Сердцевина палочки

Отказ от прав: Я – мелкая маггла. Все похвалы Роулинг и ее бескрайнему океану гениальности.

Комментарии автора: Предыдущая глава имела успех. Многие из вас задались вопросом о скрытой памяти. Половину ответов вы получите в этой главе, остальные в следующих. Будьте терпеливы. Имейте ввиду, что это не будет красивым, теплым и пушистым откровением, ибо все это было навеяно моим собственным отвратительным кошмаром,  после которого я проснулась с криком.

Вся эта глава будет от лица Гарри. Кроме того, она будет включать в себя -вздох- нового персонажа. Не беспокойтесь, она не останется здесь дольше, чем на одну-две главы, пока просто необходима для развития сюжета. И не стоит кричать о Мери-Сью: она просто пожилая женщина с пучком, так что выдыхайте. Я не собираюсь подсовывать вам ни двойников Поттера с фиолетовыми глазами, ни единорогов. Я не настолько безнравственна: здесь и без того достаточное количество зла, пыток и садизма.

Наконец, должна предупредить, что слегка изменила первоначальную концепцию Роулинг о детстве Риддла. В моем АУ Риддл оставил приют в возрасте шести лет, и, следовательно, не было никакого инцидента в пещере, повешения кролика и эпидемии ветряной оспы.

Предупреждение: Рейтинг этой главы возрастает до R (М) в связи с увеличением количества возмутительного содержания. Я хотела бы дать вам конкретные предупреждения, но это раскрыло бы весь замысел.

Глава 9

PoV Гарри

Впервые за долгое, долгое время я совершенно ясно понимаю, каким должен быть мой следующий шаг. К счастью выходные еще только начинаются, и это дает мне возможность покинуть Хогвартс на день или на два, что мне действительно нужно сделать. Утренние лучи солнца наполняют мой разум ясностью, и я преобразовываю свою одежду в хороший, чистый маггловский костюм. Я отпросился у директора и обмениваюсь парой дружеских слов с преподавателями и студентами, которых встречаю в коридоре. Едва оказавшись там, где никто меня не увидит, а мои способности аппарировать из замка не вызовут интереса или даже паники, я исчезаю с мягким хлопком.

Добравшись до центра Лондона, я направился в социальную службу, чтобы узнать о точном расположении детского приюта «Вулс». Служащий на удивление доброжелателен, и, понимая мою заинтересованность, просматривает свои списки так быстро, как может. Едва получив нужную мне информацию, я сразу поспешно покидаю данное учреждение и ищу какую-нибудь подворотню, из которой смогу аппарировать.

И вот я на месте. «Детский приют «Вулс» – гласит большой ржавый указатель на воротах, а за ними я вижу старое, довольно захудалое здание. За ним зеленый, довольно жутковатый лес. Это выглядит не настолько плохо, как я ожидал, и будет просто удивительно, если такое простое, невинное место скрывает те темные тайны, которые я пытаюсь раскрыть. Но с тех пор, как за голубыми глазами юного Риддла я смог найти Лорда Волдеморта, внешний вид навсегда потерял для меня свой смысл.

Я вхожу. Меня встречает тучная пожилая маггла. Я приветствую ее в ответ и объясняю, что являюсь преподавателем бывшего воспитанника этого учреждения и хотел бы поговорить с человеком, который мог бы ответить на несколько вопросов об этом ребенке. Она выказывает свою готовность помочь, но эта женщина работает здесь менее пяти лет и не знает никакого Тома Риддла. Она сообщает, что и остальные сотрудницы, работающие здесь, были наняты миссис Коул примерно в то же время на замену тем, которые ушли на пенсию. Я прошу о встрече с этой миссис Коул, и меня ведут в большой, отсыревший кабинет, где занимается подписанием документов строгая на вид, до смешного манерная женщина, и оставляют там.

