исключительно пустым в выходные дни – в библиотеку. Но как только я выхожу из гостиной Слизерина, тут же лицом к лицу сталкиваюсь с зеленым человеком.

– Я пришел сюда, чтобы поговорить с Вами, – говорит он мягко, но сила его взгляда тревожит меня, особенно потому, что я в данный момент нахожусь не в самом уравновешенном душевном состоянии.

– О чем же? – интересуюсь я, стараясь излить своим голосом как можно больше ледяного безразличия. Я отвечаю взглядом на его взгляд настолько твердо, как только могу.

– Не хотите прогуляться со мной по берегу Черного Озера? Вещи, которые я хочу обсудить далеко не простые. А также личные, – отвечает он, и я слегка тревожусь, внезапно воображая мой труп, сбрасываемый в глубокие холодные воды, окружающие Хогвартс, чтобы уже никогда не появиться снова. Однако любопытство пересиливает, и я, соглашаясь, медленно и осторожно киваю и следую за мужчиной по направлению к выходу из старого, видавшего виды замка. Снаружи ожидаемо холодно, и пока мы идем в тишине, я подавляю в себе желание подрожать.

– Том Риддл, я хочу применить к Вам легилименцию. Я знаю, что в Вашем разуме есть заблокированные воспоминания о значимом событии, приведшем к душевной травме, и я считаю, что необходимо об этом узнать. Я пришел к выводу, что именно это событие является тем, что первоначально вызвало Ваше неудержимое желание причинять боль другим. Если вы начнете сопротивляться, это будет болезненно для нас обоих, поэтому я прошу разрешения, – заявляет он, и я снова оказываюсь удивлен его подавляющей честностью. Это просто преступление – быть настолько прямодушным, когда общество требует хитрости, осторожности и тонкости.

Отмечу также, что он на самом деле знает о различных тревожных инцидентах, имевших место во времена моего раннего детства, но не имеет полной информации, поэтому хочет сделать это, чтобы глубже понимать мою психику. Около минуты я раздумываю, а затем прихожу к выводу, что, поскольку он такой сильный волшебник, то, вероятно, может получить доступ к моему разуму, даже если я решу бороться против вторжения, и, возможно, лучше дать ему разрешение, ведь таким образом я могу начать завоевывать его доверие.

– Начинайте. Входите осторожно, ибо вы не найдете там благожелательной обстановки, – мрачно бормочу я, и внезапно меня охватывает опасение, что сейчас будут обнаружены все ужасы, причиненные мной. Это тугой петлей сжимает мою грудь и пересушивает губы. Но еще до того, как у меня появилось время, чтобы обдумать ситуацию, я чувствую  как на задворки моего сознания вторгается волна силы. Первым всплывает воспоминание, где я ем рядом со своим хозяином – отвратительным, грязным магглом. Поттер усилием отбрасывает его в сторону, и следующее, что я вижу – это день, когда отвратительный человек пришел и забрал меня, мои глаза, безразличные и холодные, и как он тянул меня за руку.

Зеленый человек углубляется все дальше в прошлое, а я могу лишь пассивно переживать заново те воспоминания, с которыми он сталкивается. Так что теперь мне пять лет, и старший мальчик пытается меня запугать. Я позволяю ему приблизиться и попытаться вовлечь меня в драку. Я выжидаю подходящий момент, чтобы ударить его по плечу небольшим осколком стекла. Мальчик падает и кричит, а я, услышав это, чувствую радость. Потом я уничтожил стекло при помощи волшебства и ушел, улыбаясь и греясь в лучах моей собственной гордости, зная, что он не сможет доказать, что я ему что-то сделал. Сцена заканчивается, и сила, проникающая в меня, погружается все глубже и глубже, раздвигая никчемные, мелкие воспоминания моего блеклого, бессмысленного детства.

Я чувствую, как зеленый человек проходит слой за слоем пока не натыкается на тот блок: непреодолимую психологическую стену, которую он ищет. Я ощущаю его силу против моей защиты, которую он жестоко разрывает, прокладывая путь в самые темные закоулки моего разума. Это нелегко, и изначально ощущаемая острая боль совсем скоро переходит в крик агонии, навсегда срывающий стены моего здравомыслия. Он давит, давит и давит все дальше, и я могу чувствовать его страдания, на которые он обрек свой разум, направив его против моих несгибаемых защит. Но, в конечном итоге, все рушится подобно замкам из песка, и мы оба – наши противоборствующие сознания – обнаруживаем себя плавающими в большой холодной пустоте: пустыне отдаления и отречения.

