Глава 11
Тишина Балморала была нарушена лишь тиканьем старинных часов. В огромном зале, залитом бледным светом луны, сидели Елизавета, Филипп и Чарльз. Воздух был пропитан напряжением, ожидание тянулось бесконечно долго. Они ждали человека, посланного из Парижа, — того, кто должен был сообщить о судьбе Дианы.
Стук в дверь прозвучал, как выстрел. В зал вошел высокий, строгий мужчина в темном костюме. Он передал Чарльзу запечатанный конверт и, едва заметно кивнув, развернулся и вышел, оставляя после себя только тяжелую тишину и нарастающее чувство тревоги.
Чарльз, не разрывая конверта, передал его королеве Елизавете. Его лицо, обычно скрывавшее эмоции за маской холодного спокойствия, было неестественно бледным. Он сжал кулаки, костяшки пальцев побелели. Его обычно прямая осанка немного ссутулилась, словно под тяжестью невыносимого груза.
Елизавета развернула конверт, её руки слегка дрожали. Она прочитала короткое сообщение, и её лицо побледнело ещё сильнее. Филипп, державший её за руку, сжал её пальцы сильнее, словно пытаясь передать ей свою поддержку.
Когда Елизавета закончила читать, она подняла голову и посмотрела на Чарльза. В её глазах было не столько горе, сколько глубокое, ледяное отчаяние. Она медленно передала конверт Чарльзу, не произнося ни слова.
Чарльз смотрел на письмо, Он читал не торопясь, словно пытался не поверить в написанное. Когда же смысл дошёл до него, он резко сжал кулаки, его лицо окаменело. На мгновение он выглядел так, будто внутри него всё застыло, словно замерзший водопад. Ни слез, ни крика, только каменное, неподвижное лицо, выражающее немыслимую боль и шок.
Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он произнёс, голосом, лишенным всяких эмоций:
— Автокатастрофа…
Он произносил слова медленно, как будто каждое из них было тяжелее камня. В его голосе не было слышно ни гнева, ни горя, только пустота, бездна, проваливающаяся внутрь.
Филипп положил руку Чарльзу на плечо. Это было единственное, что он мог сделать. В этой тишине, в глубине холодных, неподвижных глаз Чарльза, скрывалась невыразимая боль, беспросветное отчаяние и глубокое, подавленное чувство вины.
Чарльз медленно поднялся, словно его ноги несли невероятный груз.
Достигнув своей комнаты, он рухнул в кресло. Он нуждался в поддержке, в утешении. Рука сама собой потянулась к телефону. Номер Камиллы набрался почти машинально.
Гудки в трубке казались бесконечно долгими, каждый из них отдавался в ушах Чарльза, как удар молота по наковальне. Наконец, голос Камиллы – тихий, мягкий, успокаивающий – прозвучал в трубке.
—Чарли? Что случилось? Ты так рано позвонил.
Слышалась тревога, искреннее беспокойство, которое растопило бы лед, если бы сердце Чарльза не было сковано ледяным ужасом.
Он не смог сразу ответить, просто закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Слёз не было, только ощущение пустоты, зияющей черной дыры внутри.
— Диана… погибла
Прошептал он наконец, голос его был еле слышен, надломлен болью. Слова звучали как приговор, как вынесенный судьей смертельный вердикт.
В трубке повисло молчание, тяжелое, давящее, пронизанное сочувствием и ужасом.
Затем, тихий, полный сочувствия вопрос
— Когда ты скажешь детям?
Вопрос, заставивший Чарльза сжаться ещё сильнее. Он представил лица детей, их невинные, доверчивые глаза. Как сказать им? Как объяснить, что их матери больше нет? Что их любимого человека не стало? Каким образом сломать их хрупкий мир, разрушить их уютный уголок, где всё ещё царила иллюзия безопасности и материнской любви?
Он ответил еле слышно, голос его был хриплым от сдерживаемых слез
— Когда проснутся… Пока они спят… у них ещё есть мама.
