Глава 8
Отказ от прав: Я не имею от этого никакой прибыли, кроме вкусных отзывов, которые перепадают мне от случайных рецензентов.
Комментарии автора: Прежде всего, я чувствую себя вынужденной обратить внимание на несколько замечаний от читателей и дать ответ на возникшие разумные вопросы.
Возраст Альбуса: Гарри воспринимает Альбуса, как человека среднего возраста. Что соответствует действительности. На самом деле Дамблдору может быть восемьдесят или девяносто лет, но если соотносить его возраст с маггловским – ему не более пятидесяти, так как по канону ему сто пятьдесят, и при этом он умирает совсем не от естественных причин.
Том и имена: я думаю, что Том на самом деле совсем не отклоняется от канона, когда находит противной простоту имени Гарри. Я знаю, что его собственное имя слишком простое, но он-то свое настоящее имя ненавидит, помните? Мы знаем, что вместо обычного маггловского названия «Том», он берет такое слуховое извращение как «Волдеморт». Таким образом, для него имеет смысл верить, что могущественные маги не должны носить плебейские имена.
Прямота Гарри: лично я не думаю, что честность Гарри и прямота на самом деле глупый выбор. Он мог, конечно, представиться мальчику как какой-нибудь маг – победитель драконов по имени Сильвер или как-нибудь еще, но гениальный слизеринец, в конце концов, сложил бы два и два, и Гарри потерял бы его доверие навсегда. Кроме того, канон! Гарри довольно прост. Он не хитрый маленький актер, и я не думаю, что он станет таким даже после окончания войны.
Деньги Гарри: он теперь ассистент. Он подписал трудовой договор. Поэтому я делаю заключение, что ему платят. Что касается одежды, то я не описываю каждый вид деятельности Поттера, я ленивый автор, хе-хе. Если я никогда не упоминаю его покупки, это не значит, что он ничего не имеет. Я не описывают его мочеиспускания, но уверена, что он делал это. Я не описываю вещи, которые мне не интересны. Кроме того, не забывайте, что он является опытным волшебником. Если бы ему пришлось носить ту же одежду каждый день, он мог бы просто преобразовать ее в разные наряды и очистить с помощью нескольких простых чар.
Альбус/Геллерт: я не пытаюсь сделать это реальным. Я верю – это будет реальностью. Отдать свою жизнь, чтобы сохранить посмертную честь того, с кем вы расстались сто тридцать лет назад – это ли не признак, что не все еще кончено между ними? Я верю в Гриндельдор. Я верю!
Предупреждение: Эта глава описывает очень скверные сны и крайне тревожные видения. Я говорю о насилии, пытках и боли. Если хотите, пропустите их, однако, они имеют решающее значение для сюжета. Я пытаюсь раскрыть, какое бремя носили в себе Том и Гарри.
Глава 8
PoV Поттера
Я возвращаюсь в свою маленькую комнату, и снова пытаюсь придти в себя с помощью тяжелых глотков огневиски. Пытаясь найти подход к Риддлу, чувствую себя, словно пытаюсь поймать бешеного щенка волкодава. Вы знаете, что он болен, и вы должны помочь ему, потому что это щенок. Вы также знаете, что вы больше, сильнее и опытнее, чем он. И что именного болезнь делает его таким враждебным: каждый раз, когда вы пытаетесь приблизиться, он жестоко в клочья рвет ваши руки удивительно острыми зубами, и вы получаете травмы. Ну и как схватить такое недоверчивое, разъяренное, больное существо, не повредив ему?
Какое-то время я размышляю об этом и в определенный момент понимаю, что создаю аналогию между Лордом Волдемортом и щенком. Да, пора завязывать с привычкой время от времени прикладываться к огневиски.
Я направляюсь в душ в попытке немного стряхнуть свои мозги, и теплые струи воды падают на мои непослушные темные волосы. Мои мысли неизбежно вновь и вновь возвращаются к Риддлу. Его взрывы и его драматичный уход – это два события, которые я не могу отнести ни к победе, ни к поражению. Единственное что я могу сделать – это вывод, что мнение Альбуса о том, что мальчик на самом деле не родился психопатом, кажется, набирает очки. Да, Гонты не были хорошими людьми. На самом деле они были кучкой скрещивающихся идиотов. Но у Меропы хватило совести, чтобы вернуть своему любимому ясность мысли через какое-то время плена, да и старший Риддл добавил несколько новых здоровых генов в родословную.