В центре ее находится воспоминание, и Поттер упорно тянется к нему, хватает и тащит его на себя.

Мы оба погружаемся в него.

Когда мы только спускаемся, все хорошо: есть веревочная лестница, и старшие ребята, ждущие нас снаружи, уверяют, что где-то здесь по слухам была спрятана магическая книга. Эрик и я, мы оба взволнованы, чувствуя, что делаем что-то мистическое, запрещенное, под неожиданным руководством старших мальчиков, которые обычно не уделяют нам так много внимания. Но потом, когда мы оба оказываемся на дне старого, заброшенного колодца, веревки внезапно и резко тянутся вверх. До нашего слуха доносятся отзвуки смеха, искаженные эхом из-за очень большой глубины. Я застываю на месте, охваченный неприятным чувством, все сильнее понимая, что происходит что-то очень опасное. Эрик, похоже, напуган так же сильно.

Здесь темно, влажно, полно насекомых и грибов, и вода доходит до наших бедер. Я что-то кричал наверх, прося их прекратить дразнить нас и сбросить лестницу, но все, что я мог увидеть – это смеющиеся, черные силуэты на несколько метров выше, которые казались нечеловеческими и даже чудовищными. Одному из них показалось, что нужно добавить смеха, и на наши головы полился душ из мочи. Из моих глаз потекли слезы: слезы страха, стыда и ужаса. Эрик окаменел и ничего не говорил. Я кричал, оскорблял, просил, а потом и угрожал им, и в какой-то момент, наконец, понял, что они уже ушли, и что мои звуки бесполезны. Наши глаза быстро привыкают к темноте, и долгий взгляд вверх начинает быть болезненным.

– Мне страшно. Но дамы придут и найдут нас, верно? – вдруг говорит Эрик слабым и дрожащим голосом.

Я всеми силами пытаюсь успокоить его и успокоиться сам. Но проходит время, и ничего не происходит, даже когда мы оба зовем на помощь, как громко, как только можем, пока наши глотки не перехватывают боль и кровотечение. И тогда меня охватывает первый страх смерти и уверенность в том, что люди наверху просто бросили нас. Эрик тихонько всхлипывает и вздрагивает от холода. Запах плесени заполнил мои ноздри, и я начинаю чувствовать тошноту, словно мир вокруг меня закружился и потемнел.

Проходят часы. Мы начинаем кричать снова, на этот раз еще более отчаянно, умоляя Бога, старших мальчиков и даже Санта-Клауса. Но, в конце концов, голос пропадает, и Эрик опять начинает плакать, измученный и голодный. Я понимаю, что и сам чувствую голод, но стараюсь прогнать это чувство прочь так быстро, как только могу.

Но я не могу прогнать ощущения с моей кожи, которая становится все более влажной, сокращается, съеживается и, кажется, отмирает, и это заставляет меня чувствовать себя больным. Но вода доходит до наших бедер, и мы ничего не можем сделать, чтобы вытащить из сырости ноги. Это становится просто пыткой. Вокруг нас царят тишина, тьма и отчаяние. Проходит еще несколько часов, и мы оба теряем чувство времени. Наши глаза полностью приспособились к темноте, мы даже чувствуем себя ослепленным при бледном, добром свете заката перед наступлением ночи. Эрик плачет. Мы пробуем спать, но не можем: мы стоим, мокрые, замерзшие, голодные и напуганные. Все попытки присесть или прилечь можно отнести к несбыточной мечте, роскоши, и я перестаю ощущать сырость и боль в ногах. Больше не способный держаться, я позволяю своей моче течь по ногам, на мгновение радуясь этому теплу.

Когда наступает утро, Эрик кричит в течение нескольких часов, так что его голосовые связки разорваны, и он не способен на что-то большее, чем отчаянный шепот. Я поднимаю камень и бью в стены настолько сильно, как только могу, хотя почему-то уверен, что это ни к чему не приведет, а чувство обреченности поселяется в моем сердце. Дневной свет начинает исчезать в очередной раз, и мы просто задыхаемся в этой темноте и тошнотворном запахе наших собственных экскрементов. Мой желудок становится все более болезненным, протестующее скручиваясь и урча, и я смотрю на Эрика, губы которого синеют. В настоящее время он что-то лихорадочно бессвязно бормотал: по его бедрам текла моча, а по телу прокатывались дрожь и конвульсии.

