Сердцевина палочки

Отказ от прав: Гарри Поттер не мой. Том Риддл тоже не мой. И Альбус Дамблдор. Да и Геллерт Гриндельвальд по большому счету. Вы улавливаете ход моих мыслей? Жутко, да?

Комментарии автора: Кто-нибудь из вас на самом деле ждал, что Риддл примет предложение Гарри Поттера об опеке? Выиграть этот бой будет не так легко. Так что не нужно зря беспокоиться: я не собираюсь запросто бросить их в объятия друг друга. Это просто не мой стиль. Я сделаю их путь трудным и долгим.
На самом деле у меня на уме нечто большее, чем те объяснения, почему временной парадокс до сих пор не повлиял на Гарри. Вот только я еще не уверена, буду ли использовать это или нет. Мне просто нужно было подготовить теоретическое обоснование.
Немного о музыке. О, Charis Elend... Я непрерывно слушаю это в течение нескольких часов, когда пишу, поскольку она абсолютно отвечает моей манере письма. Wake of the Angel тоже годится для этого. Что может быть более подходящим чем: "Мои глаза – глаза василиска"?
Небольшая заметка о расписании: в моем выдуманном 1940 году третьекурсники три раза в неделю занимаются Трансфигурацией. По понедельникам, вторникам и четвергам, если быть точным. Причина того, что в течение первой недели пребывания Гарри в прошлом, у него было только два урока с Риддлом в том, что он прибыл в понедельник вечером и потому пропустил занятия.

