Тёмное наследие

Холод каменного пола пробирал до костей. Кэтрин, дрожа, с трудом поднялась, опираясь на дрожащие ладони. Ее дыхание было прерывистым, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В воздухе витал запах сырости и чего-то металлического, словно кровь пропитала эти стены много лет назад. Тьма вокруг казалась живой, обволакивающей, и только тусклый свет, исходивший от факела на стене, выхватывал силуэт мужчины, чьи шаги эхом отдавались в пустом помещении. Кэтрин сглотнула, пытаясь унять панику, но страх, словно яд, медленно разливался по венам, сковывая тело. Она чувствовала его взгляд — холодный, пронизывающий, как лезвие.

— Получается, все сны, которые вы посылали мне... — ее голос дрожал, срываясь на хрип, — вы с самого начала знали, кто я?

Она подняла глаза, встретившись с ледяным взглядом Геллерта Гриндевальда. Его фигура, высокая и угловатая, медленно двигалась вокруг нее, словно хищник, загоняющий добычу. Каждый его шаг был размеренным, но в этом спокойствии таилась угроза. Улыбка, кривая и полная презрения, искажала его лицо, а в глазах горела смесь высокомерия и ярости. Он остановился, склонив голову набок, будто разглядывая ее, как диковинный экспонат.

— Можно и на «ты» перейти, Катерина Лестрейндж, не так ли? — его голос был низким, с легкой насмешкой, но в нем чувствовалась сталь. Он сделал шаг ближе, и Кэтрин невольно отшатнулась, хотя отступать было некуда.

— Знаешь, я долго ломал голову, что за знакомая, почти родственная энергия исходила от тебя. Это было как эхо, слабое, но настойчивое. А потом я узнал правду. Изольда, скрывала от меня многое. Мою дочь... — Он замолчал, словно пробуя это слово на вкус, но в его тоне не было ни капли тепла, только холодное равнодушие.

— Если честно, мне было плевать. Валерия, так ведь ее зовут? Она не унаследовала ничего. Ни капли моей силы, ни крупицы моего наследия. Пустышка. Но потом, лет десять назад, я почувствовал это. — Его глаза вспыхнули, а улыбка стала шире, почти безумной. — Магия, моя магия, откликнулась. И я понял: не один, а двое. Близнецы. Ты и твой брат.

Кэтрин замерла. Ее горло сжалось, а в груди нарастал комок ужаса. Она знала, что он говорит правду — эта связь, эта магия, которую она всегда ощущала, но не могла объяснить. Но слышать это от него, от человека, чья тень преследовала ее в кошмарах, было невыносимо. Она сжала кулаки, пытаясь скрыть дрожь, но страх, словно паразит, пожирал ее изнутри.

— Что тебе нужно от меня? — Ее голос был едва слышен, но в нем прозвучала искра вызова, слабая, но отчаянная.

Гриндевальд рассмеялся — резкий, хриплый звук, от которого по спине Кэтрин пробежали мурашки. Он сделал еще один шаг, сокращая расстояние между ними, и теперь она могла видеть каждую черточку его лица: морщины, резкие скулы, глаза, в которых не было ничего человеческого.

— Ваша магия, Катерина. Твоя и твоего брата. — Он произнес это так, будто это было само собой разумеющимся, будто ее жизнь, ее сущность принадлежали ему по праву.

— Зачем? — Кэтрин выпрямилась, несмотря на страх, который цепкими лапами сдавливал ее сердце. Она не хотела показывать слабость, но голос предательски дрогнул.

Гриндевальд резко остановился, его улыбка исчезла, сменившись гримасой раздражения. Его глаза сузились, и в них вспыхнула злость — не яркая, не горячая, а холодная, расчетливая, как у человека, привыкшего к абсолютной власти.

— Ты задаешь слишком много вопросов, — процедил он, и в его голосе послышалась угроза. — Тебе не говорили, что ты слишком любопытна? Я не люблю, когда люди суют нос туда, куда не следует.

Он резко повернулся к ней, и в тот же момент его палочка взметнулась в воздух. Кэтрин не успела среагировать. Вспышка яркого света ослепила ее, и в следующую секунду боль, словно раскаленный клинок, пронзила ее тело. Она рухнула на каменный пол, ее крик эхом разнесся по комнате. Боль была всепоглощающей — она чувствовала, как каждая клетка ее тела горит, как будто кто-то выжигал ее изнутри. Кэтрин сжалась, прижимая руки к груди, пытаясь вдохнуть, но воздух казался раскаленным.