На первый взгляд кажется, что Том Риддл имеет естественную предрасположенность к тьме и насилию. На самом же деле у меня возникают подозрения, что необходимо что-то еще для того, чтобы бы бросать его в такие крайности. Его побег после моих осторожных слов, похоже, подтверждает эти предположения. Предположения о том, что душа Тома Риддла отчасти потому настолько чудовищна, что он поврежден. Но что может быть причиной такого глубокого, но невидимого ущерба? То, что он рос без родителей и не понимал, почему так отличается от детей-магглов? Или есть еще что-то, чего я не знаю? Я думаю, пришла очередь легилименции.
Я выхожу из проклятого бесполезного душа и ныряю под простыню. Мое тело, кажется, желало бы подрочить, но разум абсолютно не настроен на это, так что я держу руки поверх простыни. Просто лежу в тишине и неподвижности и слушаю дождь за окном. Я снова скучаю по Гермионе, Рону и даже Джинни, несмотря на то, как далеко нас унесло друг от друга. Я думаю о страданиях, потерях и ужасах, с которыми им пришлось столкнуться за время этих проклятых войн, и это заставляет меня чувствовать себя лучше, зная, что все, что я делаю, я в основном делаю для них. Я благодарю Мерлина за Альбуса – одного из дорогих мне людей, который может быть здесь со мной, и размышляю о других моих знакомых, которые жили в это время.
Олливандер уже должен производить волшебные палочки, так как Риддл, насколько я помню, получал свою палочку именно от него. Минерва МакГонагалл... Ну, скорее всего, она уже достаточно большая, чтобы быть ученицей Хогвартса, но почему я никогда... О боги... Конечно. Эта первокурсница в первом ряду, чье имя я так и не узнал: с красными очками и волнистыми волосами. Теперь я понимаю, почему она казалась такой знакомой. Я думал, что она просто напомнила мне о Гермионе, которая тоже была невыносимой мисс «я-знаю-все» с растрепанными волосами, но, оказывается, дело было не только в этом. Минерва!
Я улыбаюсь и решаю, что теперь мне следует обращать на нее больше внимания, зная, что она станет не только моим хорошим другом, но и бесценным союзником.
И все же, даже когда я думаю о Гермионе, Минерве и густых волосах, холодные голубые глаза одного конкретного мальчика по-прежнему смущают мой ум. Я показал ему себя и обозначил мою власть достаточно ясно, чтобы заставить его задуматься? Достаточны ли мои усилия, чтобы вынудить его планировать свои действия и предусматривать их последствия? Я делаю то, что правильно или то, что лучше для моих любимых? Я верю в свою магическую силу, но хватит ли мне ума, достаточно ли у меня силы духа, чтобы справиться с этой задачей? Честно говоря, не знаю. И порой эта ужасная неуверенность пугает меня.
Я чувствую тяжесть на душе, но лишь время все расставит по местам. В конце концов, я уплываю в сон. Мой сон беспокойный и тревожный.
Мне снится дом, построенный из частей человеческого тела, смешанных вместе, окровавленных, изуродованных, обезображенных, деформированных. Во сне я вижу пустые глазницы и зашитые губы; руки с гладкими культями вместо пальцев, которые отчаянно пытаются схватить меня. Мне видятся выступающие ребра, беззвучные крики и лица... О Мерлин, эти лица имеют шрамы в форме зигзага молнии. И мгновение спустя они меняются. Они становятся Ремом, Тонкс, Снейпом, моим крестным, Фредом, Артуром, Молли, Помоной...
Мертвые, все мертвые, их пустые глаза обвиняют. Я знаю, что был их единственной надеждой и позволил таким ужасным вещам случиться. Разлагающиеся конечности окружают меня, и пространство вокруг сжимается. «Простите!» - кричу я и знаю, что виноват и на самом деле сожалею. А затем в каком-то дюйме перед моим лицом возникает бледное, змееподобное лицо Волдеморта, его разрезы глаз полны бордовой ненависти, а раздвоенный язык шипит между бесплотных губ. «Ты никогда не освободишься от меня!» – произносит он, и я кричу.
Я просыпаюсь насквозь мокрым от пота.
PoV Альбус
Фоукс ест мышей, и я с восхищением наблюдаю за ним. А еще я в это время провожу кое-какие исследования для моего предстоящего трактата о магических свойствах зубов химеры и их использовании в древнегреческих ритуалах трансфигурации. И слушаю Бетховена. И ем лимонные дольки. И напеваю, но только чуть-чуть. Но что бы я ни делал, прежде всего, я думаю о Геллерте.
«Ты простил меня за Ариану?» – спрашивает он. Могу ли я? Мне кажется, что в ее смерти есть и моя вина, и я готов возложить ее всю исключительно на свои плечи. Я уже давно перестал задумываться о том, чьим было то проклятие, убившее ее. Все, что я знаю – это то, что я был эгоистичным, беззаботным братом, и что платой за потерянную жизнь Арианы стала потерянная любовь Аберфорта.