Глава 12

PoV Риддла

Завтрак в большом Зале – это, как правило, довольно тяжелое испытание с пустоголовыми детьми, производящими бессмысленный шум, сплетни и прочий слуховой мусор, сопровождаемый звоном вилок и битьем тарелок. Беспорядочные рев, смех, флирт, слезы и различные другие никому не нужные маленькие трагедии. Мой желудок отказывается принимать любые питательные вещества, поэтому я с отвращением отталкиваю от себя тарелку, чувствуя неловкость и раздражение, ощущая себя явным аутсайдером на этом чудовищном торжестве незрелости и эмоциональных всплесков, для которых у меня есть только насмешки и презрение.
Я даже не могу вести себя как обычно: натянуть мою постоянную маску улыбчивого ученика, что помогает мне поддерживать живой интерес при общении со слизеринцами, этими червями, которые думают, что они змеи, и обмениваться саркастическими шутками с гриффиндорцами или рейвенкловцами. Вместо этого, слишком устав от этих бессмысленных упражнений в социальном этикете и манипулировании, я показываю себя таким, какой есть на самом деле, и гляжу на мир равнодушно, отстраненно, стерев все следы дружелюбия с моего красивого лица. Большинство учеников, несмотря на их идиотское невежество и забавную глупость, их гигантскую великолепную неполноценность во всей её ужасной красе, замечают ощутимую разницу, и я ловлю несколько обеспокоенных и озабоченных взглядов.
Я делаю вывод: они, наверняка, думают, что я чем-то расстроен, или мне грустно, и мне нужна помощь, и в душе смеюсь над их невинными предположениями. Они никогда не поймут, что сейчас это именно я. Только пара глаз направлена на меня без детского любопытства, без глупой озабоченности, беспокойства или желания. И взгляд этих зеленых глаз, твердый и яркий смотрит на меня в упор с дальнего конца зала.
***
Все уроки пролетают, словно легкий ветерок, ибо мне не нужно прилагать никаких усилий и даже мысленно присутствовать для того, чтобы ответить на все вопросы и выполнить все задачи, что я и сделал. В очередной раз меня забрасывают восторженными комплиментами, смотрят с восхищением и завистью, как на образцового ученика и пример для подражания. Непрерывные овации, в течение которых мои мысли двигаются совсем в другом направлении, большую часть времени теряясь в темноте моих скрытых изломанных воспоминаний. Огромные часы в моей голове ведут обратный отсчет до следующего урока Трансфигурации – действительно важного для меня события, и пока они тикают и тикают, я отстраненно наблюдаю за текущей жизнью.
Когда я вхожу в класс Дважды-дури, этот постоянно вмешивающийся во все старый дурак тут же предлагает мне перейти в соседний кабинет и присоединиться к Поттеру. Я спокойно выхожу и иду в указанном направлении. Там я нахожу зеленого человека: сидящим на столе с опьяняющей, завораживающей волшебной аурой, окружающей сильное тело. Как только я вхожу, его прямой и яркий взгляд приковывается ко мне. Поттер спрыгивает со стола и подходит, простой и открытый, с легкой улыбкой, изгибающей его губы – ничего похожего на привычную мне хищническую манеру Слизерина.
– Как Вы себя чувствуете сегодня, мистер Риддл? – интересуется он, и, хотя голос его лишен сарказма и, возможно, в нем проскальзывает забота, я решаю, что он, должно быть, просто, смеется надо мной, ибо хорошо знает, какими неприятными были для меня эти дни. «Как он смеет, этот высокомерный, глупый человек, задавать мне такие нелепые вопросы, словно он не был свидетелем моих мук и потерь?» – думаю я, не в силах сдержать обиду, если не бешенство.
– Если Вас это так интересует, то лучше, чем когда я был вынужден съесть моего друга детства, – ядовито огрызаюсь я, подчеркивая каждое слово, и занимаю место перед молодым человеком, который слегка вздрагивает от жестокости моего ответа, за чем я с удовольствием наблюдаю.
– Хотя, должен признать, что в последнее время у меня возникает ощущение, словно чего-то... не хватает. Возможно, двух моих пальцев. Или нескольких слоев кожи с ноги. Но это только предположения. Я мог бы чувствовать себя чуть лучше, если бы некоторые люди так бездумно не решили донести эти сведения до моего внимания, – продолжаю я источать яд, отравляя мой голос и превращая собственный ужас в ненависть. Видимо потому, что я слишком привык к ненависти. Я не уверен в причине, но почему-то вдруг чувствую необходимость обратить свой гнев на зеленого человека. И хотя я знаю, что обвиняю его в событиях, за которые он не несет ни малейшей ответственности, но не могу контролировать это иррациональное желание, и потому бросаю на него взгляд, полный яростного негодования и вражды.
Сейчас его передергивает сильнее, но на этот раз я не испытываю удовлетворения, поскольку не чувствую себя ни логичным, ни собранным. В его глазах загорается опасное сияние, и я могу сказать, что он раздражен моим поведением: его квадратная челюсть сжата, а брови слегка нахмурены.
– Том Марволо Риддл, Вам когда-нибудь приходило в голову, что, когда я смотрю на Вас, то вижу убийцу моих родителей и человека, который бросил в меня Аваду, когда я еще был младенцем? И что я лицезрю убийцу многих моих друзей и одноклассников, и вообще извращенное, жестокое существо, которое несет ответственность за всю мою жизнь, залитую кровью и наполненную смертями? И я могу сказать, что даже сейчас, в нежном возрасте тринадцати лет, Вы в полной мере способны на убийство и можете направить свою палочку на новорожденного, если это сможет помочь вам достичь бессмертия, – вдруг произносит он. Его голос звучит угрожающе низко и глубже, чем обычно, значительно богаче и очень, очень холодно.
Он приближается ко мне, даже более того, склоняется таким образом, что между нашими лицами остается каких-нибудь несколько дюймов, и на мгновение я боюсь за трогательного и жалкого себя, задаваясь вопросом, а не пересмотрел ли он решение на избавление от меня легким и быстрым способом, и бледнею от этой мысли. Мне неоткуда ждать помощи, и в голову приходят мысли, что этот мужчина вырос сиротой из-за меня, и из-за того, что я причинил ему, дал точно такое же отвратительное прошлое, как и мое, которое сформировало меня таким чудовищем, он имеет законное право убить меня.
Только я действительно не очень люблю понятие смерти, ибо очень завишу от моего подсознания, и поэтому шарю в складках своей мантии в надежде на всякий случай найти и схватить палочку, если это противостояние, к сожалению, приобретет неожиданный поворот.
– Если мне, глупому гриффиндорцу, удается контролировать свой отнюдь не беспричинный гнев, то считаю, что уж Вам-то, ученику хладнокровного Слизерина, просто полагается сдерживаться, а не злобно обвинять меня, поскольку уверен, что Вы прекрасно понимаете, что все это делается, чтобы помочь Вам. Это поистине неприлично и неразумно, – резко заключает он, и я, к сожалению, признаю, что Поттер имеет довольно веские аргументы, и разочаровываюсь в моей собственной глупой выходке, благодаря которой выгляжу горьким и слабоумным крикуном.
Обычно я собран, сдержан и элегантен, так что такое поведение абсолютно недопустимо даже по моим собственным стандартам. Поэтому я просто киваю, пытаясь отогнать возмущение такой откровенной критикой, к чему я, собственно говоря, не привык, поскольку никогда прежде не терял полностью самообладания и уж, тем более, не получал за это замечаний.
– Это было неуместно, – я заставляю себя ответить спокойным тоном, и это, пожалуй, ближе всего к реальным извинениям, из всех, которые я когда-либо произносил в моей жизни. Моим малозначимым, грубым и банальным одноклассникам и смешным, невежественным учителям я могу легко сказать: «Конечно, сэр. Мне очень жаль, сэр!» – но это только потому, что использую эти слова как сеть, не придавая им значения. Как паутину, в которую ловлю этих слабых людей и заставляю любить себя. Боюсь, что Поттеру я не могу предложить пустых, расчетливых, лицемерных извинений такого рода, ведь это может только еще больше оскорбить его, поэтому я предлагаю ему лучшее, что, возможно, могу сделать, чтобы успокоить его опасный гнев.
Он, кажется, слегка умиротворенным и физически отступает. Наверное, счастлив, что запугал меня этими ужасами, усугубленными волшебством.
В глубине души маленький, предательский голос отмечает, что, несмотря на неприятность большинства моих встреч с ним, они являются теми мгновениями, когда я по-настоящему оживаю. И, конечно, как обычно, я ненавижу его за это.
PoV Поттера