Мы умрем, это происходит со мной... И я начал скулить и бить кулаками о каменную стену до тех пор, пока они не покрылись синяками и не начали кровоточить. Затем наступает тишина. Проходит еще несколько часов. Я смотрю вниз на мои ноги и вижу, что верхние слои кожа начинают шелушиться. Я визжу, но не от боли, поскольку мои конечности замерзли и онемели, а от страха и ужаса, потому что это моя плоть, и она слезает, как гобелен со стены. Я стараюсь не смотреть вниз.

К концу четвертого дня Эрик начинает терять рассудок и напевает песенки, которые почему-то пугают меня настолько, что слезы снова струятся по моему лицу. Он напевает своим сорванным, потусторонним голосом и, кажется, делает это часами. Я голоден и испуган, и мир внезапно кажется страшным, несправедливым местом, в котором я не хочу быть.

Я хочу быть внутри моей матери: лежать в теплом, безопасном теле без забот, воспоминаний, мыслей. Я снова смотрю на моего друга. Теперь он бормочет о еде и жует какую-то плесень, его глаза безумные и остекленевшие, а кожа синюшная и блестящая. Я хочу, чтобы это закончилось. Меня не волнует – как, я просто хочу, чтобы это прекратилось. В какой-то момент меня тошнит, скорее всего, желудочной кислотой, и мое горло от этого горит так, что я кричу. Но едва я закрываю рот, как меня выворачивает снова, и это мучительно больно. Запах отходов наших тел в стоячей воде настолько тошнотворен, что я едва могу удержаться, чтобы меня не стошнило в третий раз. Эту воду мне придется пить, потому что другой просто нет, а без воды я умру.

В какой-то момент я, по-прежнему стоя, теряю сознание. В это время я испытываю все виды галлюцинаций: слуховые, зрительные... И они ужасны и отвратительны: все о смерти и разложении. По нам с Эриком ползают насекомые, медленно покрывая нашу кожу волдырями, ранами и пятнами. Кажется, что мои ноги вот-вот отвалятся от туловища, и я настолько измучен, что не могу даже плакать.

Проходят часы. Дюжины часов, наполненные кошмарами наяву, галлюцинациями, болью, и холодом... Беспощадным холодом.
И вдруг раздается крик Эрика.

– Я должен съесть, – после этих слов он набрасывается на меня, но я не вижу его, потому что взор мой рассеян и затуманен, а разум оцепенел от боли. Единственное, что я чувствую – это его зубы, глубоко вгрызающиеся в сырую плоть моей дрожащей руки в попытки отгрызть кусок мяса.

Я замираю, и вдруг мои зрение и ум становятся кристально ясными, а все мое существо сосредотачивается на этом мгновении, застывая во времени. Эрик ест мою руку.

Он ест. Мою. Руку.

Темный порыв волшебства срывается с привязи, циркулируя вокруг меня, и я чувствую свое тело, управляемое не мной, но темным, безымянным инстинктом, направленным на одно – выжить. Отпихнув слабого мальчика, не обращая внимания на глубокую рану на руке и потоки горячей крови текущие из разреза, я поднимаю тяжелый камень, который использовал против крепких стен, и бью им по голове Эрика со всей силой, на которую еще способно мое тело, и даже сильнее. Порыв магии исчезает, и меня снова охватывают слабость, головокружение и боль. Передо мной плавает труп, а моя изуродованная рука бесполезно висит сбоку. Проходят часы. Я уверен, что мои ноги уже начинают разлагаться. Проходят часы...

«Он мертв, и ему не больно, – думаю я про себя. – И, так или иначе, мне придется поесть сейчас, перед тем, как он начнет гнить». Эти мысли не могут быть моими, ведь Эрик был моим другом, и я должен скорбеть, плакать и печалиться, но я не могу. Я могу думать только о жизни, смерти, пище, воде. Своей единственной действующей рукой я притягиваю тело ближе к себе и наклоняюсь, запуская зубы в сырую плоть. Кровь не настолько плоха, как я ожидал, и то, что что-то попадает в мой живот, наполняет меня дикой, темной, бессознательной радостью.

Я ем все больше, пока не начинаю чувствовать себя больным, таким больным, что, кажется, могу умереть в любой момент, даже прямо сейчас. Проходят часы. Виденья. Сырость. Леденящий холод. Проходят часы. Боль. Тошнота. Кровь. Проходят часы. Тело Эрика начинает зеленеть, и я расстроен только тем, что теряю свой источник пропитания, не в состоянии почувствовать ни печали, ни ужаса.

Проходят часы. Я теряю сознание.

Проходят часы. Проходят часы. Проходят часы. Проходят часы...

