Сердцевина палочки

Отказ от прав:
Гарри Поттер и Том Риддл мне не принадлежат. А если бы они были моими... Но давайте не будем задерживаться на этом.
Комментарии автора: Это своеобразное AU. В этой версии детства Риддла, он был усыновлен магглами в совсем юном возрасте. Я вношу это изменение, потому что собираюсь показать довольно справедливого Риддла, а для этого хочу дать ему достойное оправдание своей бездонной ненависти к... ладно... ко всем.
Кроме того, это в конечном итоге будет слеш. Очень нескоро. Мне нравится, когда мои истории медленные и реалистичные. И да, СЛЕШ означает мужчину с мужчиной, на случай, если кто-то еще не знает. И я имею в виду - вместе. Остерегайтесь.
Еще будут некоторые формы путешествия персонажей во времени. Я знаю, что это клише, но, черт возьми, даже Роулинг использует его, чтобы снять сюжет ГПиУА. Так что не стонать, когда я отправлю Гарри в прошлое.
Кроме того, и это ВАЖНО, эта история будет написана от первого лица (PoV), но со сменой рассказчиков. Когда я пишу, как Том, мой язык неизбежно будет изобилующим украшениями, напыщенным, высокомерным и слишком сложным. Потому что, как я полагаю, Том разговаривает сам с собой именно так. Но не вся история будет написана подобным стилем, так что потерпите меня за эту главу.

Глава 1.

PoV Том
Кто я?
Мммм... Я не уверен, что знаю, с чего начать. Если честно, я даже не могу претендовать на то, чтобы называться человеком в той мере, в какой хотелось бы. Что касается моего имени – Том Марволо Риддл – то ни одно из этих слов ни в коей мере не определяет ни меня, ни мой возраст. Я не знаю, почему моя личность так важна, ведь, в конце концов, единственное, что имеет значение – то, чего я достигну. Мы – это то, что мы можем сделать.

В один прекрасный день вы узнаете меня, но под другим именем. Я изменю мир.
Он пришел и забрал меня из приюта, когда мне было шесть лет. Маггл противного вида: с отвратительным телосложением, большими жирными руками и гнилой, убогой личностью. И в течение всех этих лет я каждый день мечтаю о мгновении жестокой мести. Каждый мой вдох сопровождает мысленный образ этого человека, который беспомощный, промокший и жалкий лежал бы в луже крови, глядел на меня и умолял...
Этот маггл, которого я буду называть - «человек», был объектом глубокой, самой подлинной ненависти, которую я когда-либо чувствовал. Ранее, в приюте, я, конечно, уже познакомился с ненавистью, но это были просто дети, которые в своем невежестве и страхе издевались надо мной за то, что я был выше их. С этими беспомощными, жалкими существами я не чувствовал себя таким ненавидящим. Их было легко напугать и заставить заплатить. И потом, мне никогда не придется встретиться с ними снова.
Но его принудительное присутствие в моей жизни сделало меня больным. Его голос был тошнотворным. Всякий раз меня мутило от того, как он пытался сделать его шелковистым, соблазнительно нашептывая ласковые слова мне в ухо. Его грубый, грязный внешний вид так резко и сильно оскорблял мое чувство прекрасного, что один взгляд на него отталкивал и возмущал настолько, чтобы сделать меня больным на всю оставшуюся часть дня. И под этим я имею в виду настоящую болезнь: как разума, так и внутренних органов желудочно-кишечного тракта.
Его бледная нездорового цвета кожа светилась во мраке, а покрытые жиром и потом, влажные волосы вились. Клянусь, у него по всему телу был черный, густой и влажный волос, словно мокрый мех. Когда он случайно дотрагивался до меня, мои кишки всякий раз дергались в ответ на такое отвратительное ощущение.
По иронии судьбы он любил меня так сильно, как я его ненавидел. При любой возможности он клал свои сальные руки на мои плечи, волосы, шею. До сих пор моя память хранит до мурашек неприятное воспоминание, когда он нежно провел пальцем по моей щеке, оставляя за собой след жирных органических компонентов. Но перед этим он взглянул на меня. И, к моему ужасу, в этих неприятных, темных, желтоватых глазах всегда были желание и привязанность. Хочется выругаться.
Это множество прилагательных, что я использую, чтобы описать его, не может покрыть даже половину всей жути. Вы спросите, использовал ли он меня когда-либо? Нет, не очень, но это вряд ли имеет значение. Само его существование оскорбило меня больше, чем могли бы его действия.