– Можете ли Вы теперь создать полноценного материального Патронуса, Риддл? – спрашиваю я нейтрально-доброжелательно. Я даже улыбаюсь ему, стараясь не обращать внимания на враждебность, и он, кажется, принимает это. Поэтому он просто отвечает, как и любой старательный ученик.
– Не совсем. Мое серебряное облако имеет форму змея, но контур все еще сильно размыт, и Патронус получается не настолько плотным, каким должен быть, – отвечает мальчик, и на его лице ясно читается раздражение. В учебе он действительно стремиться достичь совершенства. Я могу утверждать, что он явно не любит признаваться, что что-то не совсем получается, и меня приятно удивило, что он все же сделал это.
– Я покажу Вам мой собственный Патронус. Это, вероятно, поможет визуализировать Ваши цели, – говорю я. Я всегда любил демонстрировать мой Патронус окружающим, и не только потому, что это высококлассное волшебство, и меня всегда хвалили за него, но и потому, что мой олень просто заставляет меня чувствовать себя лучше. Поэтому я откопал заветные воспоминания о смеющемся Роне, летающем на метле, и Реме, ерошащем мои волосы, и с любовью прошептал заклинание.
Между мной и Томом Риддлом появляется очень большой, плотный олень, стройный и величественный, сияющий серебряными лучами, с великолепной парой разветвленных рогов. На лице Риддла читается, мягко говоря, интерес, и из этого я могу заключить, что он очень впечатлен. Мальчик протягивает руку: его движение медленно и осторожно, и он мягко скользит по шее Патронуса. «Спасибо, Сохатый, я знаю, что ты рядом», – думаю я, и развоплощаю Патронуса, вызвав этим легкое разочарование у Риддла. Внезапно я чувствую желание сказать ему, что тот, кого он только что увидел, был моим отцом. Мой гордый, величественный отец, которого он отобрал у меня из-за своих больных, навязчивых идеи и извращенных амбиций, но сдерживаю себя, ведь дополнительные обвинения ничего не дадут.
– Как можно реально достичь такого... великолепного Патронуса? По-моему, у Вас не слишком большой запас приятных воспоминаний, или нет? – спокойно спрашивает Риддл, и его глаза по-прежнему выглядят слегка очарованными, а меня поражает слово "великолепно", вылетевшее из уст молодого Волдеморта.
Этот безразличный, самоуверенный мальчик едва ли когда-либо давал положительные характеристики чему-либо, так что это слово я воспринимаю как очень неожиданный комплимент. Высококлассное волшебство, понимаю я, – это своего рода красота, которую может ценить даже он. Я замечаю, что мягкий голубой оттенок, сейчас окрасивший радужку его глаз, придает им вид невинности в противоположность равнодушию, и я неохотно отмечаю, что его бы любили рисовать живописцы эпохи Возрождения.
– Дело не в том, как много хороших воспоминаний есть у Вас. Речь идет о том, насколько они ценны, храните ли Вы их так нежно, как они того заслуживают, дорожите ли ими. Как Вы себя чувствовали, когда впервые увидели Хогвартс? – спрашиваю я, хорошо помня мое собственное удивление и бесконечную радость. Мне кажется, что, как и я, придя из серого, враждебном мира магглов, он чувствовал некоторую меру возбуждения при виде знаменитого замка.
– Я был... отчасти впечатлен, – бесстрастно отвечает он, изящно выгнув бровь. И я понимаю, что на самом деле это звучит как: «Фактически я совершенно разочарован Хогвартсом. Я не могу получить от него никакой пользы».