Миссис Коул внимательно слушает мой рассказ, хотя по-прежнему, не глядя, продолжает ставить свою подпись на документах.
– Так Вы учитель Тома Риддла? Из того, что Вы пришли к нам за помощью, я предполагаю, что он остался тем же беспокойным ребенком, каким всегда и был. Он пробыл у нас всего лишь шесть лет, но я никогда не забуду этого конкретного мальчика. И это не только из-за той драматической истории, с доставившей его к нам умирающей матерью, – заявляет она, снимая свои прямоугольные очки и обеспокоенно глядя мне в глаза.

– Беспокойный. Да, это слово довольно точно его описывает. Как видите, я пробую ему помочь, но без информации о его окружении и раннем детстве я не могу найти истоки его агрессивности, – тихим доброжелательным голосом отвечаю я. Надеюсь, что она не будет дальше копаться в моих мотивах. Так и есть. Миссис Коул кивает мне понимающе и даже одобрительно. Она надевает очки обратно, смотрит на меня, набирает полную грудь воздуха и тяжело вздыхает. Женщина откладывает свои бумаги в сторону, и наклоняется ко мне.

– Я вижу, – говорит она. – Знаете, сама я не часто контактирую с детьми: моя работа здесь в основном заключатся в обработке документов и оформлении заказов. Поэтому я знаю о Томе лишь то, что все постоянно говорили о нем и о странных случаях, которые происходили вокруг него. Они шептались о мальчике с ненавистью и страхом, словно он дикое животное. И дети, и няни старались держаться от него подальше, как от чумы. Исключением были храбрые, но глупые мальчишки, которые иногда пытались запугать его, такое бывало. Много раз в его комнате загорались или ломались вещи, но никто не мог понять, как он это делал. Нередко он получал травмы, когда дети компанией нападали на его, и чаще всего без видимой причины. Пожалуй, это все, что я могу рассказать, –  говорит она, искренне сожалея, что не знает больше.

На мгновение я очень разочарован, не узнав ничего даже близкого к тому, что я ищу. Но потом я понимаю, что миссис Коул на самом деле еще не все сказала, и со всем вниманием продолжаю слушать ее. Выражение лица женщины становится заговорщическим.

– На самом деле, только одна няня когда-либо приближалась к этому ребенку. Она и сама была довольно странной женщиной, но очень милой и заботливой с малышами. Да и имя у нее было странное. Ее звали Аккация Саммерваулт, и она ушла несколько лет назад. Если хотите, я могу дать вам ее адрес: если кто-то и может помочь Вам, то это конечно она, – заключает миссис Коул, и я благодарно улыбаюсь, понимая, что, наконец, получил желаемое. Взяв бумагу с нацарапанным адресом, я от всей души поблагодарил женщину и направился к двери.

– Я всегда счастлива, когда люди проявляют такой интерес в оказании помощи пострадавшим детям-сиротам. Похоже, Вы действительно заботитесь о нем, - мягко заключает она мне вслед. Я медленно оборачиваюсь, и наши взгляды встречаются. Я улыбаюсь ей горькой вымученной улыбкой и покидаю кабинет.

***

Спустя несколько часов, на закате, я стою в совершенной глуши перед довольно потрепанной лестницей, ведущей к небольшому, сильно обветшавшему дому на вершине холма. Я преодолел несколько десятков гнилых деревянных ступеней и, пробираясь к двери, вдруг вспомнил, что слышал имя Саммерваулт раньше. Я припоминаю, что некая Сюзанна Саммерваулт работала в Министерстве Магии секретарем. Не зря мне показалось, что Саммерваулт звучит похоже на волшебную фамилию. У Аккации та же фамилия. Это было бы самым логичным объяснением понимания этой женщиной спонтанной магии Тома Риддла.
Но зачем волшебнице работать в маггловском сиротском приюте? Мои размышления заканчиваются, когда я вижу старую, рассыхающуюся дверь. Стучу. Скрип двери являет моему взору пожилую женщину в бордовом халате. Ее седые волосы, убраны в плотный пучок. Ее лицо приветливо, но она выглядит усталой и одинокой.

– Добрый вечер, молодой человек. Вы заблудились? Если это так, я могу предложить вам чай и карту. Входите, – весело встречает меня она и в этот момент слегка напоминает мне Альбуса.