В одно время я поймал его, когда он шпионил за мной. На улице, чтобы убедиться, что я не встречаюсь с другими, как если бы я был его собственностью. Меня преследовали осмотрительно и осторожно, тщательно рассчитывая путь. Я не реагировал, потому что не было ничего, что я не смог бы перенести, лишь бы избежать общения с ним, но ощущение того, как этот желтушный глаз цепляется за мое тело, словно больной ребенок за фартук своей матери, заставляло чувствовать себя неописуемо неловко. Иногда, я должен признаться, это даже пугало меня. И нет ничего, что я ненавижу больше, чем свой страх.
Оказаться объектом одержимости сумасшедшего, угрюмого человека было, конечно, далеко не самым приятным и лестным. И я не параноик, когда чувство огромной опасности приближается с ним рука об руку.
Человек... Однажды он сломал мне руку, когда первый и последний раз применил в отношении меня физическое насилие. Он со всей силы ударил меня какой-то металлической трубой на несколько сантиметров выше запястья, и я чувствовал, как хрупкие кости растрескивались под жестким ударом. Очевидно, ему не нравилось быть отвергнутым раз за разом, и когда я в очередной раз сделал это, он держал меня за сломанную конечность, а я понимал, насколько хрупко мое физическое существо, и как легко этому телу наносится непоправимый ущерб. Я чувствовал себя беспомощным. И, пожалуй, если и есть то, что я презираю больше, чем свой страх, так это чувство собственного бессилия.
Когда я получил письмо из Хогвартса, по-моему, стало еще хуже, если можно придумать что-то хуже, чем это скучный, однообразный, отвратительный образ жизни. Он ничего не хотел знать о волшебниках, заклинаниях и единорогах и сказал, что только заботится о моем благополучии, и не считает меня готовым жить самостоятельно в столь длительные промежутки времени, потому что я неправильно и плохо себя веду. Человек был просто зол, что я уезжаю на несколько месяцев в году, а он не может это предотвратить. И к его подавленному вожделению и беспокоящим потребностям добавился гнев за мое странное уродство и необходимость отправляться в замок, что сделало совсем невыносимым нахождение рядом с ним.
И, к сожалению, до сих пор, мне нужно возвращаться к нему каждое лето: к его жирным рукам и мокрым поцелуям в щеку с пожеланием спокойной ночи. Проклятое Министерство не будет признавать самостоятельным тринадцатилетнего.
Министерство магии... Оно нуждается в радикальных переменах, и я добьюсь, чтобы такое изменение произошло... однажды.
Никто не будет оцениваться по возрасту, богатству или связям. Только один истинный критерий, простой и неопровержимый – это сила.
Проживание со мной под одной крышей позволяет ему делать то, что он очень любит – ежедневно будить меня. Я изо всех сил стараюсь проснуться прежде него, завожу будильник на более раннее время, сплю в другом месте, но так или иначе ему удается разбудить меня очень часто. Для меня настоящий кошмар, когда он делает это.
Не выразить словами как мерзко, когда первое ощущение после пробуждения состоит из гнусного запаха, отталкивающего взгляда, противного звука его голоса и избегания его поглаживаний. Я терял желание продолжать жить, чтобы выносить эту тошнотворную ситуацию день за днем. Его заискивание и постоянные усилия, чтобы добиться ласки, а то и интимной близости, ощущались почти физически и душили меня, как и отвращение других окружающих меня людей. Легкомысленные, бесполезные, нуждающиеся, уступающие мелким неприятностям... На мой взгляд они, просто молили о насильственной смерти, чтобы положить конец их отвратительному существованию.
Действительно, хотя я и говорю о конкретном человеке, с которым живу на данный момент, но я никогда не считал его гораздо хуже, остальных человеческих существ, особенно магглов. Такое заключение было бы абсурдным: просто он является тем, чего мне не избежать и от чего не скрыться. К счастью, мне удалось обойти почти все, что можно было бы назвать общением: например, я притворяюсь, что забочусь о том, что случилось с этими распущенными неряхами, которые раньше были со мной в приюте, или пожимаю потные руки толстякам, большинство из которых, к сожалению, являются родственниками человека, и любезно улыбаюсь на рассказы о зловонных старушках.
Но он... Он просто неизбежен. Он ухмыляется, будучи как обычно липким и маслянистым, и снисходительно указывает: «Ты должен называть меня папочкой, ты знаешь». Хоть это и невыносимо трудно, но я стараюсь сдержать желание (кажется, что, в конце концов, я не удержусь) вонзить ногти глубоко в трухлявую плоть его щек и содрать его трогательную улыбку.
