Глава 2
Отказ от прав:
Люк Скайуокер не мой. Ой, подождите, это другая история!
Комментарии автора: Это будет глава, рассказанная Гарри.
Предупреждение: упоминается о насилии и прелюбодеянии. Спасибо за ваше понимание.
Глава 2.
PoV Поттера
Кто я? Я не человек. Гарри Поттер – это идеи: идеи справедливости, свободы, добра, чистоты и надежды. Они отзываются в сердцах потерянных и жалких, обиженных и оскорбленных. Шрам на лбу Гарри Поттера – это шрам всего мира, это призрак прошлых войн и страх перед войнами будущими.
Я уже давно отказался от моего права жить так, как любой другой человек: иметь семью, дом, собаку во дворе... Я никогда не хотел нести это бремя, но с некоторых пор это легло на мои плечи...
Я не могу подвести их. Я устал, но не имею никакого права выбора. Ибо я представляю идею – ту идею, которая им нужна. Я должен бороться дальше. И дальше, и дальше, и дальше, и дальше...
Кажется, война никогда не закончится.
***
Я сижу рядом с больничной койкой и с тяжелой пустотой на сердце смотрю вниз, на кучу мяса, которая, как предполагается, является Роном. Это даже отдаленно не напоминает Рона, отмечаю я. Сдирающее кожу проклятие поразило практически все его тело и большую часть лица, оставив его истекать кровью. Целители назвали чудом, что он выжил, поскольку подобная потеря крови могла бы убить и более крепкого мужчину.
В последнее время в Святом Мунго слишком часто пахнет смертью. И, конечно, есть причина этой волне роста насилия. Министерство, с их спешными попытками захватить оставшихся Пожирателей смерти: быстро, жестоко, без суда. Что в корне неправильно. Сейчас их друзья, семьи, возлюбленные, испуганные и возмущенные беззаконием, превратились в мстительное вражеское население. Миона и я снова и снова пробовали поговорить об этом как с Министром, так и с главой отдела Правопорядка, но в ненавистной ярости победы голоса нашей логики были заглушены и отодвинуты.
Без Дамблдора и Снейпа так называемая «светлая» сторона быстро забыла о своей морали и нравственности. И я... Ну, мне все труднее и труднее отождествлять себя с ними, ибо это только их вина, что война, которая должна была закончиться со смертью Волдеморта, все еще кипит под поверхностью волшебного общества.
Рон...
Рон попал в засаду оставшихся Пожирателей. Рыжий аврор был удачлив в дуэлях, но ни один человек не может быть бдительным постоянно, ежеминутно. Пойманный врасплох, он ощутил на себе всю ярость и гнев темных волшебников, налетевших на него подобно библейской чуме. Бедный Рон. И все же я больше не могу даже почувствовать печаль. После долгих лет страданий мои глаза остаются сухими, а разум пустым. И это не от того, что я не люблю Рона – моего Рона, который был мне другом с тех пор, как я был невежественным ребенком, кто принял мой недавний развод с Джинни. Это просто от того, что мое сердце обессилело от войны и потерь.
Глядя на его уцелевшие руки, я чувствую себя усталым, старым, отработанным. Я столько потерял и так мало получил, отдал всю мою жизнь, принес ее в жертву на алтарь моей миссии Спасителя, только чтобы обрести в ответ боль и сожаление. Я согласился на то, чтобы быть их жертвой, их героем и вождем, кумиром и символом... Агнцем на заклание. Я взвалил на свои плечи всю тяжесть войны, всю ответственность, и усиленно тренировался день и ночь, чтобы соответствовать ожиданиям народных масс.
Я был им нужен, да и нужен до сих пор, чтобы стать новым Мерлином. И даже не желая ни власти, ни знания, я принудил себя к этой роли и посвятил свою жизнь тому, чтобы стать достаточно сильным и нести бремя моего шрама-молнии. А толку?
В комнату вошла Гермиона. Глаза ее опухли от пролитых слез, но сейчас подобно моим они были сухи. После тех ужасных ссор, что были между этими двумя, я удивлен, увидев ее здесь. Я не стал бы винить, если бы она не пришла. В конце концов, именно она несколько дней назад застала своего мужа Рона трахающим Габриэль Делакур, и на ее глазах под весом грудастой блондинки рухнули последние опоры, поддерживающие ее хрупкое сердце.