— Ты не получишь нашей магии, — прохрипела она, корчась от боли. Ее голос был слабым, но в нем звучала непреклонность. — Будь уверен... для ритуала нужно добровольное согласие. И моего брата здесь нет, если ты не заметил.

Гриндевальд наклонился к ней, его лицо оказалось так близко, что она почувствовала его дыхание — холодное, как зимний ветер. Его улыбка вернулась, но теперь она была еще более зловещей, почти дьявольской.

— О, Катерина, ты права. Без вашего согласия ритуал не провести. Но... — Он выпрямился, небрежно крутя палочку в пальцах. — Я могу сделать так, что ты сама умолишь меня остановиться. А твой брат, Алек, верно? — Он сделал паузу, наслаждаясь ее реакцией. — Я найду его. Через тебя. Знаешь, у близнецов есть особая связь, магическая нить, которая связывает ваши души. Я войду в твою голову, и через тебя я доберусь до него.

Кэтрин сжала зубы, ее тело все еще дрожало от боли, но она заставила себя поднять взгляд. Она знала, что он не блефует. Она чувствовала эту связь с Алеком всю свою жизнь — неясное, но постоянное присутствие, которое давало ей силы. Но мысль о том, что Гриндевальд может использовать это против них, наполнила ее новым ужасом.

— Ты не сможешь, — прошептала она, но голос ее дрожал. — Я... я окклюмент. Моя защита...

— Окклюмент? — Гриндевальд рассмеялся, и этот смех был полон презрения. — О, милая, ты думаешь, твои жалкие барьеры остановят меня? Я ломал разумы куда сильнее твоего.

Он поднял палочку, и Кэтрин инстинктивно вжалась в пол, готовясь к новой волне боли. Ее сердце бешено колотилось, страх и отчаяние боролись с остатками решимости. Она знала, что не сможет долго сопротивляться, но мысль о том, что он доберется до Алека, заставляла ее цепляться за последние крупицы сил.

— Круцио! — выкрикнул Гриндевальд, и его голос, полный злобы, разрезал тишину.

Комната наполнилась криками Кэтрин. Боль была невыносимой, как будто тысячи игл впивались в ее тело, разрывая мышцы, нервы, саму ее душу. Она пыталась зажмуриться, сжать зубы, но крик вырывался сам собой, дикий, полный агонии. Ее тело извивалось на холодном полу, а разум балансировал на грани, угрожая провалиться в пустоту. Но даже сквозь пелену боли она цеплялась за одну мысль: «Я не дам ему победить. Не дам».

Гриндевальд смотрел на нее, его глаза горели удовлетворением. Он не торопился, наслаждаясь каждым ее стоном, каждым мгновением ее страданий. Его злость, холодная и расчетливая, питалась ее болью, и он знал, что время на его стороне.

— Согласишься, Катерина, — тихо сказал он, почти шепотом, но его голос пробивался сквозь ее крики. — Рано или поздно ты скажешь «да».

***

В комнате девушек царила гнетущая тишина. Свет от камина в углу отбрасывал длинные тени на стены, но тепло не могло прогнать холод, который поселился в сердцах Литы и Элины. Они сидели на краю кровати, переглядываясь, словно надеясь, что молчание само по себе даст ответы. Кэтрин, их третья подруга, не появлялась весь вечер, и каждая минута ее отсутствия усиливала тревогу, которая, как ядовитый плющ, опутывала их мысли.

Лита нервно теребила край мантии. Ее лицо, обычно сияющее дерзкой энергией, теперь было бледным, а губы сжались в тонкую линию. Она первой нарушила тишину, ее голос дрожал, выдавая страх, который она пыталась скрыть.

— Куда Кэт могла пропасть? — тихо спросила она, глядя в пустоту. — Это не похоже на нее. Она всегда говорит, если задерживается.

Элина, сидящая напротив, подтянула колени к груди. Ее голубые глаза, обычно ясные и спокойные, теперь были затуманены беспокойством. Светлые волосы спадали на лицо, но она даже не пыталась их убрать, погруженная в свои мысли. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять нарастающую панику.

— Я не знаю, Лита. После уроков я ее не видела. Может, Алек знает? — Ее голос был мягким, но в нем чувствовалась дрожь. — Мое сердце не на месте. Что-то не так, я чувствую.

Лита кивнула, ее пальцы сжались в кулаки. Она резко встала, словно приняв решение, и посмотрела на Элину.

— Пойдем. Надо найти Алека. Если кто и знает, где Кэтрин, то это он.