Я окидываю ее взглядом, полным благодарности и, вежливо поклонившись, вхожу в дом и снимаю плащ. Оглядевшись вокруг, я замечаю свисающих с полки сушеных ящериц.

– Благодарю вас. Я – Гарри Поттер, рад с вами познакомиться, – представляюсь я. Весь вид хозяйки выражает счастье, и она спешит приготовить чай, бормоча что-то о редкой радости принимать гостя. Я ждал ее в холле, осматриваясь в этом потрепанном бурями маленьком доме. Она, должно быть, ведьма, делаю я вывод, в основном, из-за замеченного мной большого количества разных трав, флаконов и безделушек. И все же, на это нет прямых указаний, ничего явно магического: ни самоочищающихся тарелок, напоминалки или магических шахмат. И это сбивает меня с толку. Вскоре она возвращается с двумя чашками чая, в которые, если мой нос мне не изменяет, добавлена корица, и мы садимся за небольшой круглый стол с, нарисованными на нем целующимися голубками.

– На самом деле я не заблудился, мадам. Я пришел сюда, чтобы найти именно Вас, если, конечно, вы – Аккация Саммерваулт. Я учитель молодого человека по имени Том Риддл, – сообщаю я после нескольких глотков чая, и, как ни странно, она совершенно не выглядит удивленной. Она смотрит на облупившийся рисунок стола, раздумывая о чем-то, а потом идет на кухню за печеньем.

– Том Риддл, да? А что это за школа? – вернувшись, интересуется Аккация и ставит перед нами тарелку, полную шоколадного печенья.

– Это очень... специальная школа, отвечаю я, не зная, должен или не должен сказать правду. Она просто сияет, услышав мой ответ, и делает еще глоток чая.

– Волшебная школа, я правильно понимаю? Хе, я просто чувствовала, что этот мальчик не маггл. Я рада, что мои инстинкты меня не подвели, – она что-то бормочет под скрип деревянных балок над нашими головами и шум дождя за снаружи. Она волшебница. Но так ли это? Я не чувствую в ней магии.

– Да. Я преподаю в Хогвартсе, – наконец признаю я. – А Вы волшебница? Ваш стиль жизни очень своеобразный, – смущенно говорю я старушке, с удовольствием поедая приготовленное ей печенье. После моего вопроса, ее глаза засверкали, она улыбается и даже хихикает.

– Я? Нет, нет. Я слабый сквиб. Родители никогда не простили меня за это, и я сама воспитывалась как сирота. Но иногда во мне просыпается магическое чутье. Я могу производить качественные зелья, если они не требуют заклинаний и магических ингредиентов. Моя сестра должна была отправиться в Хогвартс, но я понятия не имею, что с ней стало, как, впрочем, и с остальной семьей. Они были для меня потеряны. К сожалению, я не принадлежу ни их миру, ни к маггловскому, – говорит она мне, и я четко понимаю, почему моему волшебному радару было так тяжело сделать правильное заключение о миссис Саммерваулт. Сквиб, ведущая жизнь одинокой чудаковатой магглы. Это имеет смысл.

– Но вы пришли сюда, чтобы поговорить о Риддле, не так ли? – уточняет она, направляя наш разговор в прежнее русло. Она смотрит на меня, и я уверен, что старушка ждет объяснений моему интересу.

–  Видите ли, мадам... – начинаю я, но меня прерывают.

– Пожалуйста, зовите меня Аккация.

– Хорошо, Аккация. Том Риддл... очень травмированный ребенок, – начинаю я, не зная, как рассказать все, не упоминая о падении Темного лорда. – Он показал себя садистом и манипулятором, что очень необычно для мальчика его возраста. То, как он действовал до сих пор, ясно говорит, что его психологическое состояние неуклонно ухудшается, и мы боимся, что, возможно, скоро будем вынуждены поместить его в психиатрическую больницу, чтобы защитить от него других учеников. Я хочу попытаться предотвратить это, потому что считаю его очень умным ребенком с большим потенциалом, и мне не хотелось бы видеть, что талант пропал впустую. Мне нужна Ваша помощь, чтобы понять, что привело его душу в такое смятенное состояние, – объясняю я, глядя на нее умоляющим взглядом, ибо знаю, что она, вероятно, обладает той информацией, которую я отчаянно ищу.