Геллерт имеет тяжкие грехи, требующие искупления, и все мы в этой жизни должны нести свой крест, ибо нет ни одного невинного, кроме новорожденных. Крест Геллерта тяжел, но мои плечи сильные, и я думаю, что готов нести его с ним, чтобы возвратить любимого и вернуть равновесие в его внутренний мир. Я призываю снизу из кухни клубничное варенье и макаю в него одну за другой лимонные дольки, прежде чем положить их на язык. Проглотив их, я решаю, что, наверное, сейчас лучший момент, чтобы написать ответ Гриндельвальду.
Через несколько секунд напряженной мысли, я решаю пригласить его на рождественские каникулы в Годрикову лощину. Это, вероятно, последнее место, на взгляд авроров, где бы они когда-нибудь пытались разыскать Геллерта, и оно хранит для нас много воспоминаний. Я пишу свое приглашение и предлагаю ему в качестве подарка мне на новоселье распустить легионы его трусливых волшебников с нездоровыми амбициями и, возможно, даже убить своего сумасшедшего союзника, Гитлера, прежде чем прибыть ко мне. Потом я размышляю о том, как холодно будет в течение зимы, и как, вероятно, будут полезны варежки. Я приписываю ниже что-то о рукавицах, а также некоторые интересные факты о зубах химеры из моих последних исследований.
Я перечитываю пергамент и нахожу письмо удовлетворительным, хотя и немного сумбурным, что, в прочем, не имеет значения, потому что я, так или иначе, известен своим отсутствием логики. Я радостно передаю пергамент Фоуксу, и он смотрит меня со слегка наигранным подозрением, а затем чирикает и грациозно взмахивает крыльями в каком-то странном, словно танцующем движении. Кажется, он очень рад, замечаю я и могу только вообразить, что он должен думать: «Старые простаки, как поздно вы спохватились...»
Письмо ушло, я заменяю пластинку Бетховена на Баха, и решаю выпить чашку чая. Злорадствуя, я призываю его из маленького кафе Ани Лендецки. Я ненавижу эту сумасшедшую, и хотя исчезающие с моей помощью вещи делают ее слегка несчастной, почти не чувствую себя плохим человеком.
Я понимаю, что как и Геллерт имею скупую жилку. Просто направляю ее на менее вредную деятельность. Я позабочусь, чтобы научить любимого призывать при помощи придуманной мной улучшенной версии Ассио объекты, которые находятся очень далеко от него, потому что, мне кажется, это помогает успокаивать гнев. Возможно, это поможет ему найти эмоциональное облегчение и преодолеть желание быть творцом нового мирового порядка. Скорее всего, нет, и я начинаю задумываться о других стратегиях. Например, секс – это, наверное, неплохо. Я записываю, чтобы не забыть. И начинаю снова напевать.
PoV Риддла
После моего противостояния с зеленым человеком, я бегу прямо в подземелья Слизерина, через общую комнату и в свою постель. Я прикрываю себя простынями, и хотя не уверен, зачем это делаю, но понимаю, что это должно быть выглядит смешно и жалко.
Мое сердце все еще колотится, я задыхаюсь – подобное мне всегда казалось недостаточно утонченным и неприглядным. «Никто не причинит мне боли», – шепчу я про себя, но даже мой внутренний голос звучит надтреснуто, поэтому я решаю раздеться и попытаться уснуть: чем больше я сплю, тем меньше мне придется думать о том, что произошло. И, возможно, завтра я проснусь будучи снова прекрасным, хладнокровным, спокойным, уверенным и очаровательным. Мой хрупкий внутренний баланс восстановится. Поэтому я сразу же раздеваюсь, и мои движения, к моему неудовольствию, выглядят просто отчаянными. Я возвращаюсь в кровать и по непонятным и неизвестным для меня причинам вцепляюсь в простыни.
Я закрываю глаза и контролирую свое дыхание, делая его глубоким и ровным, позволяя моим легкие наполняться воздухом, а моему разуму – пустотой, пока рациональность вновь не обретает власть над телом.
«Я чудовище, – сказал я Поттеру. – Я чудовище, и я ничего не чувствую». И хотя мои руки все еще дрожат, как у Анджелы – этой жалкой коровы, когда я улыбнулся ей и сделал комплимент отвратительным, липким, лохматым волосам, но жуткое облегчение снова закрадывается в мою психику: наконец-то, я сказал вслух то, о чем запрещал себе даже мыслить. В первый и, надеюсь, последний раз.
