Сердцевина палочки

Отказ от прав: Они мои, все мои! Это я так шучу

Комментарии автора: В этой главе будет практически один Поттер лишь с небольшой примесью Риддла в самом начале. Я не могу перестать писать. Моя муза на ЛСД, кокаине и амфетамине одновременно. Мой парень начинает волноваться.

Глава 5.

PoV Тома

Проснувшись, я лежу в своей постели, размышляя о раздражающих советах зеленого человека и его наглой критике. Вдруг мне приходит в голову, что я не могу думать о нем как о наглеце, видя всю его необыкновенность. Для мелких существ было бы самонадеянностью решиться на комментарий о моем характере, но он тот, кто действительно может иметь право судить меня, учитывая, что на данный момент является более сильным волшебником. Вывод: не то чтобы я должен обращать внимание на его неприятные и возмутительные советы, но я просто обязан стать более сильным, чтобы подчинить его.

И все же, мой разум возвращается в прошлое, когда я впервые получил мое письмо из Хогвартса, и в наш с отвратительным человеком дом пришел Альбус-Барбус. Каким восторженным я был, и каким испуганным, каким по-настоящему жалким казалось в то время отвратительное существо, дающее мне приют.

Может быть, это воспоминание на самом деле сильнее, чем те, что я использовал раньше? И я размышляю о моей первой реакции, когда считал, что уродливый, простой мир магглов был единственным доступным для меня. Конечно, теперь мне известно, что волшебный мир не является, как ни удивительно, таким гостеприимным, как представлял я, ничего не зная о нем. И все же, сравнивая с бесцветной, гнетущей, бессмысленной и скучной жизнью у магглов... Может быть, иногда я чувствую, как мне повезло быть здесь, в Хогвартсе, а не рядом с жирным, подлым человеком, который ждет меня дома.

Я проследил за ходом своих размышлений и понял, зеленый человек расставил акценты, и наши точки зрения частично совпали. Это, разумеется, лишь еще больше раздражает меня, ибо я терпеть не могу, когда кто-то оказывает на меня влияние.

Что он хочет от меня, этот странный, мощный волшебник, который резко отличается от остальных? Тот, кто подобно мне стоит выше остальной части приземленного, скучного, заурядного Хогвартса? Подразумевалось, что он собирается показать мне продвинутые заклинания по Трансфигурации. Так почему же он захотел спросить о чарах Патронуса, когда, возможно, даже Дамблдор не мог знать, что я испытывал трудности с этим специфическим заклинанием? Неужели потому, что узнав обо мне из различных, болтливых источников, он сделал заключение, что мне трудно даются эти глупые положительные эмоции? И какое значение это имеет для него или кого-либо еще?

Я не понимаю. И я ненавижу это состояние: оно заполняет мое, в общем, пустое сердце замешательством и негодованием. Как в тот первый раз, когда жирный, желчный человек провел своими сальными пальцами по моим щекам, и мне хотелось вернуться в сиротский приют, хотя другие дети, гореть им в геенне огненной, ополчились и угрожали мне еще до того, как я причинил им боль.

– Я собираюсь убить вас всех, – тихий шипящий голос возникает в моей голове, и я возвращаю себе спокойствие. – Однажды я открою Комнату и убью, – ядовито выплевывает раздвоенный язык моей души.

***

PoV Гарри

После сегодняшних занятий трансфигурацией с шестыми и седьмыми курсами,  Альбус пригласил меня сходить с ним в Хогсмид, выпить сливочного пива в «Трех метлах». Я с радостью согласился. Уверен, что свежий воздух поможет мне прочистить мозги, да и хотелось кое-что обсудить со своим будущим другом и директором школы. Шагая по направлению к деревне, я размышляю о двух сегодняшних занятиях и понимаю, что во время их проведения думал совсем о другом, потерявшись в картинках насилия и горя. И еще, я не должен распылять свое внимание: моя цель – Том Риддл. Том Риддл – это моя миссия, моя война, и для меня нет ничего более важного. Так что я перехожу к осмыслению нашей предыдущей встречи. В его глазах, что во время обеда иногда поглядывали в мою сторону, любопытство, яд и тьма. Слишком много тьмы.

«Мне потребовалось всего пять лет, чтобы узнать все, что мог о Тайной комнате и найти секретный вход». Я вспоминаю, что рассказывал мне дневник Волдеморта, и понимаю, что Риддл, скорее всего, довольно рано понял, что на самом деле он был  наследником Слизерина. И в то время как я иду пропустить стаканчик сливочного пива, он, вполне возможно, исследует василисков и серпентарго. Или это уже пройденный этап? Я размышляю, и странная грусть настигает меня. Этот красивый, талантливый, тихий тринадцатилетний мальчик еще не стал Волдемортом, но он, конечно, уже был на пути к тому, чтобы сделать это.