В этих словах звучала отчаянная надежда на то, что хоть во сне, хоть ненадолго, дети смогут сохранить светлое воспоминание о своей матери, не познав ещё всю глубину и жестокость этой страшной потери.
Чарльз, проведя долгий и мучительный разговор с Камиллой, медленно направился к комнате Уильяма.
Он остановился перед дверью спальни старшего сына. Рука, сжимавшая холодную дверную ручку, дрожала. Он глубоко вдохнул, пытаясь придать своему лицу хотя бы видимость спокойствия, но это было невозможно. В его глазах отражалась бездонная боль, безжалостная к себе и к своему сыну.
Наконец, он толкнул дверь и вошел. Уильям спал, его лицо, освещенное бледным светом утреннего солнца, выглядело спокойным и безмятежным. Чарльз тихо подошёл к кровати, с трудом сдерживая слезы.
Он сел на край кровати, глядя на спящего сына. Сердце разрывалось от невыносимой боли. ?
Чарльз положил руку на плечо Уильяма, и сын вздрогнул, пробурчав что-то несвязное во сне. Чарльз погладил его волосы, чувствуя, как каждое его движение отзывается острой болью.
— Уильям… мой дорогой…
прошептал Чарльз голосом, сдавленным от слез. Его голосовые связки бунтовали, отказываясь выполнять свою функцию.
Уильям приоткрыл глаза, его лицо было сонным, заспанным. Он взглянул на отца, но ещё не понял чего-то неладного.
— Отец? Мы куда-то едем?
Прошептал он, потирая глаза.
Чарльз не смог сдержать слезы. Они потекли по его лицу, горячие и горькие. Он наклонился ближе к сыну, прижимаясь к нему.
— Твоя мама… погибла
Он резко обнял Уильяма, прижимая к себе, будто пытаясь защитить его от беды, которая обрушилась на них. Но на самом деле Чарльзу было бы больно видеть реакцию сына и он решил предотвратить это.
Он чувствовал как тело Уилла дрожит от шока. Он не кричал, не плакал, просто сидел обмякнув, прижавшись к отцу, ощущая тепло его объятий, как последний остаток безопасности в этом ужасном мире, где больше не было его матери.
Спустя несколько минут, когда шок начал отступать, к Уиллу пришла боль. Не резкая, острая. Тихий всхлип вырвался из него, затем ещё один, и еще. Тихий, глубокий стон, выражение безысходной боли и потерянности. Он продолжал сжимать отца, как будто боялся, что если отпустит его руки, то и сам исчезнет, растворится в этой всепоглощающей пустоте.
Чарльз нашел Милену в её комнате. Если с Уильямом существовала какая-то общая почва понимания, то с Миленой всё было иначе. Она расчёсывала волосы, погруженная в свои мысли. Он не знал, как начать, как произнести эти слова.
Чарльз сел рядом.
— Милена.. кхм, Мили — начал он тихо, его голос звучал хрипло, словно он говорил сквозь песок. Он коснулся её руки, и она дёрнулась, как от ожога. В этот момент он почувствовал, насколько глубока пропасть, которая отделяла его от дочери, которую сам же и создал годами равнодушия и холодности
— Твоя мама погибла ночью. В автокатастрофу
Мили просто сидела, не двигаясь, её взгляд был устремлен вглубь глаз Чарльза. Её лицо.. Это была не пустота, а глухая, бездонная яма отчаяния.
Она не задавала вопросов. И эта неподвижность была страшнее любого крика, страшнее любого рыдания.
Чарльз обнял её, нежно, как никогда прежде. Он чувствовал, как сильно она пытается сдержать свою боль. Он ощущал её холодное, напряжённое тело.
Но он понимал, что эта объятия - лишь жалкие попытки перебросить мост через пропасть.
Чарльз смотрел на плачущую дочь. Он плакал осознания собственной вины. Он пытался заглушить своим горем её боль, принять на себя часть её отчаяния.
Рассказать Гарри оказалось самым трудным.