Элина молча поднялась, и девушки быстро покинули спальню, их шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Гостиная Слизерина была почти пуста — лишь пара слизеринцев шепталась в углу. Алека там не оказалось, и Лита, не теряя времени, решительно направилась к мужской спальне. Элина следовала за ней, ее сердце колотилось, а в голове крутились худшие сценарии. Она пыталась убедить себя, что Кэтрин просто засиделась в библиотеке, но интуиция кричала об обратном.

Дойдя до двери мужской спальни, Лита постучала, ее кулак ударил по дереву с такой силой, что звук эхом разнесся по коридору. Дверь распахнулась, и на пороге появился Абраксас Малфой. Его волосы были слегка растрепаны, а серые глаза, обычно холодные и надменные, смягчились, когда он увидел Литу. Но, заметив ее напряженное лицо и стоящую рядом Элину, он нахмурился, в его взгляде мелькнула тревога.

— Лита, милая, что случилось? — спросил он, шагнув к ней. Его голос был мягким, но в нем чувствовалась искренняя озабоченность.

— Алек в своей комнате? — Лита пропустила его вопрос, ее тон был резким, почти требовательным.

Абраксас кивнул, отступая в сторону и шире открывая дверь.

— Да, он здесь. Заходите.

Девушки вошли в комнату, и их взгляды тут же нашли Алека Лестрейнджа. Он сидел на своей кровати, листая какой-то старый учебник, но его поза была напряженной, словно он сам не мог сосредоточиться. Рядом, у окна, стоял Теодор Нотт, лениво глядя на темный двор Хогвартса. Увидев девушек, Алек отложил книгу и поднялся, его темные глаза внимательно оглядели их. В его взгляде мелькнула тень беспокойства, будто он уже чувствовал, что что-то не так.

— Что случилось, Лита? — спросил он, его голос был спокойным, но в нем чувствовалась настороженность.

Элина шагнула вперед, ее руки нервно сцепились перед собой.

— Ты не видел Кэтрин? — Ее голос дрожал, выдавая страх. — Мы не видели ее после уроков. Уже пять часов прошло, и... мы волнуемся.

Алек нахмурился, его брови сдвинулись, а пальцы невольно сжались в кулаки. Он покачал головой, но в его глазах мелькнула искра тревоги.

— Нет, я уверен, с ней все в порядке, — сказал он, но его тон был не таким уверенным, как он хотел бы. — Наверное, опять засиделась в библиотеке. Вы же знаете, как она любит там пропадать.

Лита резко вскинула голову, ее зеленые глаза вспыхнули раздражением.

— В том-то и дело, Алек! Мы обыскали всю библиотеку в первую очередь. Ее там нет! — Она сделала шаг ближе, ее голос стал громче. — Мы волнуемся, понимаешь?

Абраксас, стоявший рядом, заметил, как Лита дрожит, и мягко положил руку ей на плечо, пытаясь успокоить. Его прикосновение было теплым, но Лита едва ли это заметила, ее взгляд был прикован к Алеку.

— Может, она с тем гриффиндорцем, Флимонтом? — предположил Алек, но его голос звучал неуверенно. — Они же вроде сдружились.

Лита фыркнула, ее терпение лопнуло.

— Алек, ты думаешь, мы не спрашивали у него? — Она почти кричала, ее голос дрожал от смеси страха и злости. — Мы думали, она с тобой! Или что ты хотя бы ее видел!

Алек провел рукой по волосам, его движения были резкими, нервными. Его лицо, обычно спокойное и сдержанное, теперь отражало нарастающую панику. Он начал мерить шаги по комнате, его дыхание стало тяжелее.

— Тогда я не знаю, — пробормотал он, его голос стал тише, но в нем чувствовалась буря эмоций. — Где она еще может быть? Я без понятия...

В этот момент дверь комнаты с грохотом распахнулась, и на пороге появился Том Реддл. Его высокая фигура, как всегда, излучала ауру власти и контроля. Черные волосы были идеально уложены, а темные глаза обвели комнату, оценивая ситуацию. Увидев столько людей, он приподнял бровь, и его губы изогнулись в едва заметной, но холодной улыбке.

— Что тут происходит? — Его голос был ровным, но в нем чувствовалась скрытая угроза, от которой у Литы и Элины по спине пробежали мурашки.

Алек замер, его взгляд встретился с взглядом Реддла. Он слегка запнулся, но быстро взял себя в руки.

— Т... Том, ты случайно не видел Кэтрин? — спросил он, стараясь звучать спокойно, но его голос предательски дрогнул.

Реддл склонил голову набок, его глаза сузились, изучая Алека. Он медленно шагнул в комнату, и воздух, казалось, стал тяжелее.