Вспоминая о том, как Дамблдор сказал мне, что не остановит, если я пришел, чтобы убить мальчика, я понимаю, что любящий, мирный Альбус никогда бы не сказал подобного о таком молодом человеке, если бы глубоко в сердце также не опасался, что, возможно, уже слишком поздно, чтобы что-нибудь изменить. Похоже, у меня не так много времени, как я поначалу думал. Я должен быть прямым с Риддлом. Я должен быть быстрым.

Альбус подает мне знаки, и я подхожу к нему и сажусь рядом. Он выглядит бледным и нездоровым, и я вспоминаю, как читал в «Пророке» о нападении Гриндельвальда. Тот же «Пророк» прямо сейчас лежал перед Дамблдором. Мне кажется, я легко могу представить молодого Альбуса: гиперактивного и идеалистичного, уязвимого неоднократными трагедиями его семьи и, в стремлении их забыть, влюбившегося в харизматичного, талантливого белокурого волшебника. Я могу только приблизительно предположить, что могло произойти между ними, но по боли в его голубых глазах и обету безбрачия, которому он следовал до самой старости, понимаю, насколько, должно быть, для него был важен Геллерт. Я стараюсь придумать тему для разговора, но не нахожу и просто заказываю сливочного пива. Пусть первым заговорит Дамблдор.

– Эта война вот-вот разразится в открытую, – говорит он и указывает на статью.

– Я знаю. У каждого из нас есть за кого сражаться, – отвечаю я и улыбаюсь ему, пытаясь облегчить скорбь в его глазах. – Хотя могу только представлять себе ту тяжесть, что лежит на Ваших плечах, зная, что в один прекрасный день Вам предстоит дуэль с тем, кого Вы любили, – добавляю я, выказывая свое сочувствие и давая понять, что он может свободно говорить со мной.

Он, кажется, не удивлен ни моим словам, ни моим знаниям о его близкой связи с Гриндельвальдом, и я делаю вывод, что он находит это знание естественным для меня, ведь в показанных мной воспоминаниях мы были очень близки.

– Я заслужил это бремя за то, что пытался избежать вовлечения себя во все это. Я тот, кто позволил ему пойти по этому пути. Эта война должна закончиться от моей руки. Я был тем, кто первый заметил, что он меняется. И тем, кто ничего не сделал, чтобы предотвратить это, – хрипло шепчет Альбус и выглядит уязвимей и старше, чем вчера или позавчера.

Действительно, хотя он, с учетом его необычайной продолжительности жизни, должен сейчас выглядеть не более чем на пятьдесят, сейчас он ближе к своему действительному возрасту – смотрится на все девяносто лет. Я думаю о смерти его сестры, трагической судьбе родителей, обреченной любви и его разбитых мечтах, и поражаюсь тому, как этот человек, который так много выстрадал в своей жизни, и мог легко превратиться в злобного и мстительного мага, стал тем, кто он есть. Сильным, мудрым, нравственным, добрым человеком, без страха смерти и желания возвеличиться.

– Однажды Вы станете маяком в сердцах людей, и даже ваши худшие враги будут восхищаться Вами сильнее, чем ненавидеть, – говорю я ему, но еще до того, как слова слетели с губ, понимаю, что моя поддержка не поможет ему почувствовать себя лучше. Хотя я и не могу в полной мере ощутить себя на его месте, но делаю усилие в попытке сделать это и вздрагиваю, представив себя обязанными убить безумного Рона, одержимого манией величия.

Мы говорим о Риддле. Я задаю Дамблдору вопрос за вопросом, расспрашиваю, чтобы узнать побольше о мальчике, его привычках, друзьях, хобби, и в конечном итоге чувствую себя зацикленным навязчивым маньяком. Но он понимает, почему я должен знать как можно больше, и терпеливо делится со мной информацией.

Я узнаю о первоначальном соперничестве Тома с Абраксасом Малфоем, о том, что  блондин, кажется, стал теперь его ближайшим последователем. Мне рассказывают о сдержанной и скромной манере Риддла флиртовать и его вызывающих жалость душераздирающих рассказах о детстве, с которыми он покорил женское население замка. Я слышу о его посещениях запрещенной секции библиотеки, и экспериментах с кровавыми проклятиями в ванной старост. Я узнаю об его интересе к оригиналам средневековых книг и очень странным вкусам в еде.