Адреналин все еще гуляет в моей крови, и все же мое сердце понемногу успокаивается, а мышцы возвращаются к своему нормальному расслабленному состоянию, и это меня радует. «Я ничего не чувствую», – заявил я, но все же этот чертов идиот прав, потому что я чувствую. Какой-то смутный, безымянный страх сжимает меня и заполняет мой разум воспоминаниями о приюте; о дне, когда жирный истеричный ублюдок забрал меня; когда ломал мою руку; когда в моих руках умирал бельчонок и еще, и еще... Я чувствую себя затопленным насилием и не могу контролировать свою магию, которая горячо стремится к уничтожению, чтобы темной и неумолимой выплеснуться на весь мир, потому, что я вновь нашел в себе уязвимого ребенка. И это моя месть, всем.
Месть за что?
За сломанную руку, отвратительные ласки, детей, называвших меня «чудом природы», издевавшихся надо мной, ненавидящих меня, боявшихся меня? «Нет», – говорит глубокий мрачный голос внутри меня. И он говорит с такой важностью и уверенностью, что это меня пугает. Тогда почему? Почему я должен отомстить за себя, а они должны заплатить? Моя магия кружится вокруг меня, сжимая в плотных, удушливых объятиях, заставляя меня думать и вспомнить то, что является в высшей степени злом и неизмеримо безобразным.
Снова на ум приходит приют с искривленными за много лет половицами, скрипучими, словно сломанная музыкальная шкатулка. Дети, пугающие меня, орущие на меня, смеющиеся... Но это воспоминание ничего не значит, и я перехожу к следующему. «Дальше!» – кричит моя магия. Учитель, садистски бьющий мне по рукам розгой. Нет, не это... Это не то... «До этого, раньше!» – магическая буря настойчиво направляет мой разум. Выцветшая память о себе: раздавленная маленькая птичка под моей ногой. Кровь, и я облизываю ее. «Нет, нет, до этого, еще раньше!» Старший мальчик украл мой хлеб и ел его передо мной, в то время как мой желудок болел в агонии. «Еще раньше. Раньше!» Хорошо...
«Кто вас обидел, Риддл?» – эхом звучит голос зеленого человека, и это правильный вопрос, вот только я не знаю, что ответить. Но я старался. Вполне...
Вполне?
И тогда все мои внутренние блоки полностью восстанавливаются, и хотя я отчаянно пытаюсь достичь той памяти, мой разум становится пустым и холодным как белый шум, текучим, словно песок между пальцами. Моя магия расслабляется, становится гладкой и молчаливой, далекой и серой и медленно возвращается под мой контроль. Я понимаю, что плачу, молча, с теплыми слезами, текущими по моим щекам. Я чувствую невероятный позор, потому что тринадцатилетний, желающий однажды перевернуть этот мир, глупо кричит на свою память за то, что даже не может вспомнить. И все же мои слезы падают. Слезы, которые удерживались столько лет... Годы и годы... И вот, наконец, погружаясь в истощение и магическое напряжение, эмоционально опустошенный, я засыпаю и сплю крепко, как убитый.
PoV Гарри
Я разговариваю с Альбусом о моем последнем столкновении с будущим Лордом Волдемортом, настойчиво требуя от него все больше и больше информации о прошлом мальчика, его детстве, корнях. Он старается быть полезным насколько может, и сообщает, что приемный отец ребенка является болезненным, скользким магглом. И, тем не менее, он заверяет меня, что заглянул в личное дело и узнал, что этот человек никогда не напал на Риддла сексуальным или иным образом, за исключением одного инцидента, во время которого была сломана рука.
– Неприятный опыт для мальчика, – признает он, – но не тот, который может превратить в пустую оболочку за ночь. Судя по всему, проблема уже существовала, и плохой выбор приемного отца только усугубил её» – добавляет Дамблдори выглядит при этом обеспокоенным. Я спрашиваю его о приюте.
Кажется, что Том Риддл даже в возрасте шести лет был уже очень больным мальчиком. Прежде чем он покинул приют, как мне сказали, он убивал маленьких животных и совершал кражи у других детей. Альбус также отмечал многочисленные случаи магического насилия, и я лихорадочно строчил все это на страницах маленького блокнота в моем сознании. Я вполне готов поверить, что в самом нежном возрасте шести лет в Риддле уже вовсю развивается личность циничного садиста, потому что, в конце концов, мы же говорим о Волдеморте. Но что было раньше?
– О ранних годах Риддла мало что известно. У меня нет для Вас информации, – словно извиняясь, отвечает Дамблдор и поправляет очки. Он весело съедает очередную конфету, и это показалось бы неуместным, поскольку мы говорим о травмированном ребенке, но я так не думаю, ибо это Альбус.
Вдруг я получаю толчок: тревожное, жуткое, захватывающее предчувствие, что не оставляет сомнений в моем разуме. «Здесь кроется разгадка», – говорю я себе.
Это должно быть ключом.