***

О, пожалуйста, простите меня, я увлекся. Мои извинения.
Это прискорбно, то, как вся эта ненависть и отвращение накапливаются во мне и направляются против вида Homo Sapiens в целом. Но как вы можете винить меня? Как я могу не ненавидеть эту группу живых организмов, когда последние результаты их эволюции включают в себя такие образцы как человек, стоящие в деловой части города распутные девки, кокотки, демонстрирующие своих последних мужей в «Ежедневном Пророке» и имбецильные сплетники, что больше заботятся о местонахождении очередного новорожденного ужаса Господня, чем о собственных кровных детях?
Последние продукты разведения этого распространенного вида крайне неутешительны и, мягко говоря, вызывают тревогу. На самом деле большинство Homo Sapiens вокруг меня, кажутся не более чем бессодержательными, простите, существами, не имеющими ни эстетической привлекательности, ни умственной сложности, постепенно эволюционирующие в сумчатые грибы. Как бы мне этого хотелось, но я даже не могу освободить волшебный народ. Однако осмелюсь сказать, что если бы человеческий род столкнулся смертельной опасностью в виде грибковой инфекции, я бы с удовольствием оказал поддержку этим грибам.
Ах, боже мой, как сказал бы хитрый идиот Дамблдор, который бесит меня своей наблюдательностью, я, кажется, заражен мизантропией. Этот отвратительный мир наполнил меня ядом, и, в конце концов, не важно, как сильно я старался оставаться приятным и вообще хорошим человеком, чтобы оставить в прошлом садистского ребенка, что сдирал живьем кожу с маленьких зверюшек в сиротском приюте. Весьма прискорбно, не правда ли?
Увы, моя ситуация не показывает никаких признаков улучшения. На самом деле все наоборот. Почти каждое взаимодействие с человеческим обществом разочаровывает меня еще больше и питает мою ненависть к человечеству, или, по крайней мере, его большей части. И я действительно боюсь времени, когда мне нужно идти на рынок: скользить между паршивыми, громкими, пухлыми существами, пробираться мимо зловонных, нелепых, умственно отсталых организмов и использовать так много сил, пытаясь избежать их прикосновений и взглядов. Стоит ли того прохождение через этот хлюпающий кишечник, только чтобы получить молоко или апельсины?
Ирония в том, что сила, с которой я привлекаю людей, прямо пропорциональна мощности, с которой они отталкивают меня.
«Какой прекрасный мальчик! Милый, тихий, красивый и вежливый. Вы должны очень гордиться своим сыном. Я слышал, что он много делает в школе. Исключительный ребенок...»
Я все менее и менее желаю посещать те места, в которых мне не быть в одиночестве или с людьми по собственному выбору, даже если это касается моего личного здоровья и благополучия. Никакая потребность не сильнее того, чтобы бежать из этой хихикающей и безмозглой массы, пропитанной потом, косметикой и вредными запахами, плотно завернутой в отвратительное чувство моды. «Дерьмо в сахаре», – как говорит мой знакомый Абраксас Малфой. Я считаю, это точное описание в настоящее время очень подходит для большинства представителей рода человеческого.
Самое смешное, что они знают как неинтересны и скучны, ибо если бы не понимали, как они утомительны и неприятны, то не покрывали себя тоннами косметики и туалетной воды, не скрывали свои слабые тела под самой дорогой и кокетливой одеждой, не покупали такие книги, как «Руководство для чайников» и не обнажали интимных частей тела, в отчаянной попытке привлечь внимание. Не так ли? Идиот, это был риторический вопрос. Конечно, они не будут.
Это настоящий позор, как разум далек от моды в наши дни. Я очень скучаю по редким исчезающим качествам, показывающим наличие ума, и вскоре, боюсь, нам придется посетить музей, чтобы увидеть последних разумных существ, например, как Гриндевальд, которые станут такой редкостью, что на музейной табличке под их чучелом будет значиться: «Самый ценный экспонат».
«Представьте себе, – скажут о них, – это были люди, которые видели, как сделать этот отвратительный мир лучше...» И масса слабоумных, и не нужно оправдываться, Homo Sapiens в благоговении будут смотреть на то, что раньше было остроумным и способным человеком, подобно тому, как они делают это сейчас с египетскими мумиями.