Десятилетний мальчик, больше всех привязанный к матери, жил в своем собственном мире. Уильям и Милена сидели рядом с Чарльзом, их лица были бледными, глаза покрасневшими от слёз, но они молчали, понимая, что теперь всё зависит от отца.
Гарри спал, сжавшись калачиком под тонким одеялом. Его маленькое лицо, обычно такое живое и озорное, казалось хрупким и беззащитным в свете рассвета. Чарльз смотрел на спящего сына, и его сердце сжималось от невыносимой боли.
Чарльз сел на край кровати, осторожно коснувшись плеча Гарри. Мальчик пробормотал что-то невнятное и приоткрыл глаза. Увидев лицо отца, он сел, потирая глаза.
Чарльз посадил его к себе на колени. Ему нужно было передать самую страшную правду, с максимальной мягкостью.
— Гарри, мой дорогой, - прошептал он, и его голос сорвался, слёзы потекли по щекам. Он вытер их тыльной стороной ладони, стараясь не испугать сына.
—Случилось что-то очень грустное… Твоя мама… Она ушла от нас.
Глаза Гарри широко раскрылись, наполняясь непониманием. Он смотрел на Чарльза, пытаясь понять, что же отец пытается ему сказать.
— Она попала в аварию… и… больше не вернётся.
В этот момент Милена не выдержала, её слёзы снова хлынули потоком, она тихо всхлипывала, прижимаясь к Уильяму. Уильям обнял её как можно крепче, его собственные слёзы текли бесшумно.
Медленно, Гарри начал плакать. Громкий, рыдающий плач, идущий из самой глубины души. Он прижался к Чарльзу, ища утешения в объятиях.
Чарльз крепко обнял Гарри, прижимая к себе. Он не мог утешить его, не мог вернуть ему маму. Он чувствовал себя бессильным.
Три последующих дня были очень тяжёлыми…
Уильям, обычно умён, расчётлив и разговорчив, был подавленным, но старался поддерживать своих младших, чтобы те не чувствовали того же.
Мили была убита горем: она только и делала, что плакала, потом бродила по нескончаемым коридорам Балморала, изредка встречая Гарри, но она провожала его взглядом. Они совсем не разговаривали.
Гарри был особенно подавлен: он не спал, не ел, не разговаривал с кем-то. Он мучил себя теорией, что мама жива, просто прячется где-то от папарацци, от обманов отца, от всего этого. Это было единственное озарение среди всего тумана.
Через два дня были похороны, поэтому все переехали в Букингемский дворец.
Лондон окутывала пелена раннего утра. За окном стояла жара, хотя и был маленький ветерок. Во дворце царила тишина, которая давила на плечи, словно неподъемная ноша. Сегодня был день, когда мир должен был прощаться с принцессой Дианой, но для ее детей это было днем, когда их мир рушился на части.
На кухне, за большим дубовым столом, собралась королевская семья. Лицо Чарльза было бледным и осунувшимся. Он выглядел так, словно сам состарился на несколько лет за последние несколько дней. Во главе стола с ним сидела Елизавета. Филип сидел молча, его взгляд был устремлен в одну точку. А если быть точнее, то на маленького Гарри
Напротив них, сидели трое детей Дианы. Уильям, которому было всего семнадцать, с трудом сдерживал слезы. Его плечи дрожали, и он сжимал кулаки под столом, пытаясь остаться сильным ради своих младших брата и сестры. Мили, с сердцем, наполненным болью, не отрывала взгляда от своей тарелки. Она казалась отрешенной, словно ее душа покинула тело. Ее глаза были красными от слез, которые она выплакала ночью. И, наконец, маленький Гарри, десятилетний мальчик, который все еще не до конца понимал глубину своей потери, смотрел на старших с тревогой.
Тётя Анна, сидела рядом с детьми. Она выглядела усталой, но ее взгляд был наполнен сочувствием. Рядом с ней сидели Зара и Питер. Сегодня они сидел особенно близко к Уэльским, пытаясь своим присутствием хоть немного облегчить их боль.
