4 Глава
Всю зиму старик и мальчик потихоньку притирались характерами, неосознанно выстраивая себе семью – то ли гнездо, то ли логово, иногда думал Гарри. Ночевать ему все равно приходилось у Дурслей: и дед не разрешал у него оставаться, и сам Гарри боялся – не то, что окончательно уйти от родственников, а подставить деда, наверное. Он прекрасно понимал, что, как бы к нему ни относились Дурсли, документально именно они имели права на него. И представив себе однажды разъяренного Вернона с полицией врывающегося в домик в Тупике Прядильщика, Гарри вздрогнул от ужаса. Нет, пока дед Тоби будет его личным секретом. Вот потом, когда он немного подрастет... Он уже спросил старших пацанов, с какого возраста он может потребовать эмансипации у властей – и очень обрадовался, что это можно сделать в четырнадцать-пятнадцать лет.
Но пока Дурсли не подозревали о наполеоновских планах племянника-невидимки. Утренняя рутина для них оставалась неизменной: Гарри вставал, готовил им завтрак, уходил в школу – и пропадал до самого позднего вечера. Вечером он проскальзывал тенью в свой чулан, никому не мешая, ничего не требуя – о нем и не помнилось. Петунья не замечала, что вместо разношенных дадликовых кроссовок племянник носит старомодные кожаные боты, да и его одежка, хоть и поношенная, но все же больше подходит ему по размеру.
А все было просто. Однажды Старый Тоби увидел, как внук шлепает по полу мокрыми носками, внимательно осмотрел матерчатые кроссовки мальчика и покачал головой. Назавтра он поставил перед ним пару кожаных ботинок:
- Они, конечно, старенькие, но зато не протекают. Я их почистил, кое-где подкрасил. Не ходи с мокрыми ногами, понял?
Гарри только кивнул радостно и обнял деда.
Петуньина страсть к чистоте, видно передалась племяннику воздушно-капельным путем. Если он не был занят уроками или не разбирал рецепты настоев из тетради Эйлин, то непременно что-то мыл, оттирал, отскабливал – Тобиас иногда думал, что Гарри проделывает все это машинально, на автомате и сам того не понимает. Но нет – как-то раз он вошел с улицы в грязных башмаках и двинул прямиком на кухню, очень пить хотелось. Внук посмотрел на грязные следы, на деда, тяжело вздохнул и потянулся за мокрой тряпкой. Никогда, наверное, Тобиасу не было так стыдно! Полы он в тот раз перемыл сам – и с тех пор снимал ботинки сразу у дверей.
Как-то сама собой возникла традиция – обедать только вместе. Понятно, Гарри не привык шариться в холодильнике, как Дадли, в поисках чего-нибудь вкусненького. Старому Тоби иногда и прикрикивать приходилось, чтобы впихнуть в тощего заморыша тарелку супа. А однажды, задержавшись на работе, он обнаружил внука спящим на кухне – рядом с миской золотистых оладий, оставленных для Гарри и запиской: «Ешь сам, я задержусь. Дед.» Есть в одиночестве внук так и не научился.
Работы у Тобиаса, по существу не было: перебивался случайными заработками. Кому он нужен – в его-то возрасте, пьющий, больной, чуть что, хватается за бок, где скрежещут камни в желчном пузыре... Но с появлением в его жизни внука он решил, что прежних заработков, может, и хватало на бутылку дешевого джина, а теперь нужны другие деньги, хотя бы на фрукты для ребенка. Вот и бегал с утра по пригороду – где забор подлатать, где кран починить. Руки-то у него всегда росли из правильного места.
Перед пасхальными каникулами табель за второй триместр Гарри принес не тетке Петунии, а деду Тоби. Учителя хвалили мальчика, говорили, наконец-то, мол, он взялся за ум. И если бы он раньше за него взялся, то был бы лучшим учеником в классе. Они просто не знали, что Дурсли перестали его замечать – и самое главное, сравнивать с Дадли. Не то непременно наказали бы за хорошие оценки. Табель дед торжественно прицепил на холодильник, к рисунку. И долго потом, когда Гарри ушел, проклинал Дурслей за тупую бесчувственность – какими каменными сердцами надо было обладать, чтобы лишать мальчишку даже похвалы, пусть и в пользу другого, родного и любимого?
На пасхальных каникулах Гарри впервые всерьез перепугался за здоровье своего деда. Тобиас постригал соседке живую изгородь, и видно, просквозил его обманчивый весенний ветер, да так, что к вечеру старик разогнуться не смог. Гарри прыгал вокруг деда с градусником, грел молоко с медом, подсовывал горячий кирпич под больную спину, а дед только отмахивался, мол, подумаешь, это же просто простуда. Но дышал он хрипло и со свистом и глаза у него были совсем-совсем больные.
- Просто простуда, просто простуда, - ворчанию внук точно научился у деда, копировал, как попугай, - а вот что не просто?
- А не просто – как брюхо схватит, - вдруг серьезно ответил ему дед. – Тогда молиться приходится, чтоб или туда – или сюда, на тот свет или на этом подзадержаться. Уж больно посередке-то неуютно...
Отвары, которые готовила ему Эйлин когда-то здорово помогали. Гарри тоже пытался их варить, и у него даже получалось, но видно, не простые травы были в тех отварах, а чего именно в них не хватало – не знали ни Тобиас, ни сам юный зельевар. В подвале дома Гарри обнаружил закрытую дверь, мимо которой Тобиас проходил, не видя ее – Старый Тоби вспомнил, что Эйлин и Сев варили зелья где-то внизу, может, как раз там, в подвале, - но ни увидеть дверь, о которой толковал ему внук, ни, тем более, открыть ее, ему не удалось. Поэтому свои первые зелья Гарри варил на кухне, в кастрюльке, под дедовым приглядом. Мало ли что – Тоби прекрасно помнил, как у Северуса в детстве что-то внизу взрывалось и иногда испускало такие миазмы, что никакому иприту не сравниться. Может, дело было в неподходящей посуде, а может, действительно, в недостаче нужных трав. Впрочем, Гарри выучил все возможные лекарственные травки, просто помогая местному аптекарю, мистеру Скотту, на каникулах. И в полезности своих отваров нисколько не сомневался. Только вот были они слабенькими на его взгляд.