— Нет, — ответил он, его голос был холодным, как лед. — В последний раз я видел ее, когда она направлялась к Хогсмиду.

— К Хогсмиду? — Алек побледнел, его глаза расширились от ужаса. — Черт, нет, нет... — Он начал нервно ходить по комнате, его движения стали хаотичными, а пальцы снова запутались в волосах. — Это плохо. Это очень плохо.

— Алек, да что такое? — подал голос Теодор Нотт, оторвавшись от окна. Его тон был настороженным, но в нем чувствовалась легкая насмешка, как будто он не до конца воспринимал ситуацию всерьез.

Алек резко остановился, его грудь тяжело вздымалась. Он схватил мантию, висевшую на спинке стула, и бросился к двери, но путь ему преградил Реддл. Том стоял неподвижно, его взгляд был тяжелым, почти осязаемым.

— Том, дай пройти, — прорычал Алек, его голос дрожал от отчаяния. — Мне срочно надо в Хогсмид.

Реддл не сдвинулся с места. Его глаза, темные и непроницаемые, впились в Алека, и в его голосе зазвучала ледяная требовательность.

— Для начала объясни, что такого? — Его тон был таким, что Лита невольно сжалась, а Элина отступила на шаг назад, чувствуя, как холод пробирает ее до костей.

Алек стиснул зубы, его лицо исказилось от внутреннего конфликта. Он глубоко выдохнул, пытаясь взять себя в руки, но страх за сестру пересиливал все.

— Я не могу сказать... — начал он, но Реддл перебил его.

— Лестрейндж, — голос Тома стал еще холоднее, почти угрожающим. — Не советую выводить меня из себя. Ты знаешь последствия.

Алек сжал кулаки так, что костяшки побелели. Его взгляд метнулся к Лите и Элине, затем обратно к Реддлу. Он знал, что не может рассказать всей правды, но у него не было выбора.

— Я боюсь, что ее могли схватить последователи Гриндевальда, — выдохнул он, его голос был полон отчаяния. — Я не уверен, но мое чутье... оно подсказывает мне. Мне нужно в Хогсмид. Вдруг там есть какая-то подсказка.

Все в комнате, кроме Литы и Элины, посмотрели на него с недоумением. Лита сжала губы, ее глаза наполнились страхом — она знала, что связывает Кэтрин и Гриндевальда. Элина, стоя рядом, нервно теребила рукав мантии, ее лицо было бледнее обычного.

— Гриндевальд? — Абраксас нахмурился, его голос был полон недоверия. — Боюсь спросить, но зачем ему Кэтрин?

Алек покачал головой, его взгляд был тяжелым.

— Я не могу сказать. Но могу сказать одно: она перешла ему дорогу.

Теодор Нотт фыркнул, скрестив руки на груди.

— Если Кэтрин перешла дорогу Гриндевальду, то на данный момент она уже не в живых, — бросил он, его тон был резким, почти равнодушным.

Алек замер, а затем, словно молния, метнулся к Нотту. Его глаза пылали яростью, смешанной с отчаянием. Он схватил Теодора за плечи, его пальцы впились в ткань мантии, и, глядя прямо в глаза, прорычал:

— Не смей! Слышишь, не смей так говорить про мою сестру! — Его голос дрожал, но в нем была такая сила, что Нотт невольно отшатнулся. — Она жива. Это Кэтрин. Ты же ее знаешь, она не сдастся просто так.

Алек отпустил Нотта и отступил, его грудь тяжело вздымалась. Он отвернулся, его взгляд упал на пол, и в его голосе послышалась тоска.

— Я чувствую ее. Она жива. Мы же близнецы, — тихо добавил он, и в его словах была такая убежденность, что даже Реддл на мгновение замолчал, наблюдая за ним.

Лита и Элина переглянулись, их лица были полны страха и решимости. Они знали, что Алек не ошибается. Связь между близнецами была их силой, но теперь она могла стать их слабостью. Атмосфера в комнате накалилась до предела, и каждый чувствовал, что время уходит.

***

Кэтрин лежала на холодном, грязном полу темницы, ее тело дрожало от изнеможения. Каменные плиты под ней были влажными, пропитанными сыростью и чем-то, что пахло гнилью и застарелой кровью. Воздух в темнице был тяжелым, спертым, с резким запахом плесени, смешанным с металлическим привкусом, который, казалось, въелся в стены. Где-то в темноте раздался шорох — маленькие когти царапнули по камню, и Кэтрин вздрогнула, представив, как мышь пробежала где-то рядом. Ее глаза, покрасневшие от боли и слез, едва различали очертания окружающей тьмы. Слезы, застывшие в уголках глаз, оставляли соленые дорожки на ее грязном лице, смешиваясь с пылью и кровью.