Что касается меня, то я буду молиться каждую ночь, чтобы апокалипсис наступил как можно раньше, наподобие очередной смертоносной эпидемии чумы или крупномасштабной магической опасности. К примеру, если вам интересно, массовая вспышка безумия дементоров.
На самом деле я, вероятно, просто совсем чуть-чуть преувеличиваю. Я не ненавижу каждого человека, только потому, что он принадлежит к этому роду. Я должен признаться, есть плачевно небольшое число Homo Sapiens, просто замечательных, которых я нахожу довольно интересными и даже порой, когда я действительно отчаянно нуждаюсь в компании, привлекательными. Горестно, что их количество можно пересчитать по пальцам одной руки, и, кажется, все они будут прокляты с этим их жалким желанием руководить и манипулировать; желанием, которое я смог весьма легко использовать в своих интересах.
Как ни странно, несмотря на их собственные вопиющие недостатки, некоторые из этих людей согласны со мной по большому кругу вопросов, а многие из них испытывают аналогичные моим чувства по отношению к остальной человеческой массе (или, по крайней мере, к большей ее части). Отрадно иногда знать, что не только я изливаю волну злых, ядовитых чувств по отношению к магглам. Возможно это наш общий интерес, дальнейшее совершенствование которого я должен рассмотреть.
Иногда мне хочется спросить, как они могут выносить столько жути и уродства в этом мире, оставаясь в своем уме. Хотя я знаю ответ: в отличие от меня они еще как-то вписываются в то жуткое варево, что представляет собой наше общество. Что касается меня, иногда я сам схожу с ума, и моя защитная злоба, в меру антиобщественный образ жизни и обычные убежища, кажется, больше не в состоянии помочь мне держать спину или незаметно отпустить мои пороки.
Раньше местом, где я нашел для себя покой, был Хогвартс, но теперь я больше не ощущаю его даже там.
Хогвартс...
Отлично, и там нужны изменения. Изменение численности персонала, учебных планов, стандартов поступления; Хогвартс формирует будущее магической молодежи, а для этого он должен дать им силу, уверенность в себе, научить естественной иерархии, войне. Требуется преподавать этим маленьким болтливым идиотам, этим глупым дамблдорам, что мир жесток, что магглы завистливы и неумолимы, и что рано или поздно будем либо мы, либо они.
В тот момент, когда я, сидя в одиночестве в своем маленьком мире, изо всех сил пытаются сохранить разум, приходит мой человек. Он приходит и гладит меня по голове, словно домашнее животное, пачкая мои волосы своим жиром, и смотрит на меня своими желтушными, влажными глазами. Он адресует мне вкрадчивую, многозначительную улыбку и показывает отвратительные зубы. Мне чудовищно обидно, что я чувствую себя беспомощным перед этим отвратительным слизняком. Я хочу убить его, разорвать на множество истекающих кровью кусков, но просто не могу найти в себе сил, чтобы переместить онемевшие конечности. Я должен был бы бросить в него проклятие кипения крови, режущее заклинание и десять Авада Кедавра. Довольно странно, я не могу решить, хорошо ли то, что я оставил его в живых, принесут ли положительные плоды мои усилия держать себя в здравом уме, или же это жалкие результаты моей трусости. Странно.
Я снова вижу его перед собой, как и в течение всего года: жалкого, лежащего в луже своих телесных жидкостей, скулящего и умоляющего, дрожащего и хныкающего. Я не знаю: или это снова мои ядовитые фантазии и опасные пожелания, или на этот раз я действительно потерял контроль и напал на него. Я не хочу знать. Я сохраняю мои кровавые фантазии с его участием, чтобы сберечь мое здравомыслие и мою доброту для того малого количества людей, которые заслуживают это. Тех, кто признает реальность моих грандиозных видений разрушения, кто ощущает мое превосходство и повинуется мне. Я не причиняю им вреда. А эти фантазии сдерживают меня от того, чтобы я не совершил убийства слишком рано, подвергая опасности свои планы. Без них я не смог бы держаться.
И поэтому я просто шагаю вперед и бью его в живот так сильно, как могу, услышав мокрый звук лопнувшего кишечника. Я смеюсь, глядя, как капает кровь с его губ. Я пинаю снова и снова, пока не чувствую, что его брюхо превратилось в бесформенное алое месиво. Я не хочу применять магию. Я хочу сделать это сам.