Она усмехается.

– Как тонко и вежливо Вы говорите об этом... Значит, Вы хотите сказать, что мальчик стал совершенно испорченным, и ничего, кроме очень неприятных происшествий в прошлом, не могло бы объяснить его поведение, если оно, конечно, не является таковым от природы. Так? – спрашивает Аккация и заново закалывает ослабевший пучок на макушке острым карандашом. После чего берет очередное печенье и наливает еще чаю в свою розовую чашку с нарисованной на ней голубой кошкой.

– Да. Точно, – соглашаюсь я и жду ее ответа. В течение нескольких секунд старушка ничего не говорит. Она только уходит на кухню и приносит очередные домашние шоколадные кексы. После чего идет к ржавой, обжитой пауками полке и вытаскивает какое-то зелье. По запаху, наполнившему комнату, когда она открыла бутылочку, я понимаю, что это не очень сильное тонизирующее средство. Она выливает его в свой чай и пьет. Снаружи все сильнее льет дождь, к которому добавились гром и молния. Можно услышать вой и крики какого-то животного. Радость уходит из ее глаз, открывая что-то жуткое, что скрывалось за ней. Глаза слегка стекленеют, а затем старая женщина медленно открывает рот. Ее голос меняется.

– Там... был один случай. Тогда мальчику было всего четыре с половиной тогда. Если бы мои старые мозги служили мне по назначению! До этого самым примечательным в его поведении была изредка проскальзывающая безобидная случайная магия. К тому же, подобное было очень редко, и только я одна могла это заметить. Знаете, прядь волос, которая росла слишком быстро, немного вибрации, когда он однажды упал...  Волшебство, проявление которого ожидает каждая волшебная семья от своего ребенка. После того происшествия Том Риддл изменился. В его глазах больше не отражалось детство, никогда... – она говорила медленно, осторожно и с большим сожалением.

Я чувствовал, что она, должно быть, испытывала теплые чувства к тому голубоглазому мальчику, который теперь навсегда потерялся в темноте, и лишь некоторые части былого могут быть восстановлены. Ее голос становился все более печальным и хриплым, а взгляд все чаще устремлялся в неведомые дали. Мне же нужно было узнать больше.

– Случай?

– Некоторые дети постарше не любили Тома. Ревнивые маленькие ублюдки видели, что его обаятельный взгляд лани, богатая речь, счастливая и любящая личность привлекали к нему всех воспитателей, и он получал много дополнительной любви. Он и еще один ребенок, который всегда был вместе с ним. Он единственный был на одном уровне умственного развития с Томом, только с ним Риддл играл. Этот ребенок... Кажется, его звали Эрик. Умный, харизматичный мальчик, пусть он покоится с миром... Эти мальчишки... – она пытается продолжать, но замолкает. Старая женщина смотрит на меня глазами, полными страдания, и я могу сказать: то, что тогда произошло, потрясло ее и навсегда врезалось в душу.

В то время как она молчит, я размышляю о Риддле – «всегда вместе с другим ребенком, любящий и счастливый», и о том, насколько это не соответствует его нынешней личности.

– Позади приюта был лес. Иногда старшие дети перелезали через забор, чтобы поиграть там, хотя мы, конечно, это строго запрещали и старались сделать все, чтобы не допускать подобного. Однажды Том, Эрик и несколько из старших детей в возрасте девяти-десяти лет, откровенно говоря, не самая лучшая компания, пропали без вести. Старшие мальчики вернулись на следующий день, утверждая, что они играли в прятки с молодым Томом и его другом, и те заблудились.