Боль пронизывала каждую клетку ее тела. Заклинания Гриндевальда, безжалостные и темные, оставили после себя не только физические раны, но и что-то хуже — ощущение, будто ее душа была разорвана на куски. Ее мантия, когда-то аккуратная и черная, теперь висела лохмотьями, пропитанная грязью и кровью. Волосы, спутанные и слипшиеся, прилипали к ее лицу, а голова раскалывалась от невыносимой боли, словно кто-то бил по черепу молотом. Она пыталась дышать ровно, но каждый вдох отдавался острой болью в ребрах, а каждый выдох был хриплым, слабым. Кэтрин никогда не испытывала ничего подобного — эта боль была не просто физической, она словно медленно высасывала из нее жизнь, оставляя лишь пустую оболочку.

Она потеряла сознание после очередной волны заклинаний Гриндевальда, и, судя по всему, ее притащили сюда, в эту темницу, где свет едва пробивался сквозь узкую щель под потолком. Кэтрин не знала, сколько прошло времени — часы, дни? Время слилось в бесконечный кошмар, где боль и страх были единственными константами. Мысль о том, что она может умереть в этой клетке, в одиночестве, без надежды на спасение, сжимала ее сердце ледяными когтями. Она чувствовала себя беспомощной, сломленной, но где-то в глубине души теплилась искра сопротивления, слабая, но упрямая.

Внезапно тишину разорвал скрип ржавых петель. Дверь темницы со скрежетом отворилась, и в проеме появилась фигура. Кэтрин с трудом приподняла голову, ее глаза, мутные от боли, попытались сфокусироваться. Вошла женщина, высокая и статная, с длинными темными волосами, убранными в тугую косу. В ее руках была миска, от которой исходил слабый запах чего-то, что с натяжкой можно было назвать едой. Свет факела, который она несла, осветил ее лицо, и Кэтрин замерла. Это была Винда Розье — тетя Литы, та самая Винда, которая предала свою семью и перешла на сторону Гриндевальда. Ее черты, холодные и резкие, были знакомы Кэтрин по рассказам Литы, но теперь в них не было и следа родственного тепла — только жестокая решимость.

— Ешь, — бросила Винда, ее голос был холодным, как зимний ветер, и таким же резким. Она поставила миску на пол рядом с Кэтрин, но в ее движении не было ни капли заботы — только равнодушие.

Кэтрин даже не взглянула на миску. Ее желудок сжался от голода, но мысль о том, чтобы принять что-то от Винды, вызывала отвращение. Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от реальности, от этой женщины, от всего этого кошмара. Ее дыхание было слабым, прерывистым, и каждая попытка пошевелиться отзывалась новой вспышкой боли.

Винда скрестила руки на груди, ее губы изогнулись в тонкой, почти насмешливой улыбке. Она наклонилась чуть ближе, ее глаза, темные и холодные, изучали Кэтрин с любопытством, как ученый изучает подопытное животное.

— Как хочешь, дорогуша, — сказала она, ее голос был пропитан ядовитой сладостью. — Но ты здесь надолго. Такими темпами ты не выйдешь отсюда. Умрешь от голода, или, может, от чего похуже. — Она сделала паузу, словно наслаждаясь беспомощностью Кэтрин. — Сдайся ему. Это твой единственный шанс. Поверь, Гриндевальд не из тех, кто любит ждать. Согласишься — и тебе будет легче. Может, он даже оставит тебя в живых.

Кэтрин сжала зубы, ее пальцы вцепились в грязный пол, царапая камни. Боль в теле была невыносимой, но слова Винды разожгли в ней искру гнева. Она открыла глаза и, собрав остатки сил, посмотрела прямо на женщину. Ее голос, хриплый и слабый, был едва слышен, но в нем звучала непреклонность.

— Никогда, — прошептала она, вложив в это слово всю свою решимость. — Я скорее умру здесь, чем сдамся ему.

Винда выпрямилась, ее улыбка стала шире, но в ней не было тепла — только холодное удовлетворение, как у хищника, который знает, что добыча в ловушке. Она покачала головой, будто Кэтрин была ребенком, упрямство которого ее забавляло.

— О, милая, ты такая упрямая, — сказала она, и в ее голосе мелькнула тень презрения. — Но это не спасет тебя. Гриндевальд всегда получает то, что хочет. Всегда. И ты не станешь исключением. Подумай об этом, пока у тебя еще есть время. — Она сделала шаг назад, ее взгляд скользнул по жалкой фигуре Кэтрин, лежащей на полу. — Ешь или не ешь, мне плевать. Но чем дольше ты сопротивляешься, тем хуже тебе будет.