– Я вижу, что для Вас Хогвартс перестал быть загадочным и волшебным, так как он больше не может заинтересовать Вас так, как раньше. Но мне нужно, чтобы Вы постарались вспомнить, что действительно чувствовали, когда Вам было одиннадцать, впервые подняв глаза к этому величественному, древнему строению, купающемуся в лунном свете и магии, – подчеркиваю я, призывая его приложить некоторые усилия. Он отвечает мне равнодушным взглядом.
– Хорошо. Тогда давайте сделаем это вместе, – говорю я и с тихим «Легиллименс» без предупреждения проникаю в его сознание. Я осторожен, чтобы не затронуть другие воспоминания, твердо зная, что ищу, поскольку не хочу разрушить те остатки доверия, которого могло быть гораздо больше до произнесения этого заклинания. Я легко нахожу воспоминание, которое Риддл подталкивает ко мне, зная, что мне нужно, и мысленно благодарю его за сотрудничество. Мы погружаемся в него вместе.
Я Том Риддл, и мне одиннадцать лет. Я стараюсь быть слегка замкнутым, но бесконечно вежливым маленьким сиротой, чтобы не особо отличаться от других. Я сижу в лодке, гордый, как и все, кто со мной рядом, и гляжу в ночное небо. Звезды кажутся необыкновенно яркими, и, хотя я всегда знал, что отличаюсь от глупых, отвратительных людей, окружающих меня, но все еще с трудом могу удержать свое волнение. Я прищурился, чтобы суметь различить очертания замка, появляющегося из темноты, и мое сердце бьется быстрее, чем обычно.

Скоро замок встает передо мной, и все эти дети вокруг разевают рты подобно глупой рыбе, чего я стараюсь не делать, хотя вид совершенно поражает. Я едва могу поверить свою удачу, что это волшебное место теперь будет моим домом, и мне больше не придется мириться с жирным человеком и его видом весь год и, возможно, я когда-нибудь смогу превратить их всех в жаб. Здесь, в этом величественном, древнем памятнике я буду учиться тому, как стать сильным волшебником, как преобразовать вещи и летать на метле. Моя грудь раздувается от предвкушения и радости, когда лодки приближаются к берегу озера.

Я хватаю эту последнюю мысль, и окунаюсь в нее снова.
Моя грудь раздувается от предвкушения и радости, когда лодки приближаются к берегу озера.

Моя грудь раздувается от предвкушения и радости, когда лодки приближаются к берегу озера.

Моя грудь раздувается от предвкушения и радости, когда лодки приближаются к берегу озера.

Я очень резко выхожу и, даже еще не до конца приспособившись к материальному миру, призываю Риддла вызвать Патронуса. Его ошеломленный взгляд встречается с моим, и я точно знаю, что он хочет сказать что-то о моем проникновении в его голову без предупреждения, но снова прошу его произнести заклинание, пока все эмоции еще свежи, и он отзывается.
– Экспекто Патронум! – произносит он слегка задыхающимся голосом, и струя серебра из его палочки быстро свивается в большую и элегантную змею. Рептилия величественная и возвышенная, как Василиск. Вскоре серебряные облака света вокруг нее впитываются в тело заклинания, и форма становится плотной, контур твердеет. Яркая змея радостно шипит и медленно обвивается вокруг тела Риддла.
Могу сказать, что это очень мощный Патронус, плотный и сияющий, и я не могу не восхищаться его внушительной формой. Мальчик, кажется, светится от восторга, глядя на красивую рептилию с восхищением и, возможно, даже с любовью. Он кладет руку на изящную голову змеи, и серебристое животное трется об нее с большим удовольствием. Риддл, лаская своего царственной компаньона, кажется, очень гордился собой, а затем он поворачивается ко мне и одаривает первой настоящей улыбкой, которую я когда-либо у него видел.
Я поражен, как ангельски он выглядит с этой улыбкой и лицом, освещенным чистым светом Патронуса. Я едва могу поверить, как много мрака и насилия по-прежнему скрыто за этим обманчивым внешним видом, но, по крайней мере, могу понять, почему никто из других его учителей не заметил искажения его личности. Если бы он был отвратительным существом, страшным и безобразным, как в будущем, достаточно некрасивым, чтобы быть в гармонии с его не менее уродливым внутренним миром, он, по крайней мере, испытывал бы чувство равновесия. В этом смысле, Волдеморт, Волдеморт из будущего, предсказуемый и простой: он является именно тем, чем выглядит. С Томом Риддлом сложнее: его лицо ничего не говорит вам о внутреннем содержании.
И этот разительный контраст между его красотой и мерзостью души и делает его, на мой взгляд, самым страшным, нелепым чудовищем из всех существующих.