Ее некогда яркие и любопытные черты обострились и ожесточились, изрезанные многочисленными потерями. Она, кажется, искренне беспокоилась о Роне, и я восхищаюсь силой ее всепрощения и любви. Мы оба знаем, что она, конечно, вернется к нему. Но мы также знаем, что дети будут плакать, взглянув на него, что он закроет дома все зеркала, и ему будет стыдно выйти на улицу, чтобы флиртовать с Розмертой.
Я вижу дрожащую нижнюю губу Гермионы, когда она говорит: «Они сделали из тебя чудовище, любимый, а я слишком устала, чтобы подбодрить, у меня больше нет сил, чтобы вести нас». Она продолжила: «Я надеялась на лучшую жизнь. Я прощаю тебя и прощаю всех, потому что хорошо знаю эту боль, которая заставила нас совершить все эти ошибки, любимый».
Пусть это произнесено шепотом, но я услышал все. «Ах, да, мы надеялись на лучшую жизнь. И она у нас была, Гермиона, мой дорогой друг», – думаю я, и горькая усталая улыбка появляется на моем лице. Но эти идиоты, пьяные от победы, что даже не принадлежала им, ибо я дал больше крови, чем кто-либо еще для ее достижения, они уничтожили все. Они затравили чистокровное общество до состояния дикого животного, а когда зверь боится за свою жизнь, он со всей яростью защищает ее существование. Разве мы не можем жить в мире? Я часто спрашивал себя об этом прежде. Теперь я уже не надеюсь.
***
Я выхожу из Святого Мунго и в пекарне рядом выбираю себе булочку с корицей. Пекарь – волшебник, и он, как большинство из них обычно и делает, смотрит на меня с открытым обожанием и жалостью. Он отказывается взять мои деньги, и я сую их в рукав. Здесь есть маленький стол с несколькими стульями вокруг, и вот я сижу, жую и прогоняю прочь свою боль.
Ко мне подходит маленькая девочка, взглядом невинных глаз цвета морской волны сверля дырку на моем лбу, и милый румянец расплывается по ее щекам. Своим мелодичным голоском, который еще не был поврежден уродством этого мира, она спрашивает, не Гарри Поттер ли я.
Я киваю.
Она дает мне булочку, улыбается, хлопает ресницами и с блеском в глазах сообщает мне, что ее мать рассказала ей все о том, какой я классный. Когда-то я завидовал родителям и очень желал самому испытать радость отцовства, но это было до выкидыша у Джинни, ее депрессии, смерти Молли, развода. Это было в те времена, когда я все еще думал, что мы будем жить долго и счастливо.
Малышка просит показать мою палочку, потому что мать рассказала ей все о том, как знаменита эта волшебная палочка. И она рассказала, как я обманул Вы-Знаете-Кого, в полной уверенности, что все было под контролем. Я пытаюсь улыбнуться в ответ на ее наивное восхищение, но мышцы лица способны изобразить лишь гримасу иронии. Я объясняю ей, что больше не использую палочку, потому что она значительно слабее, чем моя магия, после чего съедаю булочку, которую она так мило предложила. И ухожу.
Шагая быстро и размеренно, я стремлюсь укрыться в месте, которое успокаивается меня. В месте, где я нахожусь рядом с друзьями, любимыми, наставниками, родителями, одноклассниками.
***
Кладбище холодное и сырое, с пострадавшими от непогоды крестами, словно прорастающими направо и налево; с небольшими статуями херувимов, старыми и выцветшими; с увядшими цветами и гниющими приношениями. Это площадка разложения и смерти больше не является для меня местом скорби – для меня это место воспоминаний. Я сижу рядом с могилой Снейпа, чувствуя себя ближе к этому человеку, чем я когда-либо был. Теперь я понимаю его: его язвительную душу и глубоко укоренившийся цинизм, его внутренняя силу, сформированную годами одиночества и вины. И, так или иначе, я сожалею о его смерти более чем чей-нибудь. Сейчас я вижу, что это был тот, кто мог бы стать для меня близким. Северус, кто, несмотря на потерю всего, все еще был готов бороться, чтобы нести бремя данной ему роли, чтобы найти храбрость где-нибудь внутри своего почерневшего сердца.
