Смерть героя

Падение длилось вечность и мгновение одновременно.

Мир сузился до воя ветра в ушах и вздымающейся навстречу чёрной бездны. В последний момент, уже не в силах сдержать инстинкт, грудь сама собой раскрылась в беззвучном крике, выдыхая жизнь, чтобы впустить смерть. Удар о ледяную, неподатливую поверхность озера был не столько болью, сколько абсолютным, оглушающим крахом всего сущего. Кости не закричали — они обратились в пыль. Сознание не погасло — оно разлетелось на миллионы осколков, разбросанных по чёрной воде.

Тишина.

Глубокая, полная, всепоглощающая. Та самая, которой он так жаждал.

---

Луна Лавгуд стояла на Астрономической башне, её большие бледно-серебристые глаза были широко раскрыты, но не от ужаса, а от сосредоточенного внимания. Она наблюдала за Ви́храми уже несколько минут. Огромные, тёмно-синие, почти чёрные существа с развевающимися, как плащ, покровами, кружили над башней с невиданной ранее жадностью. Они обычно появлялись в местах глубокой печали, но сейчас их было так много, и вибрировали они с такой зловещей интенсивностью, что это привлекло её внимание ещё из окна гостиной Когтеврана.

Она увидела, как Гарри сделал шаг вперёд. Не побежала, не закричала. Она просто пошла к лестнице, медленно и методично, как будто шла на встречу, назначенную самой судьбой.

Теперь она смотрела вниз, на тёмный провал, где только что исчез силуэт. Вихри с жутким, беззвучным ликованием ринулись вниз, к точке удара, и начали свой последний танец. Луна спустилась по винтовой лестнице, её босые ноги бесшумно ступали по холодным камням. Она вышла к озеру.

Тело лежало на мелководье у самого берега, неестественно выгнутое, почти скрытое тенью от пристани. Вода вокруг него была спокойна, будто не решалась нарушить покой. Вихри исчезли, совершив свою работу.

Луна подошла и опустилась на колени в ледяную воду, не обращая на холод внимания. Она внимательно изучила его лицо. Оно было странно спокойным. Все морщинки боли, всё напряжение, что копилось годами, — всё разгладилось. Осталась лишь пустая, хрупкая маска того, кем он был. Только сломанные очки, упавшие чуть поодаль, говорили о насилии произошедшего.

Она не плакала. Она не чувствовала горя в привычном смысле. Была глубокая, тяжёлая скорбь о погибшей красивой, одинокой душе, но и странное понимание. Он выбрал тишину. Он ушёл от шума.

«Они заставили тебя услышать столько лжи, что единственной правдой для тебя стала тишина», — прошептала она, её голос прозвучал странно громко в ночной тишине.

Её пальцы аккуратно коснулись его век, закрыв ярко-зелёные глаза, которые больше ничего не увидят. Затем её взгляд упал на берег, где лежала его палочка, выбитая из руки при ударе. Остролист, перо феникса. Луна подняла её. Палочка была тёплой, в её сердцевине ещё слабо пульсировала магия — последние отголоски жизни хозяина, последние вопли протеста против такого конца.

И тут она увидела ещё кое-что. Небольшой, смятый клочок пергамента, застрявший в расщелине камней у воды. Черновик. Слова, написанные тем же изящным, нервным почерком, что она видела на уроках. Луна развернула его и прочла при свете луны.

Она прочла обращение. И её брови почти незаметно приподнялись.

«Интересно, — произнесла она вслух, обращаясь к бездыханному телу. — Ты позвал именно его. Самую большую бурю из всех. Потому что только сама Тьма могла оценить всю глубину этой тишины? Или потому что он был единственным, кто не лгал тебе о своей природе?»

Она аккуратно сложила черновик и сунула его в карман своего разноцветного платья. Затем подняла палочку Гарри и его сломанные очки. Она посмотрела на замок, где в окнах горел свет, где жизнь, не ведающая о случившемся, шла своим чередом. С криком или без — они скоро узнают.

Но Луна не пошла в замок. Она осталась сидеть на берегу, скрестив ноги, глядя на тело Гарри и держа его палочку на коленях, как страж, охраняющий последний покой того, кого мир сломал. Она ждала. Не спасателей. Не профессоров. Она интуитивно ждала чего-то иного. Последствий письма, унесённого совой в ночь.

---

Сова летела, ведомая не адресом, а отчаянной, чёрной магией, вплетённой в чернила. Она летела на боль, на мощь, на родственную пустоту. Она преодолевала расстояния, не ощущая усталости, пока не достигла мрачного, похожего на крепость поместья где-то в северных болотах. Она влетела в открытое окно высокого зала, где царила ледяная тишина, нарушаемая лишь треском огня в камине.

Письмо упало к ногам высокого, худощавого человека в тёмных одеждах, стоявшего спиной к камину и созерцавшего что-то в пламени.

Лорд Волан-де-Морт медленно обернулся. Его змеевидные ноздри дрогнули. Он не чувствовал постороннего присутствия — чувствовал его. Отголосок боли, ярости, безнадёжности, который витал на пергаменте, был как знакомый запах, только в тысячу раз острее и… чище.

Он наклонился, длинными, бледными пальцами с нечеловеческой грацией поднял свёрток. Развернул. И начал читать.

В зале не было ни души, но казалось, будто воздух сгустился и наэлектризовался. Пламя в камине внезапно погасло, затем вспыхнуло с утроенной силой, выбросив столб багрового и зелёного огня. Холодная ярость, что бушевала в нём всегда, сменилась чем-то иным. Чем-то более глубоким и чудовищным.

«…Ты и смерть. И та смерть, что ждёт меня внизу, честнее, чем вся их ложь, именуемая жизнью. Прощай, Том».

Он прочёл эти строки снова. И ещё раз. Красные глаза горели в полумраке, лишённые всякого человеческого выражения. Он не испытывал триумфа. Триумф был сладок. Это было горько. Горько, как пепел, и остро, как лезвие.

Его враг. Его равный. Маленький, назойливый шрам на лице мира, живое доказательство его единственного поражения. Он принадлежал ему. Его ненависти. Его мести. Его планам. Не этим… жалким, ничтожным червям в их уютном замке, которые осмелились…

Они осмелились украсть его смерть. Они осмелились сломать его игрушку раньше времени. Они отняли у него право на финальный акт их вечной дуэли.

Беспримесная, собственническая ярость закипела в его жилах. Она была темнее и страшнее, чем любая ненависть к Дамблдору или страх перед смертью. Это была ярость мастера, у которого украли его шедевр, пусть и неоконченный, пусть и измазанный кровью и болью.

Он сжал пергамент в кулаке, но не порвал его. Магия букв жгла его ладонь, словно клеймо.

«Нет, — прошипел он в абсолютную тишину зала. Голос был тихим, но от него задрожали стёкла в высоких окнах. — Нет. Не так. Не ими».

Он повернулся к мёртвому пеплу в камине и швырнул в него смятый пергамент. Бумага вспыхнула не жёлтым, а ядовито-зелёным пламенем, и в его отблеске лицо Тёмного Лорда казалось высеченным из бледного мрамора, ожившего демона.

Он поднял руку, и из тени у стены мгновенно материализовалась высокая, исхудавшая фигура с лихорадочно блестящими глазами.

— Мой лорд? — прошептала Беллатриса Лестрейндж, дрожа от благоговейного трепета перед его гневом.

— Собирайте всех, — его голос резал воздух, как лезвие. — Здесь. Немедленно. Мы идём в Хогвартс.

Беллатриса замерла, её мозг, затуманенный преданностью, на секунду застопорился.
—В… в Хогвартс? Атака? Но план… защита…

— МЫ ИДЁМ ЗА МОИМ, — прогремел он, и магия хлынула от него волной, от которой Беллатриса отшатнулась, чуть не пав на колени. В его глазах горело нечто такое, чего она никогда не видела — не стратегический расчёт, а одержимость. — Они что-то у меня украли. И я это заберу. Собери. Их. СЕЙЧАС.

Она исчезла с низким поклоном, дрожа от возбуждения и страха.

Волан-де-Морт подошёл к окну, глядя в чёрную ночь, туда, где, как он чувствовал, лежало холодное, разбитое тело мальчика, который осмелился назвать его «Томом» в своём последнем послании.

«Ты думал, что нашёл в смерти избавление от игры, Гарри Поттер, — подумал он, и его тонкие губы изогнулись в гримасе, не имеющей ничего общего с улыбкой. — Но ты ошибся. Ты просто перешёл на мою сторону доски. И я не позволю им выбросить тебя в коробку. Ты мой. И в смерти, и в жизни. Особенно теперь».

Он чувствовал слабый, почти неуловимый отклик через шрам, который уже должен был исчезнуть. Он не исчез. Связь, оказалось, была глубже, чем боль. Она была частью самой ткани их существования. И эта часть теперь зияла пустотой, холодной и неправильной.

Он намеревался эту пустоту заполнить. На своих условиях.