Кэтрин не ответила. Она закрыла глаза, ее тело сотрясала дрожь, но не от холода, а от смеси боли и отчаяния. Она слышала, как Розье повернулась, как ее шаги затихли, как дверь темницы с лязгом закрылась, оставляя ее в одиночестве. Миска с едой осталась стоять на полу, но Кэтрин не прикоснулась к ней. Голод, боль, страх — все это было ничто по сравнению с ее решимостью не дать Гриндевальду победить. Она подумала об Алеке, о его тепле, о их связи, которая всегда давала ей силы. «Он найдет меня, — шептала она себе, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг. — Он почувствует. Он всегда чувствует».

Но в темноте темницы эта надежда казалась такой хрупкой, такой далекой. Боль снова накрыла ее, как волна, и Кэтрин сжалась на полу, ее тихие всхлипы растворились в тишине.

Где-то в углу послышался шорох — мышь или крыса, скользнувшая по камням, и Кэтрин вздрогнула, ее сердце сжалось от внезапного страха. Она не боялась мелких тварей, но каждый звук в этой темнице казался предвестником новой угрозы. Ее глаза, покрасневшие от слез и боли, медленно привыкали к полумраку, но каждый взгляд на окружающее пространство лишь усиливал чувство безысходности.

Ее взгляд упал на миску, которую оставила Винда Розье. Грубая глиняная посудина была треснутой, с острым осколком, отколовшимся от края. Еда внутри — какая-то серая, вязкая масса — выглядела отвратительно, и Кэтрин, несмотря на голод, не могла заставить себя прикоснуться к ней. Но осколок... он привлек ее внимание. Она замерла, ее дыхание стало чуть глубже, а в груди зажглась слабая искра решимости.

Кэтрин с трудом приподнялась, опираясь на дрожащие руки. Каждый мускул протестовал, боль пронзала тело, но она стиснула зубы, заставляя себя двигаться. Ее пальцы, липкие от крови и грязи, сомкнулись на осколке миски. Он был холодным, острым, и на мгновение Кэтрин представила, как использует его как оружие. Но против Гриндевальда

этот осколок был бесполезен. Нет, она должна была использовать его иначе. Ее взгляд скользнул по стенам темницы, покрытым пятнами мха и лишайника, которые цеплялись за влажные камни. В ее голове, затуманенной болью, начала формироваться идея — неясная, отчаянная, но единственная.

Она знала, что ее связь с Гриндевальдом, ее темное наследие, было не только проклятием, но и силой. И сейчас, в этой клетке, она должна была ухватиться за любую возможность.

Кэтрин подползла к стене, ее колени скользили по грязному полу. Она подняла осколок и начала соскребать мох и лишайник, цепляясь за каждый клочок. Ее руки дрожали, пальцы кровоточили от грубой работы, но она продолжала, игнорируя боль. Мох был влажным, с резким землистым запахом, а лишайник крошился под ее пальцами, оставляя зеленовато-серый порошок. Она собирала все в миску, ее движения были медленными, но упорными.

Затем она заметила капли воды, конденсирующиеся на стенах. Они стекали по камням, собираясь в крошечные лужицы. Кэтрин подставила ладонь, собирая влагу, ее пальцы дрожали от холода и слабости. Вода была холодной, с привкусом плесени, но это было все, что у нее было. Она вылила собранные капли в миску, смешивая их с мхом и лишайником. Смесь выглядела отвратительно — вязкая, зеленовато-коричневая, с комками грязи. Но Кэтрин знала, что этого недостаточно. Ей нужна была искра, что-то, что свяжет эту смесь с ее магией, с ее сутью.

Ее взгляд упал на собственные руки, покрытые засохшей кровью. Раны от Круцио все еще сочились, оставляя красные пятна на коже. Кэтрин замерла, ее сердце бешено заколотилось.

– Моя кровь, — подумала она, и страх смешался с возбуждением. — В ней моя магия. Она знала, что это рискованно, что это темная тропа, но выбора не было. Она поднесла осколок к одной из ран на предплечье и, стиснув зубы, надавила. Боль была резкой, почти ослепляющей, но Кэтрин не остановилась. Кровь потекла по коже, собираясь в ладони, и она осторожно добавила несколько капель в миску.