Завтрак проходил в полной тишине, никто не решался произнести ни слова. Мили отпила чая. Еда совсем не лезла в неё.
Чарльз, наконец, нарушил тишину, его голос звучал хрипло
– Сегодня будет непростой день, дети. Но мы должны быть сильными, ради вашей мамы.
Гарри молчал, его глаза снова наполнились слезами и он заплакал, резко упав в объятия тётушки.
Елизавета, обращаясь к детям, произнесла с тихой твердостью
– Мы все скорбим о вашей матери. Она была особенной женщиной, и мы все ее очень любили.
Анна нежно обняла Гарри, стараясь передать ему хоть немного своего тепла. Питер положил свою руку на его, легонько сжав его пальцы.
Мили стояла перед зеркалом, рассматривая свое отражение. На ней было чёрное платье, простого, но элегантного покроя.
– Черный… подходит мне, - сказала она, рассматривая свое отражение.
— Глупо, - громко выругала она себя. – Она не хотела бы, чтобы ты так себя мучила. Она всегда говорила, чтобы ты была сильной, чтобы ты улыбалась, даже когда тебе тяжело. Но как я могу улыбаться, когда ты ушла, мама? Как я могу жить дальше, когда мой мир рухнул?
В зеркале на нее смотрела то ли мама, то ли она. Ее бледное лицо казалось еще бледнее на фоне черного платья. Она сделала глубокий вдох и выпрямилась, стараясь придать себе уверенности.
– Ты должна быть сильной, Милена Маргарет Роуз, - сказала она себе вслух, ее голос звучал тихо и хрипло. – Ты должна почтить ее память. Ты должна показать миру, что ты - дочь принцессы Дианы, и что ты не сломаешься. Ты выстоишь, ты будешь жить, ты будешь любить.
Она приподняла подбородок и посмотрела на свое отражение с вызовом.
В комнату Гарри вошла Няня Тигги, ее лицо было полным сочувствия. В руках она держала маленький черный костюм, который казался Гарри символом чего-то страшного.
– Гарри, дорогой, пора собираться, - сказала она тихим, успокаивающим голосом. – Нужно одеться. Сегодня важный день.
Гарри взглянул на костюм с отвращением. Он не хотел надевать его, не хотел идти никуда. Он хотел, чтобы все это оказалось сном, страшным кошмаром, от которого можно проснуться и увидеть маму рядом.
– Не хочу, - пробурчал он, отворачиваясь к стене. – Не пойду
Мэри села на край кровати и нежно положила руку на его плечо.
– Мы идем попрощаться с мамой, дорогой, - объяснила она, стараясь говорить мягко и спокойно. – Все хотят попрощаться с ней, сказать ей спасибо.
Гарри нахмурился.
– Но она же не ушла..
Прошептал он, его голос дрожал.
– Она просто прячется, да? От плохих людей, от фотографов. Она скоро вернется, правда?
Мэри сглотнула. Она не знала, как объяснить это этому маленькому мальчику.
– Я знаю, это очень трудно понять, Гарри - сказала она – Она всегда будет с тобой, в твоем сердце.
Гарри молчал, обдумывая ее слова.
– А ей будет там хорошо?
Спросил он, глядя на Мэри
– Там есть ее любимые цветы? Там есть фотографии нас?
–Там есть все, что ей нужно. Но самое главное, она всегда будет помнить о тебе, о Уильяме и о Мили. Вы - ее самые любимые
Гарри все еще колебался, но потом, с тяжелым вздохом, согласился надеть костюм. Мэри помогла ему одеться, заботливо застегивая пуговицы и поправляя воротничок. Он стоял неподвижно, словно кукла, его мысли были где-то далеко.
– Она хотела бы, чтобы ты выглядел хорошо.. Гарри, она всегда говорила, что ты очень красивый мальчик.
Гарри посмотрел на себя в зеркало. Черный костюм казался ему чужим, неудобным. Он чувствовал себя не Гарри, сыном принцессы Дианы, а кем-то другим, кем-то незнакомым.