Я ломаю его пальцы один за другим. Пальцы, которыми он хотел схватить, ласкать и щупать меня. Яростно наступаю на лицо и ломаю его огромный кривой нос. Звук перелома добавляет мне блаженства, я становлюсь на колени и ногтями режу на полосы его тошнотворное лицо, которое он хотел, чтобы я целовал; разрываю его горло и кастрирую, раздавливая гениталии ботинком; и зарываюсь в его плоть, пока не добираюсь до скелета... Я не знаю, хочу ли, чтобы так было на самом деле или нет. Это пугает меня своей больной безжалостностью: факт, что я действительно потерял контроль, освободил себя и, наконец, действительно сделал все это.
Конечно, я не сделал этого, глупец!
Я все еще здесь, один в своей комнате борюсь сам с собой во власти галлюцинаций и предлагаю себе утешительные виденья мести против этого тошнотворного мира.
Мои дни текут как мучительно медленный поток, и я теряю все лучшее, что было во мне, и ничего не получаю взамен. Даже когда я в хорошем настроении среди достойных волшебников занимаюсь делами, которые мне нравятся, уроками, квиддичем, я пуст. Внутри меня существуют лишь брезгливость и отвращение, как бы я ни старался спасти себя из этой тюрьмы моей ненависти. Истории войн и восстания гоблинов заставляют меня хихикать, когда я сравниваю их с тем, что происходит во мне.
Лишь иногда, в те, по-настоящему редкие, минуты, когда я слушаю Хогвартс, играющий на волшебных скрипках и ем в темноте шоколад; лежу полуголый на мягких подушках и говорю с людьми, которые обожают меня и следуют за мной; какая-нибудь увлекательная книга о Темных Искусствах лежит на моих коленях, а зелье, которое я варю, кипит – я могу забыть обо всем и на какие-то доли секунды искренне поверить, что я ДОЛЖЕН быть счастлив, достигну триумфа, и мне не нужно уничтожать этот мир.
Как же больно падать, когда в мой маленький рай или, вернее, в мой маленький приют вторгаются и разрушают, и я вновь окунаюсь в этот безнадежный океан отвращения и насилия. И я чувствую, что с каждым разом выбираться из него все труднее.
Змеи, с которыми я говорил, сделали хороший вывод: «Ты не можешь спрятаться от реальности, Том. Но ты можешь изменить её».
И через них в моих ушах эхом звучит голос Салазара.
Чего бы я действительно хотел, так это посмотреть на мое собственное вскрытие, хотя я и не собираюсь умирать. Никогда. Мне любопытно увидеть, как физически будет выглядеть отвращение, которое по ощущениям наполняет меня. Иногда я представляю себе этот процесс и думаю, что некоторые Homo Sapiens вскрыв меня не найдут ни легких, ни сердца, ни кишечника, ни печени. Лишь некая мягкая заразная смесь из ненависти и отвращения. Мне был бы интересен анатомический анализ ненависти.
Третий год, лучше бы ему быть интересным. Или же мне придется сделать его таким.

***

PoV Дамблдор

Я всегда радуюсь началу нового учебного года. Вот и Фоукс тоже: сейчас он счастливо щебечет, а через минуту будет петь что-то глуповатое, но довольно приятное. Лишь два облака отбрасывают тени на мои мирные размышления. Геллерт, с которым связано увеличение числа нападений на магглов и полукровок в Центральной Европе, и Том Риддл.
Том Риддл, который с каждым годом все дальше и дальше погружается в темноту. В столь юном возрасте и уже чудовище, неспособное испытывать дружбу, любовь. Какая трата таланта, да и красоты тоже.
Напевая себе под нос, я откусываю кусок от шоколадной лягушки. Том... Я думаю, нужен кто-то, чтобы показать ему, насколько он еще молод и неполноценен в своей глупой и несправедливой злобе. Но это точно буду не я, ибо судьба уже назначила мне своего Темного Лорда – моего бывшего любовника, Геллерта. И видимо довольно скоро мне придется встретиться с ним.
Воистину, я надеюсь, что кто-то еще, кроме меня заметит болезнь за сладким фасадом Тома, в искупление наших долгов перед мальчиком. Кто-то предпочтительно сильный и умный. Мудрый. С хорошим пониманием детских травм. Лучше всего легилимент.
Да, я знаю. В конце концов, эту проблему, вероятно, придется решать мне самому.
Ну да ладно...
Я смотрю на скучное официальное письмо, лежащее на моем столе, и вздыхаю.
«Дорогой профессор Дамблдор,
Напоминаем Вам, что согласно преподавательским планам для студентов седьмых курсов на следующий год требуется доставка следующих учебных материалов...»
Одна работа и никаких развлечений...