Ее руки дрожали, пока она смешивала содержимое. Это не было зельем в классическом смысле — не было котла, не было точных пропорций, не было заклинаний. Это была магия отчаяния, интуитивная, дикая, подпитанная ее наследием и волей к жизни. Ее пальцы месили смесь, превращая ее в густую, липкую пасту, от которой исходил странный, землистый запах с металлическим оттенком крови. Кэтрин чувствовала, как ее магия откликается — слабая, но живая, как тонкая нить, связывающая ее с чем-то большим, чем эта темница.

Она поднесла пасту к губам, ее желудок сжался от отвращения, но она заставила себя проглотить. Вкус был отвратительным — горьким, с привкусом грязи и крови, но через мгновение она почувствовала, как тепло разливается по телу. Боль, которая терзала ее, отступила, став приглушенной, словно кто-то накинул на нее тонкую вуаль. Ее разум, затуманенный усталостью и страхом, прояснился, и она ощутила прилив сил — не мощный, не устойчивый, но достаточно, чтобы вдохнуть в нее надежду. Ее магия, дремавшая под гнетом боли, заискрилась, как слабый огонек в темноте.

Кэтрин сжала кулаки, ее дыхание стало ровнее. Она посмотрела на стены темницы, но теперь они не казались ей просто тюрьмой. Это был ее арсенал, ее поле боя. Она знала, что эффект пасты будет кратковременным, что боль вернется, но эти несколько минут ясности и силы дали ей то, чего она была лишена — шанс.

Но страх все еще был с ней, холодный и липкий, как тени в углах. Она знала, что Гриндевальд вернется, что Винда не оставит ее в покое. Время работало против нее, но теперь у нее было оружие — ее собственная магия, ее воля, ее кровь. Кэтрин сжала осколок миски в руке, ее пальцы дрожали, но в ее глазах загорелась искра решимости.

Кэтрин сидела в углу темницы, прижавшись спиной к холодной, влажной стене. Она ненавидела эту клетку, ненавидела каждый звук, каждый запах, но больше всего она ненавидела чувство беспомощности, которое, как яд, медленно отравляло ее разум.

Ее глаза, покрасневшие от слез и боли, были прикованы к двери темницы — ржавой, тяжелой, с грубыми железными петлями, которые скрипели при каждом открытии. Она знала, что у нее есть только один шанс. Один. Если она ошибется, если замешкается, Гриндевальд или его последователи не дадут ей второго. Ее пальцы, липкие от засохшей крови, сжимали осколок миски, который она спрятала в складках изорванной мантии. Паста, которую она создала из мха, лишайника и собственной крови, дала ей кратковременный прилив сил, но эффект уже угасал. Боль возвращалась, словно волна, готовая поглотить ее, а вместе с ней нарастал страх — холодный, липкий, сковывающий.

– Я не могу здесь умереть, — шептала она себе, но голос в ее голове дрожал.

Кэтрин знала, что скоро придет страж. Винда Розье уже приносила еду, и, судя по всему, это было частью их плана — держать ее в живых, но слабой, сломленной, готовой сдаться. Она не могла позволить себе стать их марионеткой. Ее сердце колотилось так сильно, что казалось, оно разорвет грудную клетку. Каждый звук за дверью — шаги, отдаленные голоса, скрип половиц — заставлял ее замирать, напрягая каждый нерв. Она представляла, как страж войдет, как поставит миску на пол, как, возможно, наклонится, чтобы проверить, жива ли она. Это был ее момент. Ее единственный шанс.

Кэтрин сжала осколок сильнее, ее пальцы дрожали, а ногти впились в ладонь, оставляя новые царапины. Она мысленно повторяла план: притвориться слабой, почти мертвой, заманить стража ближе, а затем...

Скрип петель разорвал тишину, и Кэтрин замерла, ее дыхание стало поверхностным, почти неслышным. Она медленно опустилась на пол, свернувшись в комок, притворяясь еще более слабой, чем была на самом деле. Ее глаза были полузакрыты, ресницы дрожали, а губы едва шевелились, имитируя слабое дыхание. Сердце бешено колотилось, но она заставила себя лежать неподвижно, несмотря на страх, который, как ледяная рука, сжимал ее горло.

Дверь со скрежетом отворилась, и в темницу вошел страж. Это был мужчина, высокий, с грубыми чертами лица, одетый в темную мантию с эмблемой Гриндевальда — знаком, который Кэтрин уже ненавидела всей душой. В его руках была миска с той же серой, отвратительной массой, что приносила Винда. Его шаги были тяжелыми, уверенными, но в его взгляде мелькнула тень пренебрежения, когда он посмотрел на Кэтрин. Она почувствовала, как страх сдавил ее грудь, но заставила себя оставаться неподвижной, ее тело было расслабленным, почти безжизненным.