Воспоминание о недавнем событии взрывается в моем сознании. Женщина из рода Паркинсон, с плачущим ребенком на руках, умоляла поверить, что, несмотря на ее семейные связи, она не была последовательницей Волдеморта и никогда бы не сделала ничего плохого, ничего преступного. Я знал, что она не врет, но ее казнили бы в любом случае: военные действия закончились, и мой голос был больше не нужен. Сейчас значение имел лишь голос Министерства. Все внутри меня кричало, что они просто создали себе еще больше врагов, посеяли семена новой войны, но мои вопли никогда не достигали ушей правительства волшебников. Я был солдатом, а не политиком, и моя работа здесь была закончена.
Иногда мне приходится бороться с желанием уничтожить все: Министерство, Аврорат, Визенгамот. Уверен, что смог бы, если бы решился – силы для этого у меня хватит, но я просто чувствую: в подобных опрометчивых действиях нет никакого смысла. Если бы Министерство пало, власть мгновенно захватил бы хаос, и после краха старых структур власти вспыхнула бы гражданская война, с помощью которой различные влиятельные круги попытаются навязать свой собственный режим.
Я понял, что, вероятно, именно поэтому чрезвычайно мощные маги зачастую поддаются желанию стать диктаторами.Они просто хотят сформировать общество согласно их идеалам, потому что чувствуют, что эти жаждущие власти ничтожные волшебники, управляющие нами, абсолютно бесполезны, чтобы принести какие-либо улучшения в жизни людей. Но я не разделяю это желание.
О, я был бы великолепным диктатором! Еще бы! Ведь я порядочный, заботливый, сильный, знаменитый... И все же я не собираюсь попадать в эту ловушку, чтобы уничтожить режим Министерства и заменить его на что-то лучшее, сколько бы времени не прошло. Стиснув зубы, я сдерживаюсь и позволяю обществу держаться выбранного им пути, хотя меня и возмущает тоталитарное правление в эту новую «Эру Света».
Вокруг меня нет могил Пожирателей Смерти. Они не получат ни вечного покоя, ни скорби. И не смотря на то, что они во главе со своим маниакальным Лордом погубили мою жизнь, это отсутствие по-прежнему беспокоит меня. Меня тревожит то, как победители пишут историю, сейчас и всегда. И, как в те времена, когда закончилась вторая мировая, матери не смели оплакивать своих сыновей-нацистов, а жены – своих нацистов-мужей, так и сейчас никто не осмелился бы оплакать потерю этих человеческих жизней. Может быть, я стал мудрым, таким же, как когда-то был Дамблдор, но я больше не ненавижу врагов моих, а вместо этого жалею и скорблю, словно они были моими близкими.
Дамблдор, который был единственным, кто когда-либо увидел боль и утраты Гриндевальда, единственным, кто заглянул в душу Волдеморта и понял, что тот был потерянным, жалким, отравленным ненавистью ребенком. Я мучительно скучаю по Альбусу, его доброй силе и ласковой мудрости, несмотря на то, что лишь недавно осознал, каким по настоящему великим человеком он был, насколько глубоко осознавал, что главное в жизни – это любовь и радость. В моей жизни полно славы и волшебного величия, но без веселья и любви она пуста и бессмысленна.
Если бы у меня был сын, я назвал бы его Альбус Северус Поттер. Но дожив до двадцати пяти лет, я до сих пор безнадежно одинок, так что не думаю, что у меня когда-нибудь будут дети.
Лежа на мокрой траве, я вызываю мой Патронус, сотканный из моего детства в Хогвартсе, теперь уже навсегда умолкнувшего смеха близнецов Уизли, веснушек Джинни, постоянно грязного носа Рона и вечно поднятого пальца Гермионы, из карты Мародеров и Всевкусных бобов. Олень приходит ко мне, и мягко тычется своим носом в мое плечо. Я очень хорошо владею этим заклинанием, и мой олень больше не является эфирным созданием: это настоящий, осязаемый, материальный олень, полный света и смеха.
Я ласкаю его, и он опускается на колени рядом со мной. «Я скучаю по тебе, папа», – мелькает в моем сознании, и тогда я стараюсь не думать об этом: я всегда был сиротой, и мне нет оправдания, чтобы все еще тосковать о моих родителях. Я засыпаю, и мне снится Альбус – мой духовный отец, мой наставник. Он обнимает меня, и я жалуюсь ему, что потерял желание жить и безумно ненавижу, что со всей своей силой ничего не могу исправить.
– Альбус, – бормочу я, – это то, за что я продал свою душу? Если это так, то это нечестно, и я готов пожертвовать свою жизнь, чтобы обмануть судьбу и посмеяться над Богами. Высмеять, использовать и подшутить...