Их история была явно отрепетирована, а в глазах застыла жестокость. Марта и я очень беспокоились за маленьких мальчиков и отправились искать их. Лес за приютом – это довольно большое и опасное место, и вскоре мы были вынуждены вернуться, так ничего и не узнав о местонахождении мальчиков. Вскоре после этого я позвонила в полицию, но они прибыли лишь на третий день, когда большинство из нас уже предполагали, что мальчики мертвы. Те дети, которые были с ним в день их исчезновения, очевидно, сговорились молчать, и ни я, ни полиция не смогли заставить их говорить. Офицеры несколько дней обыскивали приют, но вскоре потеряли надежду и интерес и оставили нас с нашими проблемами... Мальчики... – в этот момент ее голос словно надломился, и я заметил, что руки Аккации дрожали, когда она наливала себе еще чаю. Буря за окном своим шумом заполнила паузу.

– Мальчики были обнаружены одиннадцать дней спустя, когда охотник на оленей случайно услышал слабые крики из глубины заброшенного колодца. В очередной раз была вызвана полиция, и они спустились в сырую дыру, из которой несло человеческой мочой и фекалиями. Они нашли детей, но жив был только Том, да и он был в таком состоянии, в котором не живут. Он выглядел как сама смерть: бледный, изломанный. Одна из его рук был серьезно повреждена: из рваной раны текла кровь. Кожа отсырела настолько, что практически слезала с его тела, два пальца на ногах были наполовину поражены гангреной... –  продолжала делиться Аккация, и я мог видеть ужас в ее глазах и дрожащие губы, когда она пила восстанавливающее зелье прямо из флакона.

Я молчу, не двигаясь, и пытаюсь переварить полученную мной тревожную информацию, на много открывшую мне глаза.

– Второй мальчик был мертв и даже разложился, когда они вытащили его. Полиция сказала нам, что его голова была разбита камнем. Они допрашивали Тома, пока он был в больнице, но... Мальчик никогда ничего не говорил. Вообще ничего. После этого дня его глаза больше никогда не были прежними, Вы знаете. Все человеческое ушло из них, все тепло. Все, что осталось – этот два пронзительно голубых шара: холодные, пустые, молча глядящие сквозь тебя.

Никто не знает, что произошло за время, которое они провели в той грязной дыре, и даже старшие мальчики, бывшие, видимо, причиной этого происшествия, не говорили об этом из чувства вины, страха и ужаса. Я могу Вам рассказать лишь о том, что несколько дней у Тома был отвратительный шрам на левой ладони – след, вызванный сильным человеческим укусом, и кошмары, в которых он лихорадочно бормотал: «... хочет съесть меня... я гнию...» Потом, шрам исчез вместе с душой мальчика, – наконец, заканчивает она с бесконечной печалью в голосе и замолкает.

Молчание царит в маленьком доме, и только ветер, завывая, заполняет эту тишину. Дождь перестал. Аккация Саммерваулт допивает свой чай, но я даже не прикоснулся к своему: мой желудок скрутило. И хотя я еще точно не знаю, что произошло с Томом в течение этих одиннадцати дней, но могу с уверенностью сказать, что этого вполне достаточно, чтобы из любого сделать монстра. Вообще из кого угодно.

– Вам пора, – вдруг говорит Аккация, и я просто киваю в знак согласия. Выйдя наружу, я глубоко вдохнул свежий воздух и постарался взять себя в руки. Фиренце сказал бы, что звезды сегодня выглядят довольно тусклыми.

***

Я возвращаюсь в Хогвартс. В моей голове темная болезненная мешанина из боли, страха, насилия и сожаления. Я прохожу по знакомым коридорам, но чувствую себя за тысячу миль от реальности. Мне страшно и пусто. И еще, я знаю, что не могу остановиться сейчас, пока не получил самую полную информацию о том, что случилось с мальчиком. Из всей его жизни как раз эти одиннадцать дней были решающим моментом для зарождения Волдеморта. Именно тогда огромные шестерни судьбы начали свое вращение в сторону войны, смерти и страха.

И поэтому я должен знать, иначе я, возможно, ничего не смогу сделать для Риддла, кроме как убить и освободить его от того, чем он стал. Мне просто нужно знать, и есть один только способ, чтобы найти воспоминания, увидеть, почувствовать всю его боль: проникнуть в единственное место, где она все еще существует – в голову Тома Риддла, в его собственный больной разум.