Поттер покидает мой разум.

Я застыл на месте, слезы текут из моих распахнутых, пустых глаз. Неожиданно слетают чары гламура, и на моей левой руке проявляется длинный отвратительный шрам. Я чувствую насколько неестественно гладкие и голые мои ноги. Два меньших пальца правой ноги перестают существовать в моем сознании, и я знаю, что там есть только две маленькие культи, сформированные исключительно из рубцовой ткани. Я открываю рот, чтобы закричать, но не могу, и мой рот остается широко открытым, при этом из него не вылетает ни звука. Тогда я падаю на колени. Поттер опускается рядом со мной и берет меня на руки.

– Ваша магия... Она пыталась защитить вас от этого. Неосознанные чары гламура, продержавшиеся так много лет... Обливиэйт на самого себя... Теперь я знаю: Ваш страх смерти, чувство предательства, ваше отвращение... Все это, в конце концов, имеет смысл, – шепчет он мне на ухо, но я все еще заторможен, безответен и молчалив. Мой ум отказывается признать реальность случившегося, истоки моей дикой, бессердечной природы. – Вы можете посмотреть правде в глаза, принять и двигаться дальше. Вы сильный, – добавляет он, и его отеческий тон вдруг вызывает во мне волну гнева. Я встаю, мои глаза сверкают, тело дрожит.

И тогда мне кажется, что кто-то другой, не я, кричит моим ртом. Кто-то взбешенный и напуганный, но желающий исцелиться.

– Он ел меня! Разве вы не понимаете? Ел меня! Я открыл глаза, и мой друг ел меня! И за это я убил его и ел его плоть. Я съел его. И бил. Я сделал это. Я... – не в состоянии контролировать полученный мной шок я начинаю бессвязно кричать. – Я видел, как слезала моя кожа. Истлевшая. Это была моя плоть! Она спадала, Поттер! И насекомые ели меня заживо! Вам этого не понять! – Я кричу все громче и громче, и мой голос все выше и выше. Я осознаю, что испытываю приступ какой-то паники, и валюсь на землю.

Он снова опускается на колени и наклоняется ко мне, и я ненавижу его за то, что он заставил меня переживать это снова, потому что я предпочел бы тысячу раз умереть несчастным, жалким Темным Лордом, а теперь буду вынужден нести тяжкий груз этой памяти. Теперь, когда чары гламура спали, мое тело всегда будет напоминанием о днях, когда я потерял свою человечность.

– Я видел, как умирают мои родители, когда мне был год. Тогда же я пережил смертельное проклятие, которое навсегда оставило на мне шрам. Я рос с ненавидящими, пренебрегающими мной магглами, несчастный и одинокий. В возрасте одиннадцати лет меня пытался убить мой учитель, и я видел, как от моих рук горит и умирает человек. В двенадцать я был укушен василиском, которого убил. В тринадцать – столкнулся с ордой дементоров и оборотнем и избавил осужденного от Азкабана. В четырнадцать лет на моих глазах умер такой же ученик, как и я, и моя кровь была использована в темном ритуале. К тому же, я был вынужден видеть призраков моих родителей, выходящих из палочки их убийцы. В пятнадцать я был свидетелем тому, как моего крестного отца убивает безумная ведьма, и вместе с несколькими друзьями должен был сражаться с целой армией темных волшебников в страшной комнате, полной пророчеств. Мне пришлось вырезать на своей руке целое предложение и стать обладателем частички Темного Лорда внутри себя. И в шестнадцать мне пришлось кое-что испытать, видя, как человек, заменивший мне отца, падает от палочки того, кого я считал союзником. В семнадцать лет я вел войну, и видел, как множество близких мне людей зверски убивают из-за меня. И хотя я выиграл ту войну, когда мне было двадцать два, пришла новая, и то, что я там увидел, я никогда даже не попытаюсь описать. Из-за своей вечной борьбы я потерял женщину, которую любил. Я видел тело моего лучшего друга, с которого проклятие содрало всю кожу... Если и есть кто-то в этом мире, способный понять Вас, Риддл, то это я. В конце концов, у нас обоих есть прошлое, – говорит Поттер, и я вдруг чувствую, как меня затапливает странное облегчение.

Пусть я не знаю ни его настоящего имени, ни откуда он родом, но, наконец, понимаю, КТО ОН и почему делает все это. Я, наконец, понял его, также как и то, что все это имеет смысл.

«Мы слишком похожи», – думаю я, прежде чем провалиться в обморок в его объятиях.