— Все еще жива? — пробормотал страж, его голос был грубым, с легкой насмешкой. Он сделал шаг ближе, поставив миску на пол. — Ешь, если хочешь протянуть подольше.

Кэтрин не ответила. Она едва дышала, ее глаза были приоткрыты ровно настолько, чтобы следить за ним. Он нахмурился, явно ожидая какой-то реакции, и шагнул еще ближе. «Сейчас, — подумала она, ее сердце готово было выскочить из груди. — Сейчас или никогда». Страж наклонился, его лицо оказалось всего в паре футов от нее, и Кэтрин почувствовала запах табака и пота, исходящий от него. Его глаза сузились, когда он всматривался в нее, пытаясь понять, жива ли она.

В этот момент Кэтрин собрала все оставшиеся силы. Ее губы шевельнулись, и она прошептала, едва слышно, но с отчаянной решимостью:

— Обскуро!

Заклинание, слабое, но точное, вырвалось из нее, как искра. Невидимая волна магии ударила стража прямо в лицо, и его глаза мгновенно затянула черная пелена. Он вскрикнул, его голос был полон паники, и отшатнулся, размахивая руками, пытаясь нащупать пространство вокруг себя.

— Что за...?! — заорал он, спотыкаясь и врезаясь в стену. Его палочка выпала из руки, звякнув о каменный пол.

Кэтрин не стала ждать. Она рванулась вперед, игнорируя боль, которая пронзила ее тело, как раскаленный клинок. Ее ноги подгибались, но адреналин и страх гнали ее вперед. Она выскользнула за дверь, ее сердце колотилось так громко, что заглушало все звуки. Темница осталась позади, но она знала, что это только начало. Здание было полно последователей Гриндевальда — она слышала их голоса, отдаленные, но угрожающие, эхом разносившиеся по коридорам.

Коридор был узким, темным, с грубыми каменными стенами, освещенными редкими факелами. Кэтрин прижалась к стене, ее дыхание было прерывистым, а страх, словно ледяной змей, обвивал ее сердце. Она слышала шаги — тяжелые, быстрые, приближающиеся.

Она метнулась в боковой проход, ее босые ноги скользили по холодному полу, а изорванная мантия цеплялась за выступы. Она нашла нишу за старым гобеленом, пропахшим пылью, и вжалась в нее, затаив дыхание. Ее руки дрожали, кровь из ран стекала по пальцам, но она сжала осколок миски, готовясь защищаться, если придется.

Голоса становились громче — двое магов, переговариваясь, прошли мимо. Их слова были резкими, полными раздражения.

— Она не могла далеко уйти, — прорычал один. — Проверьте все коридоры!

Кэтрин зажмурилась, ее тело сотрясала дрожь. Она чувствовала, как страх сжимает ее легкие, но заставила себя сосредоточиться.

Она дождалась, пока шаги затихнут, и выскользнула из укрытия, двигаясь так быстро, как позволяло ее измученное тело. Коридоры сменялись один за другим, каждый казался бесконечным лабиринтом, но впереди она заметила слабый свет — выход.

Дверь на улицу была тяжелой, деревянной, но не запертой. Лестрейндж толкнула ее, и холодный ночной воздух ударил ей в лицо, как пощечина. Она выбежала наружу, ее босые ноги утопали в мокрой траве, а сердце бешено колотилось от смеси страха и надежды. Здание осталось позади — мрачное, каменное, окруженное высоким забором, но лес был рядом. Темные силуэты деревьев манили ее, обещая укрытие. Она побежала, спотыкаясь, падая, но каждый раз заставляя себя подниматься. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, но она не останавливалась. Голоса позади становились громче — крики, приказы, звук заклинаний, разрывающих воздух.

Девушка нырнула в густые заросли, ее дыхание было хриплым, а легкие горели. Она упала на колени, ее руки вцепились в землю, покрытую мхом и опавшими листьями. Она знала, что преследователи близко, но лес давал ей шанс. Она закрыла глаза, сосредоточилась, чувствуя, как магия, слабая, но все еще живая, пульсирует в ее крови. Сжав кулаки, она шепнула:

— Аппарейт.

Мир вокруг закружился, и в следующее мгновение темница, здание, лес — все исчезло. Кэтрин почувствовала, как ее тело сжалось, а затем вырвалось в пустоту. Она трансгрессировала, оставив позади кошмар, но страх все еще цеплялся за нее, как тень. Она знала, что это не конец.