Информация клубится внутри меня, и я пробую наметить пути ее использования как средства для достижения моей цели. И столь же серьезно, как я пытаюсь сосредоточиться на Риддле, беспокойный взгляд Альбуса убеждает меня вмешаться в его внутреннюю войну.

– Вы все еще любите его? – внезапно спрашиваю я и тут же, прикусываю губу, сожалея об этом. Тем не менее, по-своему, Дамблдор отвечает, повернувшись ко мне лицом и подарив потрясающую, горькую улыбку. И на этом лице я могу прочитать все разочарования, потери и самую долгую любовь в мире.

– Тогда идите и скажите ему, – и добавляю. – Может быть, еще не слишком поздно для Вас, чтобы искупить свою собственную вину. И в отличие от меня, вы можете сделать это для себя, а не для всеобщего блага! – мой голос звучит неуверенно, и я едва смею предложить подобное, но я это делаю. Я ожидаю пощечины, понимая, что заслуживаю наказания за подобные высказывания. Но он не кажется взволнованным, а выглядит просто печальным.

– Хотя я всегда верил в силу любви, иногда приходится признать, что стало слишком поздно, чтобы использовать ее,  – приходит его медленный и твердый ответ, и я могу сказать, что он огорчен разговором, поскольку отводит взгляд и опускает его все ниже, ниже, ниже

– Я бы так не сказал, Альбус. И директор школы, которого я знал, не согласился бы с Вами, а он был очень мудрым человеком. Когда Волдеморт совершал поиски старшей палочки, которую положили вместе с Вами в гроб, он направился в Нурменгард, где покинутый и одинокий Геллерт был обречен провести всю свою жизнь. Но он ничего не ответил на вопросы Лорда о палочке и умер мучительной смертью, лишь бы защитить Вашу могилу и Вашу память от осквернения, – возражаю я, и в его глазах вспыхивают странные эмоции, которые я не могу разобрать.

Несколько секунд спустя я могу различить непролитые слезы и даже что-то вроде облегчения. А потом словно вспышка озаряет меня, и я понимаю, что, возможно, сейчас Дамблдор нуждается во мне, так же, как я нуждаюсь в нем. Я накрываю своей ладонью его руку и дружески пожимаю и, как ни странно, сразу же чувствую себя лучше.

***

На следующий день не происходит ничего, о чем стоило бы упомянуть, до тех пор, пока не приходит время для занятия Трансфигурацией с третьим курсом. Как только дети начинают заполнять класс, чирикая, как счастливые обезьяны, Альбус сообщает Тому Риддлу, чей горящий взгляд я иногда чувствую на себе, что он снова направляется на индивидуальный, более продвинутый урок со мной. Мальчик ничего не отвечает и следует за мной к соседней свободной классной комнате. И прежде, чем я успеваю сказать хотя бы слово, садится на то же место, что и в прошлый раз, и вынимает свою палочку.

– Экспекто Патронум, – бросает он, и серебряная змея стремительно вылетает из его палочки. Она все еще слегка размыта, но прогресс потрясающий. Том смотрит на меня с ожиданием. Я понимаю, что он привык к похвалам, но от меня он их не получит.

– Вижу, что мои комментарии помогли Вам, – констатирую я и намеренно использую слово «помогли», отлично понимая, что он наверняка ненавидит его. Так и есть. Его глаза прожигают во мне дыры. Он слишком горд, слишком высокомерен, чтобы согласиться, но было бы смешно, если бы он сказал «нет». Поэтому он молчит, и я восхищаюсь его сдержанностью. Но у меня совсем нет времени на эти игры, так что я перехожу прямо к делу.

– Есть ли в Хогвартсе что-нибудь, что Вы находите по-настоящему прекрасным? Или вообще в мире? – спрашиваю я, как о чем-то само собой разумеющемся, глядя на него в упор своими зелеными глазами. На секунду тонкие брови взлетают вверх, а затем опускаются обратно, и его лицо превращается в маску.

– Да, конечно. Мне нравится Большой зал, свечи, книги, картины, дети – всё, – смущенно говорит Риддл, и я вижу насколько же он опытный актер. Я также отмечаю про себя, что Том не относит себя к тем, кого он называет «дети». Он, скорее всего, не ощущает себя обычным человеком, не говоря уже о ребенке.

– Лжете. Я чувствую это. Поэтому  спрошу у Вас еще раз. Есть ли что-нибудь где-нибудь, что вы найдете поистине прекрасным, настолько, что это вас затронет? – повторяю я, и мой голос более властный и настойчивый. Я пытаюсь заставить себя звучать устрашающе, но думаю, что справлюсь и тем, что есть. Он молчит, молчит довольно долго, после чего его прищуренные, полные отвращения глаза расслабляются, и взгляд становится пустым.