– Не всегда все происходит правильно, мой мальчик, – тихо, в своей отеческой манере, отвечает он.
– Почему? – спрашиваю я, и в первый раз, честно говоря, за долгие годы, мои глаза на мокром месте и их покалывает от непролитых слез.
– Поскольку судьба – это большое колесо, и зачастую оно приводится в действие задолго до того, как мы смогли сделать что-либо, чтобы предотвратить это, – приходит мягкий ответ, и его выцветшие глаза мерцают любовью.
– К дьяволу это колесо, - заявляю я дрожащим от ярости и сожаления голосом. Мой кулак упирается в грудь Альбуса, в то время как он притягивает меня все ближе. – Я вернусь и все изменю. Я сделаю. Я найду способ.
– Возвращение – это очень сложная вещь, мой мальчик, – в голосе Альбуса я слышу тревогу и отеческую заботу. – Путешествие во времени никогда не было обычным делом даже для самых опытных среди нас, хотя в распоряжении Министерства было множество хроноворотов. Однако никто не пытается исправить свою жизнь посредством игры с судьбой, Гарри. Ты не задумывался, почему?
– Это опасно. Это самодовольно. Это безнравственно. Это эгоистично. Я знаю. Но, Альбус, если я сделаю это для тех, кого люблю, а не для себя; если я сделаю это, чтобы предотвратить войну, чтобы сохранить как моих союзников, так и моих врагов, разве это не будет правильным? – отвечаю я, вцепившись в него взглядом. Мой голос звучит изломанно и отчаянно.
Веселый блеск снова вспыхивает в его глазах, и от этого мне становится как-то не по себе. Он улыбается своей вечной, мудрой и загадочной улыбкой.
– Следуя этим доводам, действительно, было бы правильно сделать это. Ты на самом деле желаешь следовать этим курсом, Гарри? – спрашивает он, и больше не выглядит как Альбус – это что-то древнее и вечное, страшное и красивое.
– Да, – хрипло шепчу я, ибо боюсь ошибиться, не зная ответа. Я понятия не имею, что означает этот вопрос, и почему это все меньше и меньше кажется сном, все больше и больше похоже на суд. Но я успел сказать «Да», прежде чем все поглотил свет.
***
После того, как свет рассеялся, я вижу траву и чувствую запах земли, влажность и сырость листьев. Я на кладбище. Это то же кладбище, только гораздо меньшего размера, здесь меньше могил и гораздо меньше печали. Мгновенно я чувствую прилив волшебной силы и понимаю, что больше не в своем обычном времени. На долю секунды мой ум наполняется паникой и страхом, но я смахиваю их в сторону, вернув себе спокойствие и контроль над своей магией. Я потрепанный бурями, закаленный воин, а если это часть войны, я решил драться. Да будет так.
Поразмыслив, я встаю: мое тело болит, словно мышцы двигаются в первый раз после веков неподвижности и сна. Я иду к очень свежей могиле и читаю: «Александр Лавгуд, 1885-1940». Таким образом, я делаю вывод, что нахожусь в 1940 году, и пытаюсь понять, почему это год оказался чем-то особенным.
1940?
Если мне предназначено остановить Гриндевальда, то для этого уже слишком поздно, ибо сейчас война была уже готова принять гигантские размеры. Нет, я не могу быть призван, чтобы в начале сороковых годов остановить магическую или маггловскую войну, это слишком сильно изменило бы будущее, это слишком сложная миссия для меня.
И вдруг я вспоминаю про Волдеморта. Если мне не изменяет память, его первый крестраж был создан в начале его шестого года в Хогвартсе. И он впервые совершил убийство в своем пятом. В моей голове проносятся раздражающие образы призрака Миртл, вспыхивают воспоминания, и я чувствую прилив гнева ко всей несправедливости по отношению к Хагриду. Но в мое время великан мертв, а в этом он всего лишь ребенок. Мой гнев успокаивается, и в моей голове, словно эхо слов ребенка, появляется цель 1940 года.
В 1940 году Волдеморт еще не был Волдемортом.
Он уже был исключительно умным и прилежным ребенком. Подросток с темными амбициями? Несомненно. Но не убийца и не Темный Лорд. Мой комплекс героя поднимает голову, и я думаю, что возможно сейчас смог бы сохранить его, освободить и направить.
Может быть, я все еще могу спасти Тома, а если не смогу – просто убью его.