– Я не хочу быть красивым. Я хочу, чтобы она вернулась.
Мэри обняла его крепко, прижимая к себе. Она знала, что никакие слова не могут утешить его.
В комнате Уильяма царила атмосфера напряженной, сдержанной подготовки. Уильям стоял перед зеркалом, одетый в строгий черный костюм. Он смотрел на свое отражение.
Перед ним стоял старший дворецкий, мистер Гиббс. Он молча поправлял галстук Уильяма.
– Все ли в порядке, Ваше Высочество?
спросил Гиббс тихо, его голос был полон заботы.
Уильям на мгновение отвел взгляд от зеркала и посмотрел на старого слугу.
– Все хорошо, Гиббс - ответил он, стараясь говорить ровно и уверенно. – Просто… трудно.
Гиббс кивнул, понимая, что означают эти слова.
– Я понимаю, Ваше Высочество, - сказал он, – Но я уверен, что вы справитесь. Вы сильный молодой человек, и ваша мать гордилась бы вами.
Уильям усмехнулся, но в его улыбке не было радости.
Гиббс закончил поправлять галстук и сделал шаг назад, оценивая его внешний вид.
– Вы выглядите безупречно, Ваше Высочество - сказал он.
Уильям снова посмотрел в зеркало.
– Что ж, пора
Сказал Уильям, его голос звучал твердо, несмотря на внутреннее смятение.
Спустившись по лестнице, трое детей оказались в просторном холле. Здесь их уже ждали другие члены королевской семьи. Чарльз стоял у камина, посмотрел на приближающихся детей и попытался улыбнуться, но его губы дрогнули.
Все остальные члены семьи так же стояли тут и ждали шествия
Чарльз подошел к детям и обнял их по очереди. Его объятия были крепкими, но они не могли заглушить ту боль, которую он чувствовал сам.
– Вы хорошо держитесь, - сказал он, его голос был хриплым. – Я знаю, как вам тяжело, но сегодня вам стоит подумать о репутации семьи.. пообещайте, что не будете плакать
Уильям кивнул, стараясь говорить ровно. Мили и Гарри молча прижались к отцу.
Зара подошла к ним и коснулась щеки Гарри.
– Сегодня трудный день для всех нас, - сказала она тихо. – Но мы должны быть сильными и почтить память твоей мамы.
Наступил момент, который навсегда запечатлелся в памяти всего мира. Филип, Уильям, граф Спенсер, Гарри и Чарльз, должны были пешком сопровождать гроб Дианы от Букингемского дворца до Вестминстерского аббатства. Это было не просто шествие, а мучительное путешествие сквозь горе и скорбь.
Принц Филипп шёл первый, Он был свёкром, который потерял свою дочь,
Уильям, несмотря на свой юный возраст, шел прямо. Он знал, что сейчас на него смотрит весь мир.
Лицо графа Спесера было мрачным и гневным. Он чувствовал, что Диана была предана королевской семьей, что она не получила должной поддержки и защиты.
Маленькая фигурка Гарри казалась особенно хрупкой и беззащитной на фоне остальных мужчин. Он был всего лишь десятилетним мальчиком, который шёл на шаг вперёд, чтоб быстрее всё это закончить
Рядом с ним шел Чарльз
Он чувствовал на себе взгляды миллионов людей, некоторые из которых выражали сочувствие, другие - осуждение, а третьи - ненависть.
Улицы Лондона были заполнены людьми. Они стояли вдоль дороги, люди рыдали, другие махали цветами и держали в руках фотографии Дианы.
Уильям смотрел в пол и шёл медленно. Он спросил у дедушки
– От чего она плачут? они даже не знали её.
Уилл посмотрел на Филипа. Тот в свою очередь кивнул
– Они плачут не из-за неё, мальчик мой.
Уильям резко повернулся на деда, а тот ответил
– Они плачут из-за тебя, из-за Гарри