– Нет, – наконец, признает мальчик. И хотя я не удивлен правдивости его ответа, но более чем поражен тем, что он открыл это фактически незнакомцу; он, должно быть, понял, что не сможет дурачить меня также легко, как других. Его ровный голос холоднее, чем мороженое на Аляске. Зимой.

Одно очко в пользу Гарри Поттера. Психопат сбрасывает маску и открывается; это должно облегчить процесс.

– Тогда подумайте об этом. Если в этом мире нет ничего прекрасного, то есть лишь безграничное уродство, разрушая и разоряя которое, никогда не изменить соотношение между красотой и чудовищностью. Вы сможете создать что-то, лишь творя это из собственной красоты, – говорю я. Том смотрит на меня, и на его лице написаны недоверие, осторожность и обида. Он стискивает зубы, и в какой-то момент мне кажется, что Риддл попытается ударить меня, но он этого не делает.

– А кто сказал, что я желаю уничтожения? – в конце концов, спрашивает он, и его губы подрагивают. Понимаю, он чувствует угрозу, и знакомая магия начинает вращаться вокруг его гибкого тела.

Темная магия исходила от него, защищая и заворачивая в саван из теней. Джинни умирает у его ног. Буквы вихрем: «Том Марволо Риддл... Я – Лорд Волдеморт»...

– К этому выводу я пришел из-за вашего намерения стать Темным лордом с довольно забавным именем – «Волдеморт», ¬– с легкой улыбкой отвечаю я.

Кажется, он действительно растерялся, едва не упав. Хотя он еще очень молод, но его магия уже очень сильна, и я чувствую, что отвечая на мое рискованное заявление, она вспыхивают с ужасающей страстью. Наконец, его самообладание ломается, и реальные мысли просачиваются из его бушующего разума.

– Вы не можете знать этого имени. Я никогда не произносил его вслух, – бормочет он, и его глаза расширяются от гнева, а затем яростно прищуривается, словно у загнанного животного. Я делаю глубокий вдох, и решаю быть честными с ним. Я встаю.

Его рука быстро тянется к ноге, но он не достает вторую палочку.

Облегчение. Я бы не хотел снова драться с ним.

– Ну, я знаю это имя. И я могу также сказать, что если вы пойдете этим путем, то не просто умрете, а умрете дважды, и оба раза от моей руки. Вы потеряете ваш ум, красоту и, наконец, вашу душу, становясь бессмысленным, чудовищным воинственным полукровкой. Ваша армия будет биться лишь из страха, и не из уважения. Вы станете тенью своего нынешнего я, пародией. Вы никогда не найдете радости или удовлетворения в том, что делаете. И покинете этот мир в одиночестве, ненавидимый всеми, – я говорю четко и медленно, настолько сильно, как могу. Его глаза расширились еще больше, а тело остолбенело. Он дышит громко и быстро. Но это только на несколько секунд. Он тоже встает, лицом к лицу, глаза в глаза.

Внезапно я осознал, какое же счастье, что ему не еще и четырнадцати. Если он сейчас так агрессивен, но при этом собран, силен и осторожен, было бы невозможно оказать на него никакого влияния, если бы я появился несколько лет спустя.

Через год, при таких же обстоятельствах, он, уверенный в своих силах, не задумываясь, набросился бы на меня.

– Вы здесь, чтобы убить меня? – шипит он с вызовом и без видимого страха, хотя я отлично знаю, что именно нездоровый страх смерти диктовал все его будущие действия. Я не могу не восхищаться тем, как он хорошо скрывает это. Неужели в Вас обнаружилась скрытая доза гриффиндорского безрассудства и гордости, Том Риддл?

– Если бы я хотел этого, то сделал бы. Уверен, Вы тоже понимаете это, – осторожно ответил я.

Я сижу, мои руки расслабленно сложены, но глаза ни на минуту не отпускают его.

– Тогда чего Вы хотите? – заскрежетав зубами, спрашивает он и, затаив дыхание, падает обратно на свой стул.

– Я, скорее всего, буду пытаться спасти Вас. Но это может оказаться трудным, так как Вы не испытываете ко мне особой симпатии, – констатирую я, и он выглядит совершенно неподготовленным к такому ответу. Сбитый с толку, слегка наклонив голову и приоткрыв рот, он впервые за все это время выглядит как ребенок.

– Вы... Что?