Смерть героя

Тишина после крика — самая громкая вещь на свете.

Казалось, этим криком, что вырвался из его горла на кладбище в Литтл‑Хэнглтон, Гарри разбил не только воздух, но и саму реальность. Осколки её, острые и несовместимые, вонзились в жизнь Хогвартса, и теперь все ходили, пошатываясь, по разрезанному миру. В центре этого хаоса, как всегда, был он.

Гриффиндорская гостиная больше не была крепостью. Она превратилась в зал суда, где судьи — его же однокурсники.

— Снова в центре внимания, да, Поттер? — бросил Дин Томас, отводя глаза, когда Гарри пытался пройти к лестнице. — Хватило тебе славы Кубка, надо было ещё и Диггори подвести?

«Я не подводил его. Я пытался спасти. Мы оба хотели проиграть».

Слова застревали комком в горле, бесполезные и тяжёлые, как свинец. Их всё равно не услышат. Или не захотят услышать.

Рон… Рон смотрел на него так, будто Гарри был призраком, неприятным и навязчивым. Взгляд его скользил мимо, уставший и обиженный. Обиженный на что? На то, что Гарри снова прошёл через ад и выжил? На то, что его имя снова на устах у всех, даже в таком ужасном контексте? Гермиона пыталась быть мостом, её брови были сведены в постоянной тревожной складке.

— Они не понимают, Гарри, — шептала она в библиотеке, пытаясь закрыть его от косых взглядов. — Они напуганы. Им нужен виноватый.

— А я и есть виноватый, — глухо отвечал он, уставившись в строки учебника по защите от тёмных искусств, которые расплывались в мутные пятна. — Он умер из-за меня. Из-за этого проклятого Турнира, в который я не просился.

— Нет! Это был заговор! Ты сам сказал… Он вернулся!

Её шёпот становился почти истеричным. Но даже в её глазах читалось сомнение, усталость от постоянной борьбы, от необходимости верить в невероятное, когда реальность так проста и так удобна: Гарри Поттер, искатель приключений, довёл дело до смерти.

Единственные, кто не избегал его, как чумного, были Фред и Джордж. Но и их шутки теперь отдавали горечью, а в глазах, обычно сверкавших озорством, читалась озабоченность. Джинни краснела и опускала взгляд, когда он проходил мимо, словно он был напоминанием о кошмаре, который она пережила во втором курсе. И этот взгляд ранил почти сильнее, чем открытая враждебность.

А враждебность цвела пышным, ядовитым цветом.

Симус Финниган, когда-то восторженно просивший автограф, теперь был зачинщиком. Его громкий, нарочито-беззаботный голос резал слух:

— Ну что, Поттер, уже решил, кто следующий? Может, объявишь турнир на самое эффектное смертельное представление? Драко было бы интересно, уверен, — крикнул он сегодня вечером, когда Гарри пытался устроиться с учебниками у огня.

Гул одобрительного смешка прокатился по гостиной. Парвати и Лаванда перешёптывались, бросая на него быстрые, осуждающие взгляды. Гарри почувствовал, как горячая волна стыда и ярости подкатила к горлу. Он впился ногтями в ладони, оставив на коже красные полумесяцы.

— Оставь его, Финниган, — пробурчал из угла Найджел, но его голос был слаб, как писк мыши в грохоте водопада. Его мгновенно осадили.

Гарри встал. Книги с грохотом свалились на пол. Он не стал их поднимать. Он просто пошёл прочь, в спину ему били иголки сотен взглядов: презрительных, любопытных, равнодушных.

Коридоры Хогвартса, обычно дававшие хоть какую-то передышку, сегодня были наполнены шепота́ми, которые стихали при его приближении и снова вспыхивали за спиной. Призраки смотрели на него с непривычной холодностью. Даже Плакса Марта, завидев его, не завела своей обычной песни, а просто проплыла мимо, укоризненно качая головой.

На повороте к двору он почти столкнулся с группой слизеринцев. Крэбб и Гойл тупо усмехнулись. Пэнси Паркинсон язвительно кривила губы. Но Драко Малфой, возглавлявший эту кавалькаду, не сказал ничего. Он остановился, его холодные серые глаза, как сканер, окинули Гарри с головы до ног: взъерошенные волосы, бледное, почти прозрачное лицо, тёмные круги под глазами, портфель, волочащийся по полу, как плеть.

Молчание затянулось. Гарри ждал яда, издёвки, очередного «спасибо за то, что избавил мир от пачкуна, Поттер».

Но Малфой лишь слегка приподнял бровь. В его взгляде не было привычного злорадства. Было что-то другое. Холодное, аналитическое, почти… клиническое.
—Смотри-ка, — произнёс Драко наконец, и его голос был низким, без эмоций. — Уже даже твой собственный дом ненавидит тебя, Поттер.
Он сделал паузу,давая словам вонзиться.
—Жалкое зрелище.
И он прошёл мимо,не оглядываясь, увлекая за собой свиту. Его слова повисли в воздухе не как оскорбление, а как констатация ужасающего факта. И в этом была последняя, самая горькая правда.

Жалкое зрелище.

Гарри добрался до гриффиндорской башни. Пароль («Фестрал») был произнесён им беззвучно, губы лишь шевельнулись. Портрет открылся, и на него хлынул шум — смех, споры, жизнь, которая кипела здесь без него. Он застыл на пороге, и на мгновение в гостиной воцарилась пауза. Десятки глаз уставились на него.

И тогда Симус Финниган, пьяный от внимания и собственной храбрости, решил поставить точку.

— О, смотрите! Самоубийца вернулся! — гаркнул он, вставая с кресла. — Что, Поттер, башня не понравилась? Или просто решил проверить, не появилось ли у кого желания составить тебе компанию?

Смертельная тишина. Даже Фред и Джордж онемели, их лица побелели. Гермиона вскрикнула: «Симус!». Рон резко поднял голову, его рот приоткрылся, но ни звука не вырвалось. Он просто смотрел.

Гарри не услышал больше ничего. Звон в ушах заглушил все звуки мира. Он видел только рты, растянутые в ухмылках, глаза, полные презрения и… облегчения. Облегчения от того, что он здесь, живая мишень для их собственного страха и боли.

В этом звоне, в этой тишине внутри шума, откололся последний кусочек того, что держало его на плаву. Осколок надежды, упрямства, веры в то, что всё как-нибудь уладится. Он исчез, растворился, как дым.

Гарри развернулся и вышел. Портрет захлопнулся за его спиной, не заглушив взрыва хохота и возмущенных голосов Гермионы. Но это уже не имело значения.

Ноги сами понесли его вверх, по лестницам, мимо удивлённо пищащих ступеней, мимо сонных портретов. Ветер на Астрономической башне был ледяным, он выл в башенках и арках, завывая о вечности и одиночестве. Гатсфорд-Лейк внизу был чёрной, беззвёздной пропастью.

Здесь было тихо. Здесь не было глаз.

Он стоял на краю, пальцы впились в холодный камень парапета. Мысли, наконец, стихли. Осталась только огромная, всепоглощающая усталость. Усталость от борьбы, от взглядов, от ожидания удара в спину, от необходимости быть символом, когда внутри — лишь пустота, выжженная болью и виной.

Он достал из портфеля пергамент и самочернильное перо. Писать было некому. Дамблдору? Тому, кто снова бросил его в огонь «ради большего блага»? Друзьям, которые отвернулись? Сириусу… Нет. Нельзя. Сириус попытается отомстить. Его снова поймают. Из-за него.

В голове, ясно и холодно, как звёздный свет над головой, возник образ. Не доброе лицо, не утешающие глаза. А красные, как кровь, щелевидные зрачки во властительном, бледном лице. Лице того, кто никогда не лгал о мире. Кто видел его таким, какой он есть — жестоким, несправедливым, раздираемым сильными, попирающим слабых.

Тот понимал. Тот знал цену смерти. И тот… был частью его самого. Через боль в шраме, через палочки-сёстры, через эту странную, чудовищную связь.

Гарри присел на камень, прислонился спиной к парапету, и перо заскользило по пергаменту. Слова лились не рыданиями, а тихим, горьким потоком признания — тому единственному существу во всём мире, которое, как он верил, могло его услышать.

«Ты всегда говорил правду. О жестокости. О силе. О том, что добро — это сказка для слабых. Они все лгут. Они лгут о чести, о дружбе, о свете. Они сломали Седрика, как ненужную игрушку. А теперь ломают меня. Мой дом. Мои друзья. Они отняли всё, даже право на мою собственную боль. Ты отнял бы у меня жизнь — честно, в бою. Они отнимают её по кусочкам, с ухмылкой, называя это справедливостью. Мне надоело быть их символом. Их героем. Их козлом отпущения. Я устал. Я выбираю тишину. Но прежде, чем уйти, я пишу тебе. Потому что ты — единственное реальное, что было в моей жизни. Ты и смерть. И та смерть, что ждёт меня внизу, честнее, чем вся их ложь, именуемая жизнью. Прощай, Том. Возможно, в другом мире мы бы поняли друг друга лучше».

Он не подписался. Подпись была лишней. Тот, кому предназначалось письмо, и так узнает почерк его души.

Гарри аккуратно сложил пергамент, подозвал сову, которая дремала на соседней крыше. Он не привязал письмо. Просто сунул ей в когти.
—Лети, — прошептал он. — Лети туда, откуда исходит боль, похожая на мою.

Сова, будто поняв, беззвучно сорвалась в ночь, унося последние слова Гарри Поттера в бездну.

Он подошёл к краю. Ветер теперь обнимал его, звал за собой. Внизу чёрная гладь озера казалась мягкой, как бархат, обещающей конец шуму, конец боли, конец всему.

Он сделал шаг вперёд, в пустоту.

И на одно последнее мгновение, в падении, прежде чем ветер вырвал из груди последний вздох, ему показалось, что